- Что ж, думаю, мы сумеем найти для вас достойную добычу. Если вы не прочь отправиться на крупного зверя, который сам может в вас выстрелить из засады.

В таком или примерно таком духе состоялся наш разговор. Давно это было, и я уже не ручаюсь за дословную точность. Он всегда любил работать с людьми, знающими толк в охоте. Это было первое, что он искал в каждом очередном кандидате в группу. Не то что простых городских ребят нельзя было научить этой науке, коль скоро речь шла о технической стороне нашей работы, но, как он мне потом говорил, простые городские ребята не имеют того спокойствия духа и умения держать себя в руках, которое присуще людям, привыкшим хотя бы раз в год стрелять по живым существам, соблюдая при этом некие жесткие требования и правила.

Городской парень, выпущенный на волю с винтовкой в руках, либо относится к факту смерти слишком серьезно, а к своей работе - с излишним морализаторством - обычно такие выбывали из игры, не выдержав взваленного ими на себя тяжкого бремени вины, - или же, оказываясь впервые в жизни в ситуации вседозволенности, превращались в кровожадных мясников.

Какими критериями руководствовался Мак, вербуя женщин, - да, было у нас тогда несколько женщин в группе, да и сейчас есть, - я не знаю.

Я никогда не стыдился своей работы. С другой стороны, я никогда ни с кем о ней и не говорил - возможно, потому, что мне были даны соответствующие инструкции и я не должен был об этом говорить. Даже моя жена до недавнего времени считала, что всю войну я просидел за письменным столом и занимался пропагандистскими операциями в полевых условиях. Но когда моя Бет столкнулась с правдой, она ее поразила. Наверное, эта правда полностью изменила ее представление обо мне, о себе и о нашем браке. Она-то считала, что ее муж - тихоня, уважаемый добряк с литературными наклонностями, - и вдруг обнаружила, что связала свою жизнь с непонятным, непредсказуемым и потенциально опасным субъектом, способным на такие поступки, которые она себе даже вообразить-то не могла.

Что ж, все мы способны на поступки, которые не можем себе вообразить. Занятая Бет позиция до сих пор меня раздражает, потому что я и сейчас уверен: она ни за что бы не решилась разрушить нашу семью, узнав, допустим, что я был одним из летчиков, бомбивших Хиросиму. Должен заметить, однако, что мне это совершенно непонятно. Почему это я должен уважать и чтить парня, который сбросил огромную дуру-бомбу, и в ужасе открещиваться от другого парня, который, тщательно прицелившись, убивает одного-единственного гада? Сара Лундгрен, кстати, была точно такая же. Она была готова денно и нощно собирать информацию - это была ее работа! - для командования стратегической авиации - информацию, используя которую можно было бы стереть с лица земли целый город или даже два, - но она и помыслить не могла поделиться такой информацией с человеком, вооруженным пистолетом.

Если уж быть до конца честным, то еще до того, как я вновь вернулся в группу, что было, можно сказать, своего рода моей реакцией на уход Бет, а всегда испытывал некоторую гордость от того, что я был в команде Мака. В конце концов это же была элитная организация, - \"группа ликвидации\", \"Mordsgruppe\", как называли нас нацисты, - последняя надежда белоручек. Если белоручки натыкались на кого-то, с кем им было не под силу тягаться, они вызывали нас. \"Группу У\"...

Лу Тейлор пробудилась, когда мы приземлились в Лулео. На летном поле стояли военные самолеты зеленого цвета с тремя золотыми коронами на фюзеляжах; очевидно, это был символ шведских ВВС. От Лулео, если верить картам авиакомпании, мы должны были вначале отправиться к западу, а потом резко взять к северо-западу на Кируну. Когда мы опять поднялись в воздух, я уточнил наш маршрут у стюардессы, и она сказала мне, что нам придется сделать небольшой крюк, потому что шведское командование не позволяет пассажирским самолетам летать над крупной крепостью в Будене. Я впервые услышал об этой крепости и все ломал себе голову, что же это за крепость такая в наш ядерный век и кто кого дурачит...

Вскоре стюардесса объявила, что мы пересекли Полярный круг, а потом подсела к нам на свободное место и, приняв нас, видимо, за туристов, привлекла наше внимание к величественной снежной гряде вдали - становому хребту Скандинавского полуострова. За ним лежала Норвегия. Справа виднелась Финляндия, а за ней сразу Россия. Она с особенной гордостью показала нам пик Кебнекайсе, который, по ее словам, был высочайшей вершиной Швеции. По нашим варварским подсчетам, высота пика достигала семи тысяч футов, или, по более цивилизованной шкале, что-то чуть больше двух тысяч метров.

В тот день Лу уже прочитала мне целую лекцию о метрической системе мер - как будто я не изучал ее в колледже и не пользовался ею при проявке пленки, - я ощутил некоторую усталость от уроков, преподаваемых мне хорошо информированными молодыми особами. Меня все подмывало сказать этой импозантной блондинке, что по дороге к моему родному городку Санта-Фе, штат Нью-Мексико, в нескольких милях от города вы непременно увидите столбик с отметкой \"6 тыс. футов\", у Плазы взбираетесь аж на семь тысяч футов - и ничто в мире не лишит вас возможности предпринять приятную поездку на десятитысячную высоту близ Сангре де Кристос. Оттуда можно забраться на еще большую верхотуру, если вы не прочь пройтись пешочком. Однако я держал язык за зубами. Добропорядочный житель Нью-Мексико ни за что не позволит себе бахвалиться, подобно техасцу - даже находясь в чужой стране.

В два часа мы приземлились в аэропорту Кируны. Аэропорт представлял собой лишь неприглядное бетонное поле и шест с полосатым флажком, который трепыхался под порывами ветра. У забора стояли три такси. Мы все - пилоты, стюардессы, пассажиры - забрались в эти такси и поехали в город, оставив наш овеваемый ветром самолет стоять в одиночестве посреди арктической пустыни.

Когда полчаса спустя я постучал в дверь гостиничного номера Лу, она крикнула:

- Входите, не заперто!

Я вошел и закрыл за собой дверь. Она сидела перед трюмо в одном пеньюаре и энергично причесывала свои короткие мальчишеские вихры. Ее пеньюар представлял собой практичное одеяние белого цвета, не более сексуальное, чем футболка, но ее обнаженные руки казались весьма недурны и женственны. Тут мне пришло в голову, что она, должно быть, очень фотогенична. Это мне было на руку, потому что фотомодель в этих арктических широтах, наверное, днем с огнем не сыщешь, а наступает такая пора, когда человеческая фигура в кадре становится прямо-таки жизненной необходимостью - хотя бы для обозначения масштаба пейзажа.

- Садитесь куда-нибудь, - сказала она. - Я хочу познакомить вас с нашим распорядком. До конца дня у вас свободное время. Завтра компания пришлет нам гида и машину, и мы поедем на рудники. Они приедут сразу после завтрака. Вы, конечно, захотите осмотреть город - вы сможете сделать это сегодня вечером - и железные дороги, в особенности ту, которая идет на запад, в Норвегию. Она пролегает по очень живописным местам. По ней отправляются товарные составы с рудой в Нарвик - это порт на берегу Атлантического океана. Добраться туда можно только железной дорогой - ну, и еще пешком. Они так и не удосужились проложить автомагистраль в горах... Но самое главное для нас сейчас - это рудники, и я уже обо всем договорилась в Стокгольме, так что вы можете начинать съемки уже завтра. Завтра вечером мы приглашены на ужин одним высокопоставленным чиновником компании. Семейство Риддерсверд. Я солгала и сказала, что мы оба путешествуем налегке, поэтому у вас нет смокинга, но, надеюсь, в вашем барахле найдется костюм и чистая рубашка?

- Да, мэм. А также ботинки и свежие носки. - Я зашел ей за спину и ухмыльнулся в ее отражение в зеркале. - А вы начинаете мной командовать, а, Лу?

Она развернулась и в упор посмотрела на меня. На лице у нее появилось удивленно-невинное выражение.

- Не говорите ерунду! - быстро сказала она. - Я просто подумала... - она осеклась, встала и набросила на себя плотный голубой халат, лежавший на кровати, потом опять повернулась ко мне лицом. - Извините меня, пожалуйста. Я не подумала, как буду выглядеть... Я привыкла назначать ни к чему не обязывающие встречи для Хэла. Мне просто... ну, мне просто показалось это таким естественным... Я спустилась вниз и позвонила... Я познакомилась с ними, когда была здесь в прошлый раз...

- Ну ладно, ладно, Лу, успокойтесь!

- Я и правда не хотела вам ничего навязывать... Я просто хотела вам помочь. Если я когда-нибудь опять возьму на себя слишком много, вы не стесняйтесь - ткните меня в бок и поставьте на место.

- Забудем! - сказал я. - Между прочим, мне нравится то, как вы все это устроили, за исключением лишь дурацкого ужина, но думаю, теперь нам от него не отвертеться. - Я рассмеялся. - Черт, ну и задали же вы себе работенку. Но, если хотите, можете продолжать в том же духе - у меня еще никогда не было секретаря, и мне это очень даже нравится. Но сразу предупрежу: на жалованье не рассчитывайте!

Она улыбнулась:

- Сделайте несколько хороших снимков - на большее я не претендую.

Забавная вышла сценка: точно два прохвоста, клянясь в честности, пытаются сторговать друг дружке подержанный автомобиль. Она отвернулась, запахнув на груди свой неженский халат, а у меня в ушах все еще звучал ее странный хрипловатый голос, и я мысленно сравнивал его с другим, который слышал совсем недавно: резким, скрипучим голосом, принадлежавшим, по моим представлениям, мужчине - ведь он доносился оттуда, тое, скрываясь во тьме за деревьями, стояла фигура в брюках...

Глава 11

Мы расстались, не договорившись ни о совместном осмотре местных достопримечательностей, ни о совместном ужине на завтра. Возможно, она ждала, когда я спрошу об этом, но я не спросил. Во-первых, оказываясь на новом месте, я люблю побродить в одиночестве, вооружась только фотоаппаратом с обычным объективом, чтобы вкусить дух места прежде, чем возьму профессиональную камеру со сменными объективами, блендами и фильтрами и приступлю к работе. Конечно, это была вовсе не увеселительная поездка с целью поснимать экзотический пейзаж, и мое амплуа фотографа, похоже, не многих могло обмануть. Но уж получив роль, я намеревался сыграть ее как подобает. К тому же, надо сказать, я люблю снимать.

Был у меня и еще один резон не выказывать особой прыти в отношении этой девушки. Мне хотелось узнать, что же произойдет, если я буду продолжать гнуть свою линию вежливого равнодушия к ней. Если она та, за кого себя выдает, она, вероятно, даже обрадуется, что ей не надо отбиваться от моих идиотских посягательств на нее - хотя я и не считаю, что женщинам нравится, когда их игнорируют мужчины. Если же она совсем не та, за кого себя выдает, - она должна предпринять некоторые шаги, чтобы добиться моего расположения и усыпить мои подозрения...

Кируна, хотя и располагалась в девяноста милях к северу от Полярного круга, оказалась вовсе не шахтерским поселком на краю света, а современным городом из железобетона и кирпича. Я бродил по улицам и фотографировал, пока небо не начало желтеть в наступающих сумерках. Тогда я поужинал в отличном ресторанчике с отменной кухней, но без спиртного - разумеется, ни американского виски, ни коктейля.

Имелось у них, впрочем, пиво, и я узнал, что скандинавское пиво бывает трех видов по степени крепости. Худший сорт - это какая-то пахнущая пивом водичка, которую можно спокойно давать младенцам. Лучший же сорт, как здесь говорят, креплено атомным соком. Звучало сие интригующе, но, когда я заказал кружку этого сорта, мне с сожалением сообщили, что им его не возят, поскольку их лицензия не позволяет торговать столь зверским зельем.

Пришлось удовольствоваться вторым сортом, известным как ординарный пильзнер. Затем, следуя данным мне еще в отеле инструкциям, я установил местонахождение конторы человека по фамилии Кьелльстрем и арендовал маленький черный \"вольво\", самый новый из трех, выстроившихся перед его домом. Компания, нас пригласившая, могла предоставить нам автомобиль завтра утром, но мне захотелось самому обеспечить себя средством передвижения.

Не проехав и двух кварталов, я понял, что стал обладателем жалкой колымаги, по своим ходовым качествам совсем не похожей на скоростные и маневренные изделия того же названия, которые шведы поставляют нам в Штаты. Впрочем, у моей кузов был такой же мило-уродливой конфигурации. Насколько я понимаю, они уже давно выбросили эту модель на свалку и выпускают теперь новую, ничем не отличающуюся по внешнему виду от всех прочих автомобилей. Но в данных обстоятельствах ее угрюмая неспешность меня вполне устраивала. Даже переключатель скоростей меня не раздражал. У меня дома есть старенький пикап, на котором я осваиваю дальние проселки, - у него тоже растет толстая палка из пола у правой руки. Вот только я с трудом привыкал к левостороннему движению, в особенности при том, что сгущалась тьма.

Я ехал медленно и осторожно. Полчаса я потратил на поиски нужного дома по улице Торпвэген, где, как следовало из реляции стокгольмского агентства, готовившего мне выезд на охоту, я должен был найти компетентного гида, который мог поехать со мной \"на дичь\". Я постучал в дверь, но мне никто не открыл.

Я сел за руль, развернулся и поехал, по моим представлениям, к отелю. В целом настроение у меня было хорошее. Во-первых, я неплохо провел время с фотоаппаратом, во-вторых, мне нравится осваивать новые марки автомобилей и колесить по незнакомым местам - даже таким, где тебя заставляют ездить вопреки здравому смыслу и правилам движения. Я расслабился: на пару часов, считал я, все мысли о заговорах и тайных интригах улетучатся из моей головы. Это счастливое ощущение я испытывал ровно две минуты. Потом я понял, что вижу в зеркале заднего вида фары преследующей меня машины. Одновременно я понял, что где-то сделал неверный поворот и теперь мчусь прочь от города.

Переход от городской цивилизации к арктической тундре совершился почти мгновенно. Асфальт кончился, и колеса заскакали по гравию. За моей спиной растаяли последние городские огни. По обеим сторонам дороги виднелись низкие кривые деревца, и я мгновенно вспомнил бесконечные леса, увиденные с борта самолета. Я выжал акселератор до упора, и в ответ до моего слуха из-под капота донеслось лишь слабое ржание движка в сорок \"лошадей\". Мой преследователь имел куда более могучие резервы мощности - он настигал меня. В последний момент я резко затормозил - моя малышка клюнула носом, и я скрючился на сиденье, прикрыв голову и шею, так как ожидал неминуемого удара в задний бампер.

Когда обе машины поцеловались бортами, раздался ужасный скрежет и визг. Краем глаза я заметил исполинских размеров автомобиль, пронесшийся за моим окном, - во всяком случае, таким исполином он показался мне, сидящему за рулем крошечного \"вольво\". Но как только он попал в сноп света моих фар, я понял, что это всего лишь обыкновенный американский \"форд\", хотя у этой модели были невероятно яркие задние сигналки. Теперь мне настало самое время по быстрому развернуть своего жучка и устремиться обратно к городу: пока этот сумасшедший будет разворачивать свой крейсер на узком проселке, я успею попасть под утешительную сень освещенных городских улиц. Переполненный отвагой и пильзнером, я, однако, вылез из \"вольво\" и решительно направился к нему. Впрочем, мои действия были не столь безрассудны, как может показаться: это было просто необходимо. В моем положении, полагал я, самая большая опасность подстерегала меня, когда я проявлял благоразумие. Чем глупее я себя вел, тем в большей безопасности оказывался. \"Форд\" остановился у обочины. Ярко-красный отблеск его огромных задних фонарей окрашивал деревья по обеим сторонам дороги. Из машины вылез мужчина и зашагал ко мне, держа в руке что-то длинное и узкое. На какое-то мгновение мне показалось, что он вооружен винтовкой. Но потом увидел, что это трость.

- Убийца! - сказал он. - Убийца!

Он схватил трость с двух концов и, рванув, разъял ее. Раздался тихий металлический щелчок, и во тьме блеснуло длинное лезвие, узкое и острое, как игла, омытое красным сиянием задних фонарей \"форда\".

Глава 12

У меня было достаточно времени, чтобы при свете фар \"вольво\" рассмотреть его при приближении. Он был не слишком внушительных размеров и всем своим видом производил впечатление европейского щеголя. На нем была гамбургская шляпа - необходимый головной убор европейского бизнесмена - и консервативного покроя, даже по местным стандартам, темный костюм. Булавка, воткнутая в шелковый с блеском галстук, искрилась во мраке. На руках бледнели перламутровые перчатки. В начищенных башмаках я мог бы, как в зеркале, увидеть собственную физиономию - коли света было бы побольше. Разделив свою трость-меч и отбросив ненужную вторую половинку-ножны, он подошел ко мне уверенным деловитым шагом.

- Убийца! - шипел он. - Forbannade mordare! Я пока не врубался в ситуацию, так как понятия не имел, кто он такой и что его гложет, но иглоострый меч в его руке говорил сам за себя, поэтому я увернулся от первого удара и выхватил из кармана свой золингеновской стали нож. Я раскрыл его, не спуская с коротышки глаз. Мне нужно было только взяться за кончик лезвия и, воспользовавшись весом тяжелой рукоятки, легким взмахом запястья с вывертом мгновенно его выпустить. Такой жест всегда производит неотразимый внешний эффект, но в то же время это очень удобно, когда надо оставить одну руку свободной, чтобы отразить внезапную атаку.

Только теперь я разобрался, что к чему. Он был вооружен трехгранной острой пикой с неострыми краями. Так что мне следовало опасаться только острия. Надо было его подразнить и вынудить на новый выпад, извернуться, вцепиться в клинок, а потом, пока он старается удержать равновесие, сделать шаг вперед и всадить ему нож снизу вверх - распороть ему брюхо, как расстегиваешь \"молнию\" на куртке - от паха до грудины.

Иначе говоря, я слегка рассвирепел. Терпеть не могу, когда меня пугают и грозят убить, норовя насадить на пику, точно засушенную бабочку на иглу. Мысли путались: я уже подзабыл свои инструкции. Возможно, это была просто очередная проверка - вроде того псевдоизбиения, которому я подвергся в парке в центре Стокгольма. Самое главное для меня пока было сохранить в целости все свои конечности и внутренние органы, но я уже был не в состоянии проявлять хитрость или решительность. \"Ни при каких условиях ничего не предпринимай!\" - наказал мне Мак. Эта инструкция, можно сказать, имела отношение только Каселиусу, но я догадывался: если в Вашингтоне и впрямь что-то стряслось, там не особенно обрадуются новым трупам. И к тому же я был уверен, что этот разъяренный щеголь с мечом и был Каселиус, сколь бы невероятным это ни казалось.

Но прежде чем я нанес ему увечье, всю мою кровожадность как рукой сняло. Я ловко увернулся от нового удара, но при этом схватил его за грудки - нарочно сделав это неуклюже, - и его меч тотчас проткнул мне руку. К несчастью, оружие оказалось не настолько тупым, как я полагал. На конце, все три грани сходились и были заострены - надо думать, для эффективности укола, - так что я получил полное представление о его оружии ценой двух порезанных пальцев.

Порезы жутко болели. Уворачиваясь от нацеленного на меня острия, я с трудом вспоминал, за кого должен себя выдавать и какие действия предусмотрены моей ролью. Ну, то, что я не был Мэттом, невинным фоторепортером, - это уж точно! Однако кто бы ни был мои визави, ему не удастся меня убить - или подвергнуть проверке, коли это входило в его задачу, - даже если он на это надеется. И, конечно же, я не был Мэттью, респектабельным мужем Элизабет Хелм и отцом трех маленьких Хелмов. Эта глава-страница моей жизни была перевернута или будет - коль скоро вынесенный судом вердикт окончателен. И я не был Эриком, агентом Мака, хладнокровным убийцей - еще не пришла пора вытащить этого джокера из колоды, ибо я еще не настиг свою жертву, и мне было запрещено действовать даже в том случае, если бы я ее нашел.

В моем репертуаре оставалась только роль секретного агента Хелма, героя с крепкими кулаками, кому все нипочем, защитника демократии, чьих миловидных партнерш избивали и убивали прямо у него на глазах, малость поумневшего оперативника, больше доверяющего дурацкому ножичку, нежели силе своих хилых кулачищ. Правда, было время, когда он выказал определенное умение обращаться с некими видами оружия, ведь его бы не послали на такое задание, если бы он был совершенно беспомощным. Мне не особенно нравился этот парень: он выглядел, прямо скажу, порядочным недоумком, но у меня был свой интерес в том, чтобы он оставался цел и невредим.

- Mordare! - рычал коротышка. - Грязный убийца. Свинья!

Если он и отыгрывал номер, то вкладывал в свою игру всю душу. Он уже разошелся не на шутку. В свое время он явно занимался фехтованием, но заточенные и остроконечные орудия убийства всегда были моим коньком. С тех пор как в детстве я играл с деревянным мечом и щитом, сделанным из пустой табачной коробки, я пристрастился к стальным лезвиям. Револьвер или винтовка, в конце концов, ни для чего не пригодны, кроме как для убийства. А ножом, как поговаривают старые волки, когда тебе больше нечем себя занять, всегда можно по крайней мере поточить карандаши.

Я отер порезанную левую руку о штаны и взмахнул ножом - как раз вовремя, чтобы отбить новый выпад мечом. В то же мгновение я сделал нырок и подхватил с земли отброшенное им оружие - видимо, сам он вовсе не считал это оружием, или, возможно, хотел проверить, хватит ли у меня догадливости и сноровки им воспользоваться. Но у меня не было выбора. Не мог же я до утра отражать его атаки только с помощью коротенького стального клинка. Я крепко сжал в ладони почти тридцатидюймовую дубину с замечательным медным наконечником. Теперь в моей правой руке была палка, а в левой - нож. Я начал изображать старый итальянский танец с саблей и кинжалом. Итальянцы могли также проделывать неприятные штучки, используя плащ, который они набрасывали противнику на глаза или на меч, - но у меня не было под рукой плаща.

- Ладно, мужик, - прохрипел я. - Уж не знаю, с чего это ты так воспламенился, но если хочешь пофехтовать - давай фехтовать. В колледже у меня это неплохо получалось.

Он снова бросился на меня, но я поймал его лезвие палкой, аккуратно отвел его руку и сам сделал выпад, направив сверкающий медный наконечник прямо ему в глаза. Коротышке удалось спастись: в последний момент он сделал отчаянный прыжок в сторону. Наш поединок продолжался довольно долго. Давненько я не держал в руках шпаги и уж основательно подзабыл, чем отличается кварта от терции, но мое запястье оказалось куда памятливее мозга.

Его половинка трости-меча оказалась чуть длиннее и куда острее моей, но у меня еще был нож, и, кроме того, как я понял, он явно раньше не играл в такую игру. В современных salles des armes[4] она уж совсем не котируется. Руки у меня были длиннее, чем у него, на несколько дюймов - преимущество вполне достаточное для компенсации различия в видах оружия, и медный наконечник моей палки был достаточно острым, чтобы выколоть ему глаз или распороть глотку.

Это было, я думаю, мрачное зрелище - на пустынном проселке близ арктического полюса мира, но я был слишком увлечен, чтобы по достоинству оценить эту мизансцену. Танцуя, мы переместились из тусклого красноватого сияния задних фонарей \"форда\" в яркий сноп света фар \"вольво\", при этом каждый из нас старался загнать противника в наиболее освещенное место.

Чем дольше продолжался наш поединок, тем лучше у нас получалось. У коротышки были сильные запястья, и двигался он весьма проворно: когда-то он явно был неплохим рапиристом, хотя, подобно мне, теперь растратил былую ловкость. Если бы мы дрались на мечах, он бы мог меня уложить с легкостью. Но ему пришлось участвовать в гандикапе, противопоставив моему вожу свою ярость, реальную или притворную. Короткий золиигеновский клинок неизменно разрушал классический рисунок его атаки, бесполезной при обороне с помощью двух клинков. Снова и снова он яростно бросался на меня, хотя ему бы надо было просто спокойно понять мою тактику. И он упрямо пытался уколоть меня прямо в сердце, в то время как ему следовало метить в мою неудачно выставленную руку.

Узел его галстука распустился, шляпа давно куда-то исчезла, ботинки запылились. Лицо его лоснилось от пота - как и мое, надо полагать. Он снова бросился на меня, и, отражая его атаку, я понял, что он теряет силы. Острие его меча ударило мимо цели. Есть старый трюк, с помощью которого, рассуждая теоретически, можно разоружить человека, если только он на него купится. Не думаю, что его когда-нибудь применяли в настоящем сражении - точно так же, как ни один техасский рейнджер не прибегал к умопомрачительным приемчикам вроде \"разбойничьего переката\" или \"смены караула на границе\"[5]. Когда на карту поставлена твоя жизнь, обычно не откалываешь театральные номера.

И все же теоретически такая возможность существовала, и он уже вполне дошел до нужной кондиции, и мне надо было что-нибудь с ним сдавать, не доводя дело до летального исхода. Я резко - \"описал палкой круг против часовой стрелки - забыл точное наименование этого приема - и, подхватив меч у самого основания клинка, начал быстро вращать свое оружие. Опытный фехтовальщик, будучи в хорошей форме, просто-напросто увернулся бы от моего клинка - в данном случае палки - и продолжал бы свою атаку, но реакция у коротышки уже притупилась: он устал и внезапное нападение застигло его врасплох. Он выронил свой меч, и тот, описав дугу, грохнулся на дорожный гравий. Он на мгновение замер, безоружный, изумленный, и я не знал, что же делать с этим несчастным теперь. Наверное, я и сам немного устал.

Я сдвинулся, но было уже поздно. Он то ли всхлипнул, то ли издал сдавленное рыдание и кинулся за своим оружием. Опередив меня, он подхватил меч и снова бросился вперед, но уже не фехтовал. Он обхватил меч обеими руками и размахивал им точно дубинкой, метя мне в голову. Он рыдал от отчаяния, страха и ярости, намереваясь подсечь меня как иссохшее дерево.

Оставалось только одно, что могло спасти меня от его безумной атаки. Я бы мог его запросто убить: он раскрылся, подняв руки над головой, так что, сделав один прямой резкий выпад, я бы вонзил медный наконечник прямо ему в горло - но мне было запрещено убивать. \"Ни при каких условиях. Это приказ. Это приказ\". И вдруг у меня оказалось сразу несколько орудий. Обе мои руки были заняты, и надо было от чего-то избавиться, чтобы взять его живым, хотя эта перспектива казалась не более приятной, чем снимать с дерева извивающуюся и скалящуюся рысь.

Я отразил удар меча, который, нанеси его коротышка удачнее, раскроил бы мне череп - даже если бы меч и не имел трех острых граней. Бросив палку и нож, я обхватил коротышку обеими руками, стальным объятием стиснул его (если бы ему удалось вырваться, он бы меня в мгновение ока пронзил насквозь своим мечом) и ударил изо всех сил коленом ему в пах. Он перегнулся пополам, и я огрел его по затылку, но не ребром ладони - чтобы перебить ему шейные позвонки, а просто кулаком, точно молотом, чтобы он плюхнулся на дорогу. Он упал и свернулся в клубок, как дитя, обхватив себя за ушибленное место.

Тяжело дыша, я поднял свой нож, потом подобрал его меч и трость-ножны и соединил обе половинки. Трость-меч представлял собой образец изумительного мастерства: место разъема не было заметно. Я нашел гамбургскую шляпу, отряхнул ее от пыли и принес коротышке, все еще неподвижно лежащему на дороге. Моя левая рука болела, и мне его было совсем не жаль, хотя, надо честно признать, он выдал чертовски лихой сольный номер. Вот только еще предстояло выяснить, была ли это подлинная драма или шутовская комедия. Я склонился над ним и услышал стон. Я различил имя и нагнулся ниже.

- Сара, - хныкал он. - Я сделал все, что мог, Сара. Прости меня. - Потом он взглянул на меня. - Я готов, - произнес он внятно. - Если бы я был чуть повыше ростом... да покрепче... Но я готов. Убей меня, убийца, как ты убил ее!

Глава 13

Мы долго выясняли отношения. Окончательно смирившись с мыслью, что ему не удастся геройски погибнуть от моей руки, коротышка сообщил мне, что он жених Сары Лундгрен, Рауль Карлссон из торгового дома \"Карлссон - Леклэр, дамская одежда: Стокгольм - Париж - Лондон - Рим\". Он познакомился с Сарой в ее магазинчике готового платья, куда пришел по делам фирмы, и у них завязался роман.

Однако в последнее время его стало беспокоить состояние Сары. Казалось, ее что-то угнетало, она была печальной. И вот когда она не пришла как-то на назначенную встречу к обеду, а потом в тот же день позвонила ему из какого-то отеля, чтобы отказаться от ужина, сославшись на весьма неубедительную причину, он решил отправиться туда, чтобы самому во всем разобраться... Ну, по правде сказать, он начал за ней шпионить. Ради ее же блага, конечно, а вовсе не потому, что он ревновал. Он просто хотел узнать, что ее тревожит и может ли он ей чем-либо помочь.

Тайно наблюдая за ней в вестибюле отеля, где она кого-то дожидалась, он скоро понял, что она, в свою очередь, тоже за кем-то наблюдает. Он заметил, как и спустился в вестибюль с Лу Тейлор. Сара двинулась за нами, а он - за Сарой. После ужина он проследовал за нами обратно к отелю. Потом Сара села в свою машину и поехала к парку. Он преследовал ее до самого парка. Она ускользнула от него, пока он искал удобное место, где можно было бы оставить форд\". Когда он вернулся к автостоянке пешком, ее новенький \"фольксваген\" все еще стоял там - пустой.

Он дожидался ее возвращения, спрятавшись в кустах. Он увидел, как она вернулась к машине вместе со мной. Мы с ней долго беседовали - как ему показалось, разговор был не слишком дружелюбный. Я внезапно вылез из машины и исчез во тьме. И почти сразу же, точно по моему приказу, появились двое мужчин. Они выволокли Сару из машины и повели в ту сторону, куда я удалился. Карлссон устремился за ней, продираясь сквозь заросли, и вдруг за деревьями раздались выстрелы. Он выскочил на поляну и увидел меня: выглядел я весьма зловеще. У моих ног лежала его возлюбленная Сара, зверски избитая, застреленная... Он бросился было к нам, но в это время подъехали полицейские...

- Почему же вы им не рассказали обо мне? - спросил я, выслушав его рассказ.

Он выразительно передернул плечами.

- Они бы упекли вас в тюрьму, и там бы я до вас не добрался. Я едва с ума не сошел от горя и гнева. Я сам хотел наказать вас, а не отдавать в руки идиотам-полицейским. - Помолчав, он продолжал: - Я скрылся. Я узнал ваше имя в отеле, где вы остановились. Когда вы вышли утром из отеля, мне было нетрудно определить ваш маршрут, и я отправился вслед за вами.

- Вооружившись тростью-мечом, - сказал я сухо. Он снова передернул плечами.

- У нас пистолеты не столь общедоступны, как в вашей стране, герр Хелм. Это единственное оружие, которое у меня есть. Мне казалось, его будет достаточно, чтобы справиться с вами. Я и не предполагал столкнуться с фехтовальщиком с американским паспортом в кармане, - он криво усмехнулся. - А вы ловко фехтуете, сэр, но вот этот ваш короткий нож - не думаю, что это было честно с вашей стороны. - Он помолчал. - Вы не могли бы мне рассказать об этом тайном деле, в котором была замешана Сара и которое привело ее к смерти? Вы не можете сказать, кто убил ее?

- Нет, - ответил я, - но могу вас заверить: о ее убийце должным образом позаботятся.

Это было, конечно, слишком сильно сказано человеком, чьи руки были связаны официальными инструкциями, но мне надо было хоть что-то сказать и поскорее отделаться от этого маленького непоседы. Ситуация и так была слишком сложной, чтобы позволить ей еще более усугубиться из-за активности мстительного дилетанта. Я в конце концов вырвал из него обещание вернуться в Стокгольм и предоставить мне свободу решать и действовать самому. Я записал его адрес и домашний телефон и пообещал проинформировать его, когда я разузнаю что-то важное. Я, подождал, пока он сядет в свою большую американскую машину и укатит. Потом я сел в свой крошечный \"вольво\" и вернулся к себе в отель. Я заклеил пластырем порезы на пальцах и лег спать.

Утром я позавтракал в дальнем углу гостиничного ресторана, гае за соседним столиком сидели двое железнодорожных рабочих и парочка туристов из Норвегии - их язык звучит для шведского уха как сильно искаженный шведский. За окном занялся ясный осенний день. Я понадеялся, что солнечная погода продержится весь день - это идеальные условия для фотосъемок. Я попивал кофе, ковырял вилкой содержимое своей тарелки и размышлял и мистере Рауле Карлссоне, - о котором и думать-то не стоило, - просто чтобы убить время. Если коротышка меня дурачит, я об этом узнаю, как только Вэнс подготовит свой рапорт, а я надеялся получить его через день-два.

На мой столик упала чья-то тень.

- Вы думаете о чем-то очень важном? - спросила Лу Тейлор. - Если так, я могу уйти.

Я встал и отодвинул ей стул. На ней была все та же ржаво-коричневая юбка, тот же, что и вчера, свитер и те же грубые ботинки. Через руку у нее было перекинуто шинельного покроя пальто, которое она сразу повесила на спинку стула. На мой взгляд, шинель неплохо смотрится на Алане Лэдде и очень неплохо - на Марлен Дитрих, но Лу Тейлор не имела к ним отношения.

Она улыбнулась мне, но ее улыбка тотчас угасла.

- Что с вашей рукой?

Я взглянул на свои заклеенные пластырем пальцы.

- Порезался. Уронил стакан и порезался, когда подбирал осколки.

- Мне кажется, лучше вам найти себе другую девочку, - сказала она сухо. Я нахмурился.

- Это еще что значит? Вы что, решили уехать?

- Я не себя имела в виду! - ответила она с коротким смешком. - Я имела в виду вашу ночную подружку: она, видно, недотрога Вчера синяк под глазом, сегодня два пальца порезаны - или, может быть, она в порыве страсти вас укусила?

- Перестаньте говорить пошлости!

- Ну хорошо, чем же вы, интересно, занимаетесь по ночам, если наутро появляетесь весь избитый. Неужели это не девушка? Тайная жизнь Мэттью Хелма... Хелм? - повторила она. - Это шведская фамилия?

- Можно сказать, да. Раньше она звучала еще более изысканно, но папа укоротил ее так, чтобы даже янки сумели выговорить.

- Мне казалось, в вас есть немного скандинавской крови, иначе вы бы не стали так спокойно поедать это блюдо. Рыба на завтрак - о Боже! - она взглянула на свои часики. - Ну, нам надо поторапливаться - через десять минут они будут здесь. Как вы думаете, я успею еще заказать чашку кофе и тост? Rostat brod, как его здесь называют. Это буквально означает \"поджаренный хлеб\".

Ее трудно было понять. Если она работала на тех, то она и впрямь молодчина. Ей же должны были доложить, что я говорю по-шведски вполне сносно, но она тем не менее не моргнув глазом дает мне урок языка, на котором говорили мои предки, точно так же, как учила меня метрической системе мер накануне. Что ж, всегда приятно иметь дело с людьми, знающими толк в своем деле.

Посланная компанией машина прибыла вовремя - она оказалась длинным черным \"крайслером\"-лимузином. За рулем сидел господин средних лет в кепке шофера, а рядом с ним малый по имени Линдстрем, которому вменялось отвечать на наши вопросы и оберегать от всевозможных неприятностей. Оба помогли не загрузить мои фотопринадлежности на заднее сиденье. Потом мы поехали к главному входу прииска - это было в миле от отеля - и с некоторыми формальностями были допущены через проходную на территорию. Мы поехали по дороге, огибающей гору Кирннаваара - \"ваара\" по-фински значит \"гора\", сообщила мне Лу. Во многих местных географических названиях отразилось финское влияние, сказала она, поскольку до границы отсюда меньше ста миль.

Гора была не то что пик Пайка, но тем не менее производила весьма внушительное впечатление. Почти у самой вершины мы остановились неподалеку от плато, напоминающего смотровые площадки на туристских горных маршрутах, которые часто встречаются у нас в Штатах. Здесь было ветрено и холодно, и, куда ни кинь взгляд, открывался чудесный вид. Далеко к востоку мы увидели арктический пейзаж, в осенних тонах, который простирался до самого горизонта безо всяких признаков цивилизации, кроме небольшого городка, распростертого у нас под ногами. А устремив взгляд к западу, мы увидели рукотворный каньон, вырубленный в горном массиве.

Прямо из середины гигантской горы был вырезан ломоть породы - так дантист пропиливает зуб, прежде чем надеть на него коронку. Самое забавное, что место показалось мне знакомым. Дома в Штатах я видел немало подобных каньонов, и цветом и формой точно таких же, как этот. Если бы не хозяйственные постройки и не машины, прилепившиеся ко дну, я мог бы принять это ущелье за один из каньонов реки Сан-Хуан, или Солт-Ривер, или даже за какой-нибудь живописный уголок в бассейне Рио-Гранде. Зрелище было тем более впечатляющим, если учесть, что ущелье было, можно сказать, вырыто голыми руками.

Я приступил к своей работе под аккомпанемент лекции Линдстрема относительно техническом аспекте горнорудных разработок, известных мне из статьи Лу. Мы должны были снимать взрыв, намеченный на десять утра. Каждое утро и каждый вечер здесь взрывают двухсоткилограммовый заряд динамита, чтобы разрушить горную породу, которую потом собирает экскаватор. Иметь дело с двумястами килограммами, сообщила мне Лу, куда удобнее, чем с четырьмястами фунтами. Взрыв получается такой силы, и в воздух взметается такое количество пыли и осколков, что кадр может получиться очень эффектным. Когда дым рассеялся, мы спустились вниз, и я целый день фотографировал туннели, железнодорожные колеи, постройки, механизмы и горы добытой руды во всех ракурсах.

Дважды нас тревожили официальные лица, которые, подходя к нам, предупреждали, что фотосъемка в этих священных пределах запрещена, но Лу позаботилась о соответствующем tillstand, то бишь разрешении, поэтому работники службы безопасности были принуждены в смущении удаляться. Мне пришлось положиться на девушку. Она полностью владела ситуацией. Она также в точности знала, что ей надо, и не стеснялась прямо об этом говорить. Мне оставалось только наводить объектив в нужном направлении и нажимать на кнопочку. Так я работать не привык, но я смирился, удовольствуясь возможностью делать лишний кадр всякий раз, когда она, похоже, не замечала какого-нибудь живописного вида.

День был трудный, и я радовался, что нахожусь в хорошей форме. Она же не ведала усталости. К вечеру - если не считать того, что весь ее костюм покрылся толстым слоем пыли, а чулок поехал в результате досадного столкновения с каким-то механизмом, за что герр Линдстрем долго и велеречиво извинялся, - она выглядела свеженькой, точно персик на ветке.

- Ну что ж, неплохое начало, - сказала она весело, помогая мне собрать мою аппаратуру после отъезда лимузина. - Если погода продержится, завтра мы здесь все закончим. Потом мы потратим еще день на маленькие поселки в округе и отправимся в обратный путь вдоль железнодорожного полотна к Лулео. Там есть местечко под названием Стора Мальмбергет, что значит \"Большая Рудная Гора\" - не правда ли, чудесное название? И я хочу, чтобы вы сфотографировали доки в Лулео. Летом вся добытая руда отправляется через этот порт, а далее по Балтике сухогрузами, но когда море замерзает осенью, им приходится отправлять руду железной дорогой через горы в Нарвик. Нарвик весь год остается незамерзающим из-за Гольфстрима. Мы вернемся сюда и закончим всю работу, когда сделаем последние снимки приисковых разработок с этой стороны. Надеюсь, что погода будет нам благоприятствовать. Сегодня отличный денек, правда?

Говорила она с воодушевлением и энтузиазмом, точно только что пробудилась самым главным событием в ее жизни. Трудно было раскусить эту девчонку.

- Да, - согласился я, - день и в самом деле замечательный.

Мы стояли перед дверью моего номера. Я отпер, замок и втащил аппаратуру в прихожую, а потом освободил Лу от ноши.

- Спасибо огромное за помощь. Не хотите чего-нибудь выпить?

Она покачала головой.

- Нет, благодарю. Позвольте дать совет - вам тоже не следует сейчас пить... Мы должны быть на ужине... - она посмотрела на часы, - через двадцать минут, и если вы имеете представление о том, что такое шведские званые ужины - а вы, как мне кажется, не в курсе, - вам не стоит принимать что-либо для разогрева. Коктейли нам вряд ли предложат, но это, вероятно, единственный алкогольный напиток, который там будет в дефиците. Так что мужайтесь, приятель, и готовьтесь!

- Слушаю, мэм, - сказал я покорно и пошел наводить на себя лоск перед столь тяжким испытанием.

Глава 14

Это был большой симпатичный старомодный дом в два этажа и, как можно было догадаться, с просторным чердаком - не какой-нибудь коттедж на ранчо или бунгало на двух уровнях, уж будьте уверены. Мы обменялись рукопожатием с хозяином и хозяйкой, с их маленькими сыном и дочкой, которая мило нам поклонилась и сделала реверанс, а также с гостем дома - пожарником. Его нам представили как директора\". Этим титулом также именовали и нашего хозяина - худощавого мужчину лет сорока с небольшим. В Швеции, как я уже успел понять, все носили какой-нибудь титул: допустим, если ваша фамилия Джонс и вы работаете сторожем на городской живодерне, то вас везде и всюду будут представлять как \"главного собаколова города\" Джонса. Женщины же, по большей части, избавлены от таких формальностей, поэтому Лу осталась миссис Тейлор, а я превратился в Журналиста Хелма.

- У нас в доме присутствует особа, которая мечтает с вами познакомиться, - сообщила мне хозяйка, худощавая седая женщина, с трудом изъяснявшаяся по-английски. - Гостья из Стокгольма. Она очень заинтересовалась, узнав, что мы принимаем джентльмена из Америки по фамилии Хелм. Ей кажется, что вы дальние родственники. А, вот и она!

Я оглянулся и увидел спускающуюся по лестнице молодую женщину в блестящем синем платье. Мне сразу подумалось, что она взяла поносить это платье у своей богатенькой тетушки. Платье отличалось великолепием и полнейшим отсутствием стиля и к тому же явно не соответствовало духу сегодняшнего вечера... Как я уже сказал, первое, что я заметил, так это безвкусное блестящее платье. Потом я увидел, что его обладательница была необычайно красива.

Я не люблю бросаться этим словом. В моем лексиконе оно по смыслу никак не связано ни с большим бюстом, ни с сексапильными линиями задней части женского тела, ни даже с симпатичными мордашками. Голливуд, к примеру, изобилует женщинами, на которых вы можете взирать без неприязни и с которыми не откажетесь отправиться в постель. Они даже на фотографиях выходят очень эффектно. Но они не красивы; те же из них, кто обладает красотой, оскверняют ее, прилагая слишком много усилий к тому, чтобы ее подчеркнуть.

А ей не надо было прилагать никаких усилий. Она и не прилагала. Спускаясь по лестнице, она просто шла по этой лестнице, перешагивая со ступеньки на ступеньку. Она не наложила на свое лицо нечего, что бы нельзя было заметить, не считая тонкого слоя помады на губах, причем помада - ужасающе бледно-розового цвета, более подходящего для морга - ей совершенно не шла, но и это не портило общей картины. Она была красива - вот и все. Только взглянув на нее, вы могли бы оплакать всех женщин мира, которые из кожи вон лезут, чтобы выглядеть так - и все понапрасну.

Ей было чуть за двадцать. Она была довольно высокого роста, но отнюдь не хрупкого сложения, с приятной и, так сказать, добротной внешностью. Она даже не принадлежала к когорте роскошных блондинок, которых нередко можно встретить в этой стране. У нее были прямые светло-каштановые волосы, которым она, по-видимому, не уделяла слишком много внимания - только расчесывала по утрам и перед сном. Волосы доходили ей до плеч. У нее были голубые глаза. Ну и что это меняет? Что тут можно еще сказать? Это просто есть - и все! Допускаю, что я немного предубежден. Я тащусь от подобной душераздирающей молодой-невинной внешности, в особенности если такое лицо дополняет худенькая стройная фигура, - а все потому, что я столько лет прожил в стране смуглых испано-американских красоток, которые, еще не родившись, уже все знают и умеют.

У меня была возможность чуть подольше изучить ее, потому что вначале ее представили Лу - та была на три-четыре года старше - и гостю-директору, напыщенному индюку средних лет. Я так и не понял, директором чего он был. Потом настала моя очередь.

- Элин, это журналист Хелм, из Америки, - сказала наша хозяйка. - Герр Хелм, фрекен фон Хоффман.

\"Фрекен\", как поспешила объяснить мне Лу, по-шведски означало \"мисс\".

Девушка протянула руку.

- Я очень ждала этой встречи с вами, герр Хелм, узнав еще в Стокгольме, что вы приехали. Мы же родственники. Очень дальние кузены, как я думаю.

Мои родители вечно талдычили, что мне необходимо сюда приехать и повидать родственников. Где-то здесь у меня, конечно, кто-то есть. Возможно, эта девушка одна из них. Я не собирался отказываться от нее - это уж точно.

- Я и не знал. Но, разумеется, ни в коем случае не буду оспаривать вашу догадку, кузина Эллен.

- Элин, - поправила она с улыбкой. - Элин. Англичане и американцы всегда с трудом запоминают мое имя. Они называют меня то Эллен, то Эйлин, но я - Элин.

Вошли еще новые люди, и ее увели с кем-то знакомить. Тут не было, как это принято у нас, никакого предзастольного занудства. Все пришли точно в назначенный час, и наша хозяйка не дала нам даже распробовать поданные так называемые коктейли - полагаю, они были задуманы как \"манхэттен\". Ну, да Бог им судья! Потом распахнулись двери столовой и нам предложили заняться главным делом сегодняшнего вечера. В целом вся эта процедура показалась мне гораздо более цивилизованным способом приема гостей - нам не пришлось изнывать два часа, дожидаясь до посинения запоздавших, которые, запыхавшись, вбегают в дом и расточают наспех придуманные оправдания.

Как и предупреждала меня Лу, досадный недолив спиртного в преддверии ужина с лихвой был восполнен в процессе трапезы. Подали пиво и два сорта вина, пообещав позднее дать коньяк. Стол был накрыт с таким расчетом, чтобы сразить наповал простецкого нью-мексиканского фотографа, и я некоторое время украдкой посматривал по сторонам, чтобы понять, кто что ест - и чем. Передо мной развернулась такая панорама, в которой сориентироваться без сопроводительной инструкции мне было не под силу. Посему все мое участие в застольной беседе свелось к тому, что я с интересом внимал хозяйке, вызвавшейся разъяснять мне шведское искусство провозглашения тостов: вы должны смотреть прямо в глаза человеку, за которого поднимаете рюмку, а после того как вы выпиваете, вам надо вновь устремить свой взор на него и только потом поставить пустую рюмку на стол. Вам нельзя \"тостовать\" хозяина или хозяйку, но следует дождаться, пока самый старший и важный гость проявит инициативу, после чего вам надлежит вскоре удостоить его тостом; в то же время любая дама за столом, исключая хозяйку, может стать объектом вашего внимания. Раньше, как мне объяснили, дама не могла провозгласить тост - \"сколь\": это можно было счесть за недопустимую развязность поведения; также порицалась пьющая женщина, которая не имела для этого веского социального оправдания - так что какая-нибудь маловыразительная девица могла бы умереть от жажды, взирая на стоящий перед ней полный бокал вина.

Изучив всю эту премудрость, я решил тут же воспользоваться плодами просвещения. Я поднял свой бокал и отсалютовал девушке напротив меня.

- Сколь, кузина Элин!

Она посмотрела мне прямо в глаза, как того и требовал обычай, и с улыбкой сказала:

- Сколь, кузен... Мэттью? Это то же самое, что наше Матиас, да? Вы говорите хоть немного по-шведски?

Я покачал головой.

- В детстве я знал несколько слов, но с тех пор уж все забыл.

- Жаль, - сказала она. - Я говорю по-английски очень плохо.

- Ну что вы! - воскликнул я. - Хотел бы я, чтобы половина населения Америки говорила так же плохо по-английски, как вы. А как вы узнали о моем приезде в Стокгольм?

- Это очень просто. Вы же любите охоту, не так ли? В Стокгольме есть человек, который обычно устраивает выезды на охоту для иностранцев. Он позвонил старому \"overste\" Стьернхьелму в Торсетере - \"overste\" значит \"полковник\". Через неделю-другую в Торсетере будет Ale - охота. Торсетер - имение неподалеку от Упсалы - это один из двух наших университетских городов, в шестидесяти километрах к северу от Стокгольма, это около сорока английских миль. \"Ale\" - это наш шведский лось, не такой, правда, большой, как ваша канадская разновидность...

Пока она не сообщила мне ничего существенного.

- Кузина, - заметил я, - расскажите-ка мне все по порядку от начала и до конца. Если я не пойму какого-то слова, я вас остановлю.

Она рассмеялась.

- Ладно, но вы же сказали, что не понимаете по-шведски. Обычно в Торсетере во время охоты бывает не так-то много иностранцев. Эта охота - событие местного значения, но человек из Стокгольма сказал, что у него есть американский клиент, охотник и журналист, который хотел бы описать типичную шведскую охоту, и было бы очень мило, если бы полковник Стьернхьелм пригласил его в гости. Полковник не проявил к этой идее особого интереса, пока не узнал, что ваша фамилия Хелм. Он вспомнил, что его кузен много лет назад эмигрировал в Америку и укоротил свою фамилию. Еще он вспомнил, что у этого кузена там родился сын. Полковник, подобно многим старым отставникам, ужасно интересуется своей генеалогией. Удостоверившись по своим записям, что вы точно являетесь членом его клана, он попытался найти вас в Стокгольме, но вы уже уехали. Он знал, что я собираюсь сюда приехать, - вот он и позвонил мне и попросил с вами встретиться.

- Только встретиться? - ухмыльнулся я.

- Ну, он просто хотел, чтобы я ему рассказала, что вы за человек, - произнесла она, смущаясь. - Так что ведите себя прилично, коль скоро я вас изучаю, кузен Матиас, чтобы потом я смогла отправить благожелательный рапорт полковнику. Тогда он пригласит вас приехать поохотиться к нему. Я уверена.

- Ладно, - сказал я. - Я буду паинькой. А теперь расскажите, как это мы с вами оказались в родстве?

- Мы очень дальние родственники, - сказала она с улыбкой. - Это очень запутанная история, но, думаю, дело было так: еще в 1652 году два брата фон Хоффман приехали в Швецию из Германии. Один из них женился на девице Стьернхьелм, чей брат был вашим предком по прямой линии. Второй женился на другой шведской красавице и стал моим предком. По-моему, тут все ясно. Если не очень, то полковник Стьернхьелм с удовольствием объяснит вам все в подробностях, когда вы с ним увидитесь. У него в Торсетере масса всевозможных генеалогических таблиц.

- Тысяча шестьсот пятьдесят второй, говорите? - недоверчиво переспросил я.

- Да, - улыбнулась она. - Я же сказала вам, мы отнюдь не близкие родственники.

Потом почему-то она чуть зарделась. Я и не помню, когда видел в последний раз покрасневшую девушку.

Глава 15

Когда нам пришла пора отправляться восвояси, наш хозяин с ужасом узнал, что мы с Лу приехали на машине и теперь намереваемся возвращаться в отель тем же способом. Похоже, шведские законы, карающие за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, столь суровы, что никто здесь не отправляется на званый ужин без приятеля с машиной, которому предстоит воздержаться от участия в возлияниях. В противном случае вы не рискуете и просто берете такси. Мы были, конечно, вполне трезвы, и языки у нас не заплетались, согласился хозяин, но и я, и Лу приняли достаточное количество алкоголя, и нам не следовало подвергать себя риску. Такси доставит нас к отелю, а кто-нибудь подгонит нашу машину завтра утром.

Прибыв в отель, мы молча поднялись по лестнице и остановились у двери Лу.

- Не буду вас приглашать на рюмку, - сказала она. - Это было бы преступлением - заливать виски то чудесное вино и коньяк. К тому же, у меня уже глаза слипаются. Спокойной ночи, Мэтт.

- Спокойной ночи, - сказал я и отправился по коридору к своему номеру. Войдя, закрыл за собой дверь и расплылся в кривой ухмылке. Ясное дело: она решила попотчевать меня моим же собственным лекарством: у нее, как и у меня, отлично получилось это безразличие. Я зевнул, разделся и отправился в кровать.

Сон волной нахлынул на меня, и я уже терял последний контакт с окружающей реальностью, как вдруг неясный звук заставил меня очнуться. Где-то вдали скрипнула половица. Я навострил уши и услышал стук каблучков в коридоре. Лу вышла из номера. Что ж, может быть, она отправилась в общественный сортир. В ее номере, как и в моем, был крошечный отсек за занавеской, где стоял маленький шкафчик с эмалированным белым сосудом под крышкой - для экстренных случаев.

Я стал ожидать, но она не возвращалась. Я даже не помыслил о том, чтобы пойти следом за ней. Мы играли в слишком сложную игру, и тем не менее я полагал, что выиграть в ней сумеет игрок, способный на самые глупые ходы. Черт с ней и с ее полуночными путешествиями. Я знал кое-что, чего, по ее мнению, я знать не мог. И это знание равнялось одному очку в мою пользу. Ну, скажем, пусть будет пол-очка. Я повернулся на другой бок и закрыл глаза.

И ничего не случилось. Но вдруг меня охватило возбуждение, которое возникает после того, как примешь изрядную дозу алкоголя, частично нейтрализованного изрядной дозой кофе. Сон как рукой сняло. Я терпел, сколько мог, потом поднялся, обошел кровать, приблизился к окну и выглянул на улицу. Окно в моем номере было створчатое, без жалюзи, как и принято в этой стране. Неприятно и даже странновато было стоять у окна на втором этаже, на виду у чужих глаз. Ведь настолько привыкаешь смотреть на окружающий мир сквозь проволочную сетку, что, как только эту сетку убирают, сразу начинаешь ощущать себя голым и беззащитным.

Хотя была уже полночь, небо казалось куда светлее, чем, скажем, в Санта-Фе, штат Нью-Мексико: дома у нас ночное небо черно как смоль, с ослепительными точками звезд. А тут любоваться было нечем. Мое окно выходило на озеро. Я забыл его название, но оно должно было оканчиваться на \"ярви\", потому что \"ярви\" по-фински значит \"озеро\", и, как отметила Лу, финское влияние здесь, в сотне миль от границы, ощущалось довольно сильно. Стоя у окна, я прямо-таки кожей чувствовал, как география обволакивает меня - такого чувства никогда не испытываешь в родных краях. Но здесь я стоял на клинышке суши небольшой страны, Швеции, зажатой с обеих сторон двумя другими - Норвегией и Финляндией. А за Финляндией лежала Россия и арктический порт Мурманск...

Мое внимание привлек шорох в кустах под окном: на освещенном пятачке невдалеке появилась Лу Тейлор. Она, надо думать, оставила пальто в номере. В своем черном платье - да еще с темными волосами - она была почти неразличима во тьме. Когда я заметил ее, прятаться мне было поздно. Она уже устремила взгляд на окно, в котором моя рожа сверкала, точно вывеска на фоне темной комнаты. Она обернулась, чтобы предупредить своего спутника, но он не ожидал ее сигнала. Он вышел из кустов и выпрямился - я тут же узнал в этом похожем на футболиста здоровяке человека, которого встретил в ее гостиничном номере в Стокгольме: Джим Веллингтон.

Я стоял и смотрел на них. Осознав, что их заметили, они преспокойно закончили разговор, вероятно, начатый еще в кустах. Она о чем-то спрашивала. Он не ответил, развернулся и исчез в кустах. Она отправилась по освещенному тротуару к отелю, как видно, не рискуя подвергать опасности свое дорогое платье, нейлоновые чулки и выходные туфельки в темных зарослях. Она зашла за угол, ни разу не взглянув на меня.

В комнате становилось прохладно. Я закрыл окно и задернул штору. Постель привлекала меня не более, чем раньше. Я нашел свой халат, надел его и включил свет. Мой взгляд упал на кассеты с отснятой сегодня днем пленкой, которые я выставил на комод: пять цветных и три черно-белых. Это вовсе не означает, что я нашел больше интересной натуры для цветного \"кодакхрома\" - напротив, меньше, но цветная пленка не так надежна, как черно-белая, и потому я по старой привычке страхуюсь, когда снимаю в цвете, делая два дубля - один с короткой выдержкой, другой с чуть более длинной. Так выходит дешевле: в случае чего не приходится возвращаться и переснимать.

Улов был скудным за день работы, а это означало, что я не вложил в работу душу. Если съемки действительно захватывают меня, я могу нащелкать втрое-вчетверо больше кассет за день и не чувствовать усталости. Но сейчас мне приходится снимать по указке, так что у меня не было никакого интереса подойти к делу творчески.

Стук в дверь не заставил меня подпрыгнуть от неожиданности. Я слышал ее шаги в коридоре. Я пошел в прихожую и впустил ее. Закрыв за ней дверь и обернувшись, я увидел, что она осматривает на свету свои чулки - не поехали ли - и платье - не запачкалось ли. Она была в том же плотно облегающем джерсовом платье, которое надела к ужину в Стокгольме - с большим атласным узлом на бедре.

- Я думала, вы спите, - вяло сказала она.

- Я как раз собирался заснуть, но ваши шаги меня разбудили. Интересно, что это Веллингтон поделывает в Килруне?

Она испытала секундное замешательство.

- Так вы его узнали?

- Мужчину таких габаритов трудно не заметить. Мне вдруг пришло в голову, что из всех мужчин, виденных мною в Швеции до сего момента, Джим Веллингтон был единственным здоровяком, который мог приклеить себе накладную бороду и издавать рокочущий хохот: он вполне соответствовал данному Хэлом Тейлором описанию Каселиуса.

Лу Тейлор отвернулась. Она подошла к комоду и стала рассеянно переставлять кассеты с пленкой. Наступило молчание.

- А если я скажу, что это не ваше собачье дело - то, что он делает здесь? - произнесла она наконец.

- Я бы мог не согласиться с вами, - сказал я. - Но все равно я ничего тут не могу поделать, правда?

Она взглянула на меня через плечо и неуверенно взяла одну кассету.

- Это все вы сияли сегодня? Я и не думала, что так много получилось.

- Это не много, - возразил я. - Видели бы вы, как я работаю, когда по-настоящему увлечен.

- И что вы теперь будете с ними делать? Вы их сейчас и проявите?

- Нет. Цветные в любом случае надо отдать в лабораторию в Стокгольме. Я сам не могу их проявить. А черно-белые я сохраню, пока не найду подходящих условий для работы, оборудования и химикатов. Возможно, мне удастся в Стокгольме арендовать на несколько часов фотолабораторию. Терпеть не могу сидеть, обливаясь потом, в гостиничном стенном шкафу. - Помолчав, я спросил: - Вы что-то должны этому Веллингтону?

Она поставила кассету на место и медленно обернулась ко мне. Все было ясно и просто. Мы уже неплохо знали друг друга. Я застукал ее и мог теперь часами задавать ей кучу дурацких вопросов, заставляя придумывать на ходу кучу столь же дурацких ответов. А в итоге - ничего. Мы будем так же стоять, глядя друг на друга, перебрасываться бессмысленными репликами, но так ничего и не выясним. Оставалось, правда, еще кое-что, что нам обоим хотелось узнать, и узнать это можно было одним-единственным способом.

- Пожалуй, нет, - медленно произнесла она. - Я бы не сказала, что должна что-то Джиму Веллингтону, - А потом, все еще не сводя с меня глаз, добавила: - А вы ведь притворялись, будто я вам совсем не нравлюсь?

- Да, - ответил я. - Это правда. Притворялся. У меня было намерение иметь с вами сугубо деловые отношения.

- А это, - сказала она, шагнув ко мне, - было довольно-таки глупым намерением. Вы так не считаете?

Глава 16

То была страна Полуночного Солнца, и хотя для этого зрелища сезон уже прошел - такое происходит только в середине лета, - темнело здесь очень поздно, а светало очень рано. Скоро на эту землю падет долгая зимняя ночь - но до этого было еще далеко. Нам показалось, что свет за окном забрезжил очень быстро.

- Мне лучше вернуться к себе в номер, милый, - сказала она.

- Не спеши, - сказал я. - Еще очень рано, да и шведы народ терпимый.

- Мне было так одиноко, милый! - Помолчав, она шепнула: - Мэтт...

- Да?

- Как, по-твоему, нам к этому относиться? Я обдумал ее вопрос.

- Ты считаешь - сугубо с юмором?

- Да. В таком духе. А ты как хочешь?

- Не знаю. Надо подумать. У меня небольшой опыт в таких делах.

- Я рада. У меня, между прочим, тоже. - Помолчав, она добавила: - Полагаю, мы сможем отнестись здраво и спокойно к тому, что случилось.

- Во-во! - сказал я. - Это как раз по мне. Здраво и спокойно.

- Мэтт!

- Да?

- Как же это мерзко - то, чем мы занимаемся! Не надо бы ей так было говорить. Этим было сказано все - о нас обоих. Этим она себя выдала и все испортила, а ведь как все хорошо началось. Мы так тщательно, так аккуратно разыгрывали свои роли: одна реплика сменялась другой репликой, все шло без сучка, без задоринки, никто из нас не пропускал своих строчек. И вдруг, точно сентиментальный дилетант, она взяла и нарочно сорвала так хорошо начавшийся спектакль. Мы вдруг перестали быть актерами. Мы перестали быть преданными своему делу агентами или роботами, умело действующими на той почти вымышленной территории, которая располагается на границе с реальным кровопролитием. Мы превратились в двух самых обычных голых людей, лежавших вместе в одной постели.

Я приподнял голову и взглянул на нее. Ее бледное лицо словно впечаталось в ослепительно белую подушку, а темные короткие волосы уже не были плотно зачесаны над торчащими ушками. Теперь они немного растрепались - и это ей ужасно шло. Она была чертовски симпатичная девушка - такая стройненькая, аккуратненькая. Ее обнаженные плечи здесь, в холодном номере, казались еще более нагими. Я натянул одеяло ей под подбородок.

- Да, - сказал я, - но нам незачем усугублять ситуацию.

- Мне нельзя верить, Мэтт. И не надо задавать никаких вопросов.

- Ты прямо читаешь мои мысли.

- Ну и хорошо. Замечательно, что мы так понимаем друг друга.

- Ты еще совсем зеленая, малышка, - сказал я. - Ты умненькая девочка, но ты еще совсем дилетант, поняла? Настоящий профи не стал бы все разом выкладывать, как ты только что. Профи заставила бы меня поломать голову.

- Но ведь и ты себя тоже разоблачил.

- Конечно, но ты и так обо мне все знала. Ты с самого начала все про меня знала. А вот я о тебе - нет.

- Ну, теперь ты знаешь, - сказала она, - что-то. Но что именно? - она мягко рассмеялась. - Нет, мне правда надо идти. Где мое платье?

- Не знаю, но вон там на кроватной стойке висит чей-то бюстгальтер.

- К черту бюстгальтер! Я же не на званый прием собираюсь. Только по коридору пройти несколько шагов.

Я смотрел, как она встает и зажигает свет. Она нашла платье на стуле, встряхнула его, осмотрела, надела, застегнула крючочки. Потом надела туфельки. Она подошла к трюмо, осмотрела себя в зеркале и судорожно провела ладонями по волосам. Потом передумала и вернулась к кровати забрать остальные детали своего туалета.

- Мэтт!

- Да?

- Я ведь способна обвести тебя вокруг пальца, милый, и глазом не моргнуть. Тебе это известно?

- Не будь такой безжалостной, - лениво протянул я. - А то еще я испугаюсь. Поройся в правом кармане брюк.

Она недоуменно взглянула на меня, взяла брюки и выполнила мою просьбу. Она нащупала в кармане какую-то мелочь и выудила нож. Я сел, взял у нее нож и выдал номер с выбрасыванием лезвия. При виде узкого тонкого клинка ее глаза на мгновение расширились.

- Будем знакомы, крошка! - сказал я. - Не обманывайся на мой счет, Лу. Если тебе известно обо мне хоть что-нибудь, ты должна знать, зачем я здесь. Теперь все карты раскрыты. Вот и все. Но от этого ничего не меняется. Не мешай мне. Мне будет неприятно сделать тебе больно.

Мы пережили мгновение откровенности, но это мгновение уже ускользало от нас. Мы уже начали перестраховываться, делая двойные ставки. Мы бодро вошли в свои новые роли обреченных любовников - этаких Ромео и Джульетты ядерного века, оказавшихся по разные стороны баррикад. Чрезмерная откровенность в такой же мере способствует лжи, как и недостаток откровенности. В ее заявлении о том, что она, мол, способна меня обвести вокруг пальца, не было никакой необходимости: она ведь уже раз предупредила меня, чтобы я ей не доверял. Когда повторяешь: \"Не доверяй мне, милый!\" слишком часто, притупляется нужный эффект.

Что же касается меня, то я тоже хорош: начал размахивать ножом и изрекать леденящие кровь угрозы. Смотрите: многоопытный секретный агент Хелм, с железным лбом и каменными кулачищами, поигрывает мускулами перед дамочкой, которую только что поимел...

По-моему, мы оба испытывали печаль, когда глядели друг на друга, понимая, что теряем то, чего, быть может, уже никогда не обретем. Я резко закрыл нож и бросил его на брюки.

- Ладно, увидимся за завтраком, Мэтт, - она наклонилась ко мне, чтобы поцеловать, а я обхватил рукой ее коленки и прижал к краю кровати. - Нет-нет, я пойду, милый. Уже поздно.

- Да. Ты хоть представляешь себе, как ты выглядишь?

Она нахмурилась.

- Ты имеешь в виду волосы? Знаю - это птичье гнездо. А кто виноват?

- Нет, я имею в виду не волосы, - сказал я. Она бросила быстрый взгляд на то место, куда я смотрел, и, похоже, немного смутилась, увидев, как ее ничем не стесненные груди просматриваются сквозь облегающую тонкую шерсть. Та же картина была и в иных местах. Это было что-то: строгое черное платье из тонкой шерсти с атласной вставкой у талии, под которым явно не было ничего, кроме голого тела Лу.

В прозрачной комбинации она бы выглядела куда целомудреннее.

- Ох, я и не подумала, - пробормотала она смущенно. - У меня совсем непотребный вид, да?

- Совсем.

Она засмеялась и приложила черный шлейф к грудям - немного вызывающим жестом.

- Они у меня такие маленькие. Я всегда думала, что какое-нибудь другое животное, кроме человека... Ну, то есть, как, по-твоему, быкам больше нравятся коровы с большим выменем?

- Не надо язвить, - сказал я. - Ты просто ревнуешь.

- Естественно, - сказала она. - Я бы не отказалась иметь такие же... Нет, пожалуй, не хочу. Подумай: какая это ответственность! Это же все равно, что владеть двумя бесценными произведениями искусства. А так мне не надо всю жизнь только о них и думать.

- Если нынешняя мода еще продержится, - сказал я, - то, думаю, очень скоро на земле выведется новый вид особей женского рода - худышки с гигантскими титьками.

- Мне кажется, наша дискуссия зашла слишком далеко, - заявила она. Смешная девчонка!

- Тебе не нравится слово, которое я употребил?

- Не нравится! - сказала она и попыталась снова высвободиться. - И я вовсе не желаю снова ложиться к тебе в постель - во всяком случае, в платье. Так что, пожалуйста, Мэтт, отпусти!

Одним рывком я уложил ее на себя.

- Тебе следовало бы подумать об этом раньше! - заметил я запальчиво, крепко сжимая ее в своих объятиях. Я изменил нашу позицию, перекатившись на нее. - Тебе следовало бы подумать об этом прежде, чем появиться передо мной в таком чертовски сексапильном виде!

- Мэтт! - воскликнула она, беспомощно барахтаясь между простынями. - Мэтт, я правда не хочу... Ох, ну хорошо, милый, - она тяжело задышала. - Хорошо, хорошо! Дай я только туфли сниму, а? И пожалуйста, поосторожнее с платьем!

Глава 17

Оставшись один в номере, я побрился, оделся и подготовил фотоаппаратуру для дневных съемок. Конечно, было бы куда приятнее провести несколько часов в неге размышлений о любви, но это было бы непрактично. Выходя из номера, я оглянулся напоследок: не забыл ли чего. Мое внимание привлекли отснятые вчера пленки, все еще стоящие в рядок на бюро.

Я стал мрачно рассматривать их. Потом поставил сумку на пол, закрыл дверь и подошел к бюро. Мне в голову пришла непростительно подозрительная и даже предательская мысль. Она же такая миленькая девочка, и она была со мной так ласкова и нежна - но в то же время она проявила определенное любопытство - может быть, чисто женское, может быть, и нет, - по поводу того, где и как я собираюсь проявлять и печатать отснятый материал.

Не имея никакого желания испортить то, что произошло между нами, всякими циничными измышлениями, я все же не забыл, как изо всех сил старался держаться с ней с холодным безразличием - просто из желания понаблюдать, как она будет добиваться моего расположения и усыплять мои подозрения. Что ей и удалось - отрицать этого нельзя. Может быть, она это сделала потому, что я ей нравился, но в таких делах всегда очень быстро понимаешь одно: ни в коем случае нельзя считать себя неотразимым в глазах одинокой женщины. Какими бы соображениями она ни руководствовалась, какие бы мотивы ею ни двигали, она, несомненно, добилась того, чтобы наши сугубо деловые взаимоотношения приобрели куда более интимный характер.

Но я не мог позволить себе проигнорировать ни сделанное ею предупреждение, ни ее любопытство по поводу пленок. Может, это все чепуха, но мне было необходимо принять во внимание, по крайней мере, то, что и эти пленки, и прочие, которые я буду, снимать по ее просьбе, возможно, могут приобрести куда более существенное значение, чем кажется на первый взгляд. Некоторые элементарные предосторожности, похоже, были просто необходимы.

Погоревав о своей утраченной вере и невинности, я пошел к стенному шкафу и достал металлический ящик для патронов 50-го калибра, в котором обычно храню самые ценные пленки. Я вытащил из ящика пять чистых цветных пленок и три черно-белых - они были в фабричной упаковке. Я присел на кровать и, поддев кончиком ножа заклеенный клапан, вскрыл девственно чистые коробочки, стараясь при этом не повредить тонкий картон.

Я вынул из коробочек чистые пленки, осторожно вложил туда отснятые и поставил кассеты с чистыми пленками на комод, а потом заклеил вскрытые коробочки клеящим карандашом, который у меня хранится в сумке с инструментами. Пометил прооперированные коробочки крошечными значками - точкой в середине буквы \"а\" в слове \"Кодак\", если вам уж так хочется знать - и засунул все восемь на самое дно ящика с чистыми пленками, чтобы потом второпях не схватить одну из них по ошибке.

Потом я занялся чистыми пленками: вытащил пятифутовые целлулоидные ленты из кассет и повертел их на свету - теперь при проявлении они окажутся совершенно черными. И никто никогда не узнает, были на них отсняты кадры или нет. Нет ничего более необратимого и вечного, чем засвеченная пленка - за исключением смерти.

Я скрутил пленки и затолкал их обратно в кассеты, потом взял незаряженный аппарат и одну за другой стал вставлять в него кассеты с засвеченными пленками, немного прокручивая их вперед и снова откручивая назад. После этой процедуры перфорация по краям пленки стала такой, какой она и бывает у использованных пленок. Я действовал чересчур хитроумно, но какой же смысл халтурить, если хочешь отколоть подобную шутку. Я пометил каждую из засвеченных пленок теми же цифровыми символами, которые соответствовали моим пометкам в рабочем дневнике. Наконец я выстроил кассеты в ровный ряд на комоде, где они смотрелись точно так же, как те восемь кассет, что я спрятал в ящик.

Вероятно, я просто зря терял время. Однако у меня был приличный запас пленки, и даже если я и ошибся в своих подозрениях, ущерб был невелик. В любом случае, пришло время предпринять еще кое-какие предосторожности. Я не забыл, что противник уже однажды подверг меня испытанию, а может, и дважды - если маленький мистер Карлссон был не совсем тот, за кого себя выдавал. Они увидели, что я глуп и безобиден, и решили оставить меня в живых, а вот Сару Лундгрен убили. Разница между нами состояла, как можно предположить, в том, что у них не было для нее дальнейшего применения, а вот я им был еще для чего-то нужен.

Но я все еще не мог сказать с уверенностью, что бы это могло быть. Однако, если вчерашний день стал надежным знаком, то я должен был сделать массу снимков в этой северной стране, причем под пристальным наблюдением молодой дивы, чьи мотивы, даже если отнестись к ней с предельной доброжелательностью, оставались для меня не вполне ясными. Мне также представлялось совершенно необходимым убрать свои пленки прочь от посторонних глаз до тех пор, пока я не удостоверюсь, что наши фотосъемки под открытым небом совершенно безобидны.

Не то чтобы это каким-то образом влияло на мое основное задание - Маку было ровным счетом наплевать на мои пленки, - но, испытывая законную гордость за свое мастерство фотографа, я не собирался употреблять его на цели, мною совсем не одобряемые.

Покончив с этими приготовлениями, я отправился к номеру Лу и постучал в дверь.

- Я спускаюсь вниз. Увидимся в ресторане!

- Хорошо, милый!

Ее нежность заставила меня почувствовать себя расчетливо-подозрительным негодяем, но в этой работе всегда приходится помнить: что бы ни происходило в постели - и сколь бы приятным это ни было, - это не должно иметь влияния на все иные события. В постели любая женщина может казаться нежной кошечкой, и, тем не менее, одетая она опасна, точно гремучая змея. Кладбища переполнены мужчинами, забывшими об этой истине.

Я пересек небольшой вестибюль. Какая-то девушка разговаривала с клерком у стойки. В то утро мой интерес к заблудшим девушкам был почти на нуле, по причинам как эмоционального, так и физиологического характера, а эта к тому же была в штанах - ярких клетчатых брюках, так что, торопясь в ресторан, я не удосужился внимательно изучить ее вид сзади.

Каково же было мое удивление, когда я услышал ее голос.

- Доброе утро, кузен Матиас! Я развернулся на ходу и увидел Элин фон Хоффман. Эта девчоночка могла учудить с собой какое угодно безобразие и все равно оставаться красивой. Даже в вызывающих штанах и тяжелом лыжном свитере, без всякой косметики, за исключением дурацкой губной помады, которой были перепачканы ее губы накануне вечером, она по-прежнему могла бы заставить вас оплакать свою попусту растраченную жизнь. Она протянула мне ключик, держа его за брелок на цепочке.

- Я пригнала вашу машину, - сказала она. - Эти старенькие \"вольво\" не так уж хороши, да?

- Фурычит - и ладно, - ответил я. - А что еще можно ждать за тридцать крон в сутки - \"мерседес-300\"?

- О, вы разбираетесь в спортивных автомобилях! В Стокгольме у меня \"ягуар\" - английский. Он такой красивый, и на нем так здорово ездить! Еще у меня есть маленькая \"ламбретта\" - такой восторг! Знаете - это мотороллер.

- Да, - сказал я. - Знаю. Она засмеялась.

- Я все еще пытаюсь вас просвещать. Ну ладно, мне пора.

- Я отвезу вас.

- Нет, не надо. Я специально приехала, чтобы вернуться назад пешком. Я люблю ходить - а сегодня такой чудесный день.

- На мой взгляд, день сегодня серый и ветреный.

- Да. Я очень люблю такую погоду. Так, значит, она из тех девчушек, которые обожают гулять в дождь и в холодрыгу. Что ж, когда-нибудь она повзрослеет - у нее для этого полно времени.

- Ну, это дело вкуса, - сказал я. - Как и пешие прогулки.

- Вы же сказали, что любите охоту. Если вы охотник, то должны любить ходить пешком.

- Я в состоянии и пройтись, если под рукой не окажется лошади или джипа. Иногда, если есть шанс подстрелить что-нибудь редкое, могу протопать несколько миль. Но не ради прогулки.

Она снова рассмеялась.

- Ох уж эти американцы! Все у вас должно иметь свою выгоду. Даже прогулка... Доброе утро, миссис Тейлор!

Лу спустилась в вестибюль в своей рабочей униформе: юбка, свитер и пальто-шинель. Рядом с этой молоденькой шведкой в спортивном костюме она казалась на удивление мелкой, даже хрупкой, хотя мне уже представилась возможность удостовериться, что ее не так-то легко сломать. Эта мысль почему-то меня на какое-то мгновение смутила. Я увидел, как девчоночка переводит глаза с Лу на меня. Она была молоденькая, но не слишком. Кое-что она заметила и все сразу поняла. Думаю, этого никому не удается скрыть, за исключением лишь самых отпетых грешников, коими мы, слава Богу, не были. Когда Элин заговорила, в ее голосе послышались хорошо различимые жесткие нотки.

- Я как раз собралась уходить, миссис Тейлор. До свидания, герр Хелм. Ваша машина стоит на стоянке на противоположной стороне улицы.

Она торопливо вышла из отеля и окунулась в серый осенний день. Мы смотрели ей вслед. Как только она оказалась на улице, ветер растрепал ей волосы. Она смахнула упавшую на лицо прядь, ловким движением ладони закинула ее назад и быстро удалилась, идя уверенным шагом опытного ходока, каких сегодня не часто увидишь в Америке. С этой точки зрения Америка никогда не была желанной страной для пешеходов или бегунов, по крайней мере, с тех пор, как фронтир[6] отодвинулся за Великие равнины. Просто у нас было в избытке пространства для освоения, и старожилы предпочитали передвигаться верхом. Впрочем, сохранилось немало увлекательных описаний пеших путешествий, но вчитайтесь в них повнимательнее - и вы обязательно обнаружите, что все эти паломничества начинались только после того, как у путешественника убивали или угоняли лошадь. А пешие прогулки ради собственного удовольствия - это сугубо европейская привычка.

- Кто такая эта девочка-переросток? - спросила меня Лу по пути в ресторан. - Вчера я так и не разобрала толком ее имя.

- Да Ты сама еще дитя! - ответил я. - В глазах мужчины преклонного возраста девушка двадцати двух лет выглядит не намного моложе, чем двадцатишестилетняя.

- Тебе лучше знать, дедуля, - улыбнулась она. - Не зря же ты вчера так пристально разглядывал ее за ужином.

Я усадил ее за столик у окна.

- У меня был к ней сугубо эстетический интерес, - заявил я твердо. - Я любовался ею как фотографией! Ты должна признать: она настолько красива, что даже глазам больно!

- Красива?! - Лу была шокирована. - Эта деревенщина... - она осеклась. - Так, я понимаю, что ты хочешь сказать. Хотя сама не испытываю тяги к женщинам типа \"дитя природы\", - она скорчила гримаску. - Все говорят, что Швеция аморальная страна. Интересно, как же им удается взрослеть, имея такую непорочную внешность? Я сама никогда так не выглядела и могу тебе сказать, что была практически сама невинность вплоть до дня свадьбы!

- Как это - практически? Она улыбнулась.

- Не цепляйся к словам. Если хочешь знать, мы с Хэлом немножечко опередили события. Как он тогда выразился - не будешь же покупать автомобиль, не имея возможности хотя бы разок на нем прокатиться, прежде чем выложить деньги.

- Милый, дипломатичный Хэл, - промурлыкал я.