«Вина Кастро!» Ажан в черной накидке стыл на влажном сквозняке. Ему было скучно здесь стоять, но все-таки он был на посту и проводил Бернара недоверчивым взглядом. Бернар затылком чувствовал этот взгляд и думал, что вот так же на него смотрят те, к кому он обращался с расспросами о Матильде: ее уход не прошел даром даже для его внешности. Издерганный неврастеник не лучшая компания для красивой женщины.
С площади Этуаль Бернар отправился в направлении Эйфелевой башни. Дождь перестает, и сразу же в прозрачных лужах всплывает тихое солнце. Вдоль тротуаров текут ручейки, омывая шины отдыхающих автомобилей. Крыши машин в узорах из опавших листьев. Бернар одиноко шагает по авеню Клебер. Особняки очень богатых людей отгорожены литыми чугунными решетками. Подстриженные кусты, деревья незнакомых пород. Пусто и тихо. Воскресенье. Бернару совсем не весело, одиночество, которое всегда казалось ему естественным состоянием, теперь превратилось в тысячетонную глыбу, безжалостно давящую на него. Бернар в очередной раз сворачивает куда-то в сторону, и перед ним снова встают витрины магазинов. Вместе они часто их рассматривали. Ему кажется, что если сейчас делать то же самое, Матильда каким-нибудь необъяснимым образом окажется рядом…
Женское белье повсюду в Париже. Оно мирно уживается с бородатым Че Геварой. Только белье в витринах, а Че на заборах. Кроме того, повсюду в Париже и сами женщины. И не только живые, но и на плакатах, рекламе, этикетках. Роскошная блондинка в почти полном отсутствии одежды украшает широкий бок городского автобуса. Туннели метро украшены девушками в очень коротких голубых рубашках. Смысл рекламы — в рубашках, девушки же прилагаются для убедительности. В вагоне трамвая над указателем остановок — две ножки в соблазнительных чулках. Ножки тоже соблазнительны, на что и рассчитано. То дикие, то покорные, то ласковые, то таинственные женские глаза смотрят с витрин, со стен домов, с консервных банок, этикеток, со страниц журналов и газет. И Бернар одиноко бредет под этими синтетическими взглядами, глубоко засунув руки в карманы и опустив голову. Иногда он словно просыпается и начинает вглядываться в лица прохожих. Его интересуют не все. На мужчин он вообще не обращает внимания. Взгляд скользит лишь по женским фигурам, на миг задерживаясь на девушках, хоть чем-то похожих на Матильду.
Без цели, не оглядываясь на время и никуда не спеша, кружил он по узким улицам. Улица Иены, улица Кеплера, улица Бодлера… Какой-то бульвар, превращенный в рынок, в бесконечный натюрморт. Краски и запахи бьют в глаза, в нос, шум и крики торговцев отдаются гулом под прозрачной крышей.
Апельсины, ананасы, яблоки, ракушки, розовые куры с синими этикетками, огурцы, лук, спаржа, разделанные зайцы и кролики, гирлянды из меховых лапок вокруг продавцов, бананы, странные рыбы, орехи, пестрые банки соков, любое мясо на выбор, горы гвоздик до самой крыши, килограммы роз, центнеры махровых ромашек, фонтаны канн, опять устрицы, морские ежи, креветки, лангусты, ослепительные передники и колпаки — и всему этому конца не видно.
* * *
Серая, осенняя вода в водоворотах у мостов. Затопленная под берегом лодка. Тихо, безлюдно и как-то заброшенно и очень грустно. Почему? Что любимая женщина ушла окончательно? Так ведь сам бросил. Кого винить? Обидно за свою бестолково, лениво проживаемую жизнь, за несбывшиеся мечты и неосуществленные надежды? Но ведь еще не все потеряно, еще можно наверстать.
И вдруг Бернар понял, что все это время прощался с Парижем. Вовсе даже не собираясь никуда уезжать, он тем не менее чувствовал, что время пришло, и ему пора. Пора покидать этот город, пора с ним расставаться так же, как он расстался с Матильдой. И это неизбежно, это рок, это то, что записано в книге судеб. И горе тому, кто восстанет против уготовленного судьбой жребия.
Его ждет совсем другая жизнь, ведь подсознательно он уже не единожды чувствовал себя добропорядочным буржуа, владельцем маленького домика и скромного, но достаточно округлого счета в банке и мужем тихой и домовитой супруги, а не вечно бунтующим искателем приключений и другом темпераментной и доброй, но взрывной и непредсказуемой Матильды.
* * *
Бернар спустился к самой воде. Под опорой моста горит печурка, трое рабочих-ремонтников жарят креветки и от печурки тянет запахом рыбы и смолистым дымком. Выше по течению стоит чистенький, свежевыкрашенный прогулочный катер. Девушка в зеленой куртке идет навстречу, поднимается по сходням на борт катера, открывает дверь надстройки и оттуда сразу выпрыгивает огромный пес и, сбежав на берег, обнюхивает Бернара. Девушка что-то говорит, наверное, успокаивает пса, но Бернар не слышит и только на всякий случай улыбается. Он присаживается на борт катера, и пес дружелюбно тычется носом ему в колени. Должно быть ждет, когда почешут за ухом. Бернар рассеянно треплет его по загривку. На тупой корме катера написано, что катер принадлежит лицею Эспадок. Это название ничего не говорит Бернару.
Воды Сены движутся огромным серым массивом перед глазами Бернара, и так же, медленно, но неумолимо, течет время. Ушла девушка в зеленой куртке, захватив с собой пса, рабочие доели креветки и собирают под мостом строительные леса, к вечеру похолодало и пора идти тоже.
* * *
Когда не везет, можно или принять все как есть и смириться, или бунтовать. Сначала Бернар бунтовал. Он пытался обмануть судьбу, пытался на забитых народом парижских улицах отыскать потерянное счастье, как ищут в траве или в щелях мостовой оброненную монетку. Ему было плохо и стыдно. Без дрожи он и вспомнить не мог, как бросил Мат тогда в лозаннском отеле или о других, более ранних случаях, когда он бывал с ней несправедлив и откровенно жесток, когда ревновал ее к каждому встречному и устраивал поистине безобразные (даже на свободный столичный парижский вкус) сцены. Боже, какой он был идиот! Один раз он заехал в ухо молодому человеку, которого застал в обществе Матильды за столиком в бистро. Его немедленно оттащили, и пришлось давать объяснения в участке. При этом выяснилось, что пострадавший юноша — кузен Матильды, буквально на днях прибывший в Париж из Бордо.
Ужасно, что даже подобное происшествие его не остановило, и периоды гармоничной любви с достойной лучшего применения периодичностью сменялись полосами бурных сцен, швыряния предметов домашнего обихода и громоподобным хлопаньем дверей. Воспоминания об этом теперь причиняли Бернару душевные муки.
Однако всему на свете бывает предел. В конце концов Бернар остыл и перестал, по крайней мере, хватать на улицах за плечи незнакомых девушек с криком: «Матильда!», после чего приходилось каждый раз долго извиняться. Бернар остыл и смирился. Он даже попытался поправить свои дела в мореходном училище, но здесь все оказалось несколько сложнее… Короче говоря, с карьерой капитана пришлось проститься, и Бернар не очень об этом сожалел. Теперь он искал покоя.
Так бывает иной раз с разочарованными юношами, которые вдруг вобьют в голову, что жизнь кончена, и год или два потом, пока не надоест или пока само естественное течение жизни не опровергнет их пессимистических настроений, являют собой воплощенное разочарование.
Потом и это прошло. И Бернар стал наконец тем, кем и был изначально — добрым малым, честным, старательным и работящим человеком. Однако сердечная рана затягивалась с трудом, и для поправки расстроенных нервов доктор рекомендовал ему морское путешествие.
Через месяц, на палубе пассажирского теплохода он повстречал Арлетт. Безусловно, это была судьба. Бернар сразу почувствовал и решил — эта девушка станет его женой. Как ни странно, их желания совпали.
Вскоре они действительно поженились, а потом покинули Париж. Они перебрались в Гренобль, где Бернар получил хорошую работу, и купили там дом на тихой улице и в то время без соседей.
Глава Двадцать Первая
Можно сказать, что еще никогда в жизни Бернар не был так противен и отвратителен сам себе. Он уже никого не винил. Он ненавидел себя.
Чудовище! Сумасшедший! Как мог он такое позволить себе. Чего он добился? Позора! Причинил страдания Арлетт, разрушил душевный покой Матильды. Да и Филипп… Можно представить, что он переживает сейчас. Так искренне любил жену и вот, на тебе, такое.
Сколько раз он давал себе слово ограничивать себя в спиртном, не позволять себе лишнего. Пьяный, он всегда был особенно буйным, в душе возникало обостренное чувство справедливости.
Но на этот раз оно обострилось уже чересчур. Он лежал один в спальне, даже не заметив, как прошла ночь.
Внутренняя пустота и одиночество угнетали. Он не знал, как будет дальше жить. Одной неосторожной и глупой выходкой в миг он все разрушил и все потерял.
Ведь было уже решено, они разошлись тихо и мирно, как порядочные люди. Почему было не смириться с судьбой? Ведь жил он без нее восемь лет. И был счастлив. Зачем пытаться вернуть то, что уже давно потеряно.
Как он посмотрит в глаза Арлетт? И вообще, как теперь все будет? А что, если она уедет и заберет Тома? От этой мысли бросало в жар. И еще больше он становился зол. На самого себя.
Зато вечно страдающим от скуки жителям Гренобля теперь будет о чем поговорить. Возможно, об этом скандале упомянут в газетах. И, конечно, на работе все узнают.
Нет, не об этом он должен думать теперь. Арлетт! Как сделать, чтобы она поняла. Он не переживет ее уход. Теперь она нужна ему как никогда.
Он вспомнил их первое знакомство. Это было на корабле. Грузный и неповоротливый, он прогуливался по палубе. Был жаркий летний день. На палубе было много туристов. Проходя мимо рубки, он нечаянно наткнулся на девушку, едва не сбив ее с ног. Она была такая хрупкая, в белых брючках и розовой блузке.
— Простите, мадемуазель.
— Ничего, мсье.
Он заметил, что девушке вовсе не весело. Эдакий неуклюжий медведь, он толкнул ее довольно сильно, ударив в плечо.
— О, мадемуазель, вам больно. Я не хотел.
— Не стоит беспокоиться.
Она держала в руке книгу и немножко сгорбившись, поспешила дальше. Сам не зная почему: то ли почувствовав неловкость из-за своей неуклюжести, то ли что-то еще, он пошел за ней.
Так они познакомились. Она была студенткой и жила в Париже. Договорились там встретиться после отпуска. А через пять месяцев Арлетт получила диплом, и они стали мужем и женой. И сразу же переехали в Гренобль. Здесь Бернар получил работу. И вскоре родился Тома.
Арлетт была замечательной женой. Они чудесно подходили по характеру друг другу. Вспыльчивый, темпераментный, горячий Бернар и кроткая, уступчивая, уравновешенная Арлетт были прекрасной парой и редко ссорились. Хотя, конечно, Арлетт никак нельзя было назвать робкой овечкой. Она была отнюдь не глупа, с ней было интересно в компании. Она всегда сглаживала острые углы не только в их отношениях с Бернаром, но и в любом обществе. Она была очень доброжелательна к людям, всегда умела понять других. А такие качества так редки в современном человеке. Она успевала работать (причем зарабатывала прилично) и заботиться о семье. И все получалось у нее гладко.
Да и у них было бы все гладко, если бы не внезапно вернувшееся прошлое.
Матильда. Даже сейчас он не мог не признаться самому себе, что любит ее. В нем как будто жили две любви: любовь-привязанность к жене и любовь-страсть к Матильде.
Он мучился. А воспоминания… О, как бы он хотел избавиться от них. Но не мог.
* * *
Он пытался перелистать по страницам свою жизнь, чтобы хорошенько разобраться, понять, почему же все так сложилось, почему все так произошло. Где была его ошибка, когда он ее совершил. Может, надо было послушать отца и остаться на ферме?
Бернар вырос в провинции Эльзас. Его отец имел небольшое фермерское хозяйство, и детство Бернара прошло на земле. Вот откуда эта грубая физическая сила, порожденная веками тяжелого крестьянского труда в поколениях Куффре. Некогда широкоплечий и могучий Этьен Куффре рано состарился и в свои 65 выглядел стариком. Теперь хозяйством занимались сыновья. Они все переженились, завели свои семьи, здесь построили свои дома. Они значительно расширили хозяйство и теперь это была уже солидная ферма, приносящая хорошие доходы. Только один сын Этьена Куффре не захотел остаться в отцовской усадьбе. Сразу после школы Бернар уехал учиться в Париж. Жизнь в деревне он находил слишком скучной и однообразной. Да и тетушка Розали сыграла немалую роль. Она владела большой квартирой на Елисейских полях, оставшейся в наследство от богатого мужа. Ее единственная дочь Эльза рано вышла замуж и уехала в Америку. Тетушке Розали было очень одиноко в своих роскошных апартаментах, она в письмах усердно звала племянников, во всех красках расписывая прелести Парижа. С детства Бернара влекло в этот огромный загадочный город. Красивые улицы и площади, старинные памятники, музеи, театры, о которых рассказывала тетушка, несказанно привлекали юного и пылкого Бернара. С детства он был независим и горд, терпеть не мог подчиняться. Атмосфера семьи казалась ему удушливой, и он не мог дождаться окончания школы, чтобы, наконец, вырваться из «неволи» и обрести свободу и покой. Его отец не был тираном, а напротив, человеком добродушным и очень трудолюбивым. Но, как в любой семье, у них существовал определенный уклад, распорядок, которому надо было подчиняться. С другими детьми у отца никогда не было проблем. Это были здоровые, крепкие, неприхотливые парни, не очень тянущиеся к учебе, зато могучие и ловкие в труде. Вот только Бернар всегда его беспокоил. С детства он как-то отличался от других детей. Он был неуравновешен, если что-то не нравилось, часто грубил и громко хлопал дверью. Мало общался с братьями. У него были свои друзья, с которыми он предпочитал проводить время.
* * *
После отъезда Бернара семья испытала не грусть, а какое-то сладостное облегчение. В доме прекратились конфликты и воцарился покой, столь свойственный деревенской жизни.
Париж встретил Бернара во всем своем блеске и разнообразии. Яркие огни ночных улиц, роскошные витрины магазинов, невероятное количество ресторанов и кафе и вечно спешащий куда-то нескончаемый поток людей приводили его в восторг. Деревенская жизнь на фоне этого великолепия выглядела еще более убогой и рутинной. Наконец вдохнув сладостный воздух свободы, восемнадцатилетний Бернар был невероятно счастлив и полон самых фантастических иллюзий и призрачных надежд.
Он поступил на учебу в колледж морской навигации. Появились новые друзья. Они беззаботно проводили время, шатаясь по различным увеселительным заведениям. Особенно легко он себя чувствовал до тех пор, пока отец присылал деньги. Но однажды приехав и увидев, чем занимается сын (Бернар писал, что занят исключительно учебой, а в свободное время посещает выставки и музеи), тот перестал ему помогать. Бернару пришлось устроиться на работу. Крепкого, пышущего здоровьем и силой детину сразу приняли разнорабочим в крупный продовольственный магазин на улице Сен-Жермен. Тогда ему пришлось значительно труднее. Он понял, что деньги добываются не так уж просто, и тратить их направо-налево перестал.
А потом тетушка Розали решила отметить свой день рождения. Ей было тоскливо. Даже Бернар, которого она очень любила, не оправдал ее надежд. Целыми днями он пропадал в колледже, потом работал. А она сидела одна, коротая дни.
С того памятного дня и началась новая страница в жизни Бернара Куффре. Самая волнующая и прекрасная. Ах, если бы они были чуточку умнее, терпимее друг к другу. Как могли быть счастливы сейчас.
Но Матильда… В случившемся есть и ее вина. Да, она любила, но как-то уж очень эгоистично и… Она часто плакала, ревновала без повода… А это так раздражало гордого и уж очень независимого Бернара.
От воспоминаний заныло сердце. На душе стало еще тоскливей. Появилось чувство опустошенности.
Хотелось рыдать, но не было слез.
* * *
Скрипнула дверь, вошла Арлетт. Она молча подошла к туалетному столику и начала листать журнал. Это молчание было убийственным для Бернара.
— Почему молчишь? — наконец он набрался храбрости и решил заговорить первым. — Ты на меня злишься?
Как мужчины бывают недалеки и наивны!
— Не выдумывай, Бернар, — сказала Арлетт, — я не злюсь на тебя. Я понимаю, ты много страдал, раз дошел до такого. Я понимаю и тем не менее, ревную. Да, я ревную к ней. Но куда больше ревную к твоему горю. Ты мог бы чуть больше доверять мне. По-моему, так было бы лучше.
Бедная Арлетт! Как тяжело и горько ей было сейчас. Ни одна женщина не пожелала бы оказаться на ее месте. Случившееся стало ударом в самое сердце. Лучшие чувства, надежды, мечты, то, в чем была уверена и ни мгновения не сомневалась, — все рухнуло. Ей казалось, что они любили друг друга. Да, Бернар когда-то очень давно в минуту откровения рассказал ей о своей первой любви, но кто бы мог подумать, что это так серьезно и что эта любовь когда-нибудь вернется. Она считала, что все давно забыто и стало вчерашним днем. За шесть лет их совместной жизни у них не произошло ни одного серьезного конфликта. Он так хорошо относился к ней. Арлетт никогда не подумала бы усомниться в его чувствах. Но почему же он так быстро все забыл, стоило появиться этой женщине. Значит, никогда серьезно он не любил ее, а использовал лишь как неудачную замену. И все же Арлетт не могла в это поверить.
— А что я, по-твоему, должен был сказать? И для чего? — Бернар вскочил с кровати. — Ну я сказал бы: «Имей в виду, что Матильда и есть та самая брюнетка, в которую я был влюблен еще восемь лет назад».
— Я поняла бы.
Бернар прошелся по комнате, остановился у окна.
— Я не ожидал этого. Когда они появились здесь, я как мог, избегал встреч. Ты же знаешь сама.
— Любовь никогда не проходит бесследно…
— Я многое в ней не любил. Она меня всегда раздражала. Не понимаю, не понимаю, ничего не понимаю! — Он схватился за голову.
Он действительно ничего не понимал. И совсем запутался.
— Арлетт, Арлетт, подойди ко мне, пожалуйста.
Ему хотелось просить ее о помощи, помощи в избавлении от этого кошмара. Ему хотелось умолять о прощении. Но он должен ей все объяснить, чтобы она поняла.
Арлетт подошла к нему. Он обнял ее бедра, положив голову на живот. Но Арлетт больше не гладила его шею.
— Да, восемь лет назад я любил Матильду. Но с ней мы не смогли быть вместе. Понимаешь? Мы только мучили друг друга.
— Мучили? И только…
Арлетт было неприятно и больно все это слушать. Ее тяготила ревность, избавиться от которой, она была не в силах.
— Ну да, мучили. Поверь мне. Теперь я тебе все сказал. Все кончено, навеки. Забыто, — он еще крепче прижался к ее животу.
Она провела рукой по его волосам.
— О, Бернар! У тебя всегда все было просто. Но ты должен знать, что такие вещи вычеркнуть из памяти, искоренить не так уж легко. Все слишком серьезно. Разочарование, тревоги, надломленность в душе не проходят так быстро.
Но, конечно, ты прав. Как бы там ни было, мы должны быть вместе. Слишком многое нас связывает. Порвать отношения просто, а вот соединить нелегко. А главное, твоя Арлетт, несмотря ни на что, любит тебя, Бернар.
* * *
Ночью Бернар долго не мог заснуть. Разные мысли мучили и не давали покоя. Потом стали сниться кошмары. Сначала он видел море. Он входил в воду, голубую и чистую. Плыл все дальше, качаясь на теплых волнах. Потом вдруг вода стала мутной. Он увидел, что купается в грязи. Он повернул обратно, стал грести быстрее к берегу, а вода становилась все отвратительней и еще более засасывала его. Вдруг она стала красной. Он понял, что плывет в крови. Кровавое море бушевало и накрыло его алой волной. Он даже почувствовал едкий кровяной запах.
Весь в холодном поту Бернар проснулся. Облегченно вздохнул, поняв, что это был всего лишь сон, он повернулся к Арлетт, Но ее не оказалось на месте. Он вскочил. Накинув халат, босиком выскочил из спальни.
— Арлетт! Арлетт!
Он искал ее. Заглянул к Тома. Ребенок мирно спал, тихо посапывая, обнимая любимого друга — медвежонка Андрю.
Осторожно, не включая свет, он спустился по лестнице и нашел Арлетт в ванной, склонившуюся над раковиной. Ее тошнило.
— Что с тобой, Арлетт? Тебе нехорошо? Что-то случилось?
— Угадай…
Бледное лицо Арлетт казалось совсем бесцветным. На глазах выступили слезы.
Арлетт ждала ребенка. И теперь она уже не сомневалась. Еще неделю назад это стало бы радостным семейным событием. Они давно хотели второго ребенка. Но теперь…
Бернар еще острее и мучительнее почувствовал свою вину перед Арлетт.
Боже! Как он мог! Если бы он знал раньше… Никогда и ни за что не совершил бы этого.
Теперь он понял, что навсегда останется только с Арлетт. Он исправится. Он будет слушать ее и превратится в образцового мужа. Он больше никогда не заставит ее страдать, не причинит боль, сделает все, чтобы случившееся поскорее забылось.
Их связывал не только Тома, но и крохотное существо внутри Арлетт. Это будет девочка. На лице Бернара появилась блаженная улыбка.
Да, Арлетт никогда не будет страдать…
Глава Двадцать Вторая
Чета Бушор остановилась неподалеку от Ниццы в живописнейшем месте побережья. Кристально чистое море, ослепительное солнце, желтый горячий песок, стройные пальмы и тополя создавали великолепную экзотическую обстановку для отдыха и неповторимую идиллию. Как на всех приличных курортах, недалеко от пляжа раскинулся тенистый парк с фонтанами, прудами, широкими аллеями. Тут же размещались водо и грязелечебницы, минеральные источники. И немного подальше массажные кабинеты, душевые и сауны, где располневшие дамы со всего света проводили многие часы в надежде похудеть.
Матильда и Филипп сняли небольшой домик с террасой на самом берегу моря. Домик окружали роскошные пестрые клумбы с южными цветами и замечательный сад.
Филипп не любил загорать и после утреннего купания обычно лежал в гамаке в тени анисовых деревьев. А Матильда обожала солнце. Подолгу плескалась в море, разомлевшая от жары, часами валялась на прибрежном песке. Не прошло и нескольких дней, как ее кожа покрылась шоколадным загаром. Из белокожей француженки Матильда превратилась в смуглую сицилийку. И только ослепительно белые зубы выделялись на ее лице.
По вечерам они гуляли по парку и ходили ужинать в ресторан.
Матильда заметила, что становится до неприличия черной, и решила прервать на несколько дней свои солнечные ванны. После утреннего купания она, как обычно, сходила за минеральной водой, приняла душ и, расположившись за большим столом на террасе, принялась за работу. Окружающий пейзаж приносил вдохновение.
— Я видел эскизы твоих рисунков, — Филипп подошел к ней. — Замечательная книга получится.
— Ой, не знаю, не знаю, — Матильда пожала плечами. — Ты говоришь о моих работах, а сам думаешь о другом.
Филипп отложил газету, сел в кресло.
Они так и не решились поговорить после того злополучного дня. Целую неделю в Эвиане они вели себя так, будто ничего не произошло. Конечно, настроение у обоих было уже не тем, этого нельзя было скрыть, но Матильда ждала, что Филипп сам начнет разговор. Но он молчал. И это молчание угнетало Матильду. Хотелось ясности.
— Да, я думаю о том, как мы будем жить дальше, — сказал Филипп. В его голосе не было прежней мягкости и ласки. — Я договорился с мадам Жюво, чтобы подыскала нам квартиру где-нибудь в Гренобле. Она — наш добрый гений. Недавно я узнал про нее вот что. Ее прежний любовник (он живет где-то в Новой Каледонии) вроде приехал ее повидать. И представляешь, она специально уехала в Париж, чтобы его не видеть. Она понимала: прошлого не вернуть. И поэтому избежала встречи.
— Неправда! — от его слов Матильду передернуло. Она вскочила со стула.
Уж она-то знала настоящую правду. Бернар рассказал ей все во время одной из встреч в гостинице. Поверхностность суждений Филиппа разозлила Матильду.
— Ты говоришь просто чушь, — сама того не замечая, она стала кричать, хотя повышать тон было не в ее манере. — Этот человек был ее единственной любовью. Из-за него она пыталась покончить с собой. А он до сих пор не знает этого. Она пощадила его. Поэтому и уехала. Мадам Жюво — необыкновенная женщина.
Матильду трясло. Она не терпела, когда оскорбляли это святое чувство. Не каждый способен любить, а тем более так самозабвенно. История мадам Жюво очень взволновала ее еще тогда, потому что была глубоко близка ей. Матильда знала, что такое любовь. Она тяжело вздохнула и села в кресло.
— Ему этого никогда не понять, — сказала она.
— Еще бы! И мне этого не понять. Вы — женщины — умнее нас в любви.
Всегда спокойный и уравновешенный, Филипп взорвался. Никогда ему не было так обидно и горько. Он принимал Матильду такой, какая она есть, но теперь уже во многом не мог разобраться. Возможно, он холоден и недалек, не понимает каких-то тонкостей женской души, но он жил всю свою жизнь, никого не обманывая, и не терпел лжи. Он всегда был открыт и прям. И вот в один прекрасный день он узнает, что его жена, которую он обожал, считая святой, обманывает его, лжет. Все эти годы (ведь до свадьбы они были знакомы четыре года) он жил с лгуньей. Значит, все ее слова, все, что она когда-либо делала, говорила, ее поцелуи — все фальшь. Она только жила с ним под одной крышей, а ее душа, ее чувства всегда принадлежали другому.
От этих мыслей Филиппу становилось совсем не по себе.
Но еще больнее было видеть страдания Матильды. Он видел, какое впечатление на нее произвели его слова. Но он должен был их сказать. Больше, пожалуй, он не будет возвращаться к этой болезненной теме. Он должен ей помочь. Отдых пойдет ей на пользу. Они постараются пробыть здесь как можно дольше, а по приезде он сразу займется поисками нового жилья. Нужно все уладить. Он не может ее потерять.
* * *
Поздней августовской ночью такси подъехало к дому Бушоров. Из машины вылез Филипп и стал вносить чемоданы в дом. Немного помедлив, вышла Матильда. У крыльца она остановилась. В окнах соседей горел свет. Уже поздно, почему же они не спят?
— Пойдем, Матильда, — Филипп взял ее под руку и повел в дом.
Включили свет. Здесь все было, как прежде, но выглядело угрюмо. Стены, мебель как будто говорили: «Уезжайте отсюда, уезжайте».
Филиппу не хотелось возвращаться в этот дом. Не хотелось встречаться с соседями. Он знал, что Бернар, будучи рядом, вновь нарушит душевный покой Матильды.
Но другого выхода пока не было, и Филипп как ни в чем ни бывало принял душ. Приготовил чай.
Матильда, очень уставшая с дороги, сразу после ванны легла в постель.
— Выпей, дорогая.
— Спасибо, милый, — она поставила поднос на колени.
И все-таки это был их дом. Они успели привыкнуть к нему. И эта спальня, так тщательно обставленная Матильдой, стала до боли родной. Так не хотелось все это разрушать…
С этими мыслями они уснули.
* * *
Матильда проснулась от шума электрической бритвы. Было воскресенье, но Филипп почему-то решил встать так рано. Матильда подошла к окну. Отодвинула шторы. Утренние лучи солнца озаряли комнату. В том году лето было на редкость удачным. Дни стояли теплые и сухие.
Чета Куффре вероятно еще спала. Окна их спальни были плотно зашторены.
Филипп брился, стоя перед зеркалом в ванной. В воздухе плавал терпкий аромат одеколона.
Она приблизилась к нему сзади, обняла, хотела поцеловать, но Филипп резко оттолкнул ее.
— Что с тобой, Филипп?
— Скажи, как меня зовут? — он больно схватил ее за руку.
— Филипп…
От неожиданности Матильда открыла рот.
— Так почему же ты во сне называешь другое имя? Если ты не помнишь, я могу тебе назвать его.
— Нет!
Вся в слезах, Матильда выбежала из ванной. Распахнутая дверь долго качалась на петлях, жалобно скрипя.
* * *
За завтраком Филипп не проронил ни слова. Молча, с каменным лицом он выпил кофе и ушел, даже не прикоснувшись к бутербродам, которые усердно запекала в духовке Матильда.
Весь день она была одна. Занялась уборкой, но все падало из рук. Она рыдала. Ей было невыносимо жаль себя. Хорошо, что Филипп ушел и не видел ее страданий. Эти слезы явно не понравились бы ему.
Она не могла понять, почему судьба к ней так жестока. За какие грехи? В чем, в чем она провинилась перед Богом? Ей двадцать восемь лет, а в жизни все еще нет определенности, четкости, ясности. Она постоянно колеблется, ищет и не может найти покоя. А может, ей дано предначертание такое — вечно страдать?
Ну уж нет, нет! Она будет счастлива и не позволит судьбе так жестоко с ней обращаться.
Матильда побежала в библиотеку, открыла ящик рабочего стола. Вот! Она взяла в руки небольшую пластмассовую коробку. Здесь она хранила свое прошлое: письма, фотографии, дневники. Все! Раз и навсегда она покончит с этим. Навсегда! Чтобы больше никогда не возвращаться.
— Уничтожить, забыть, уничтожить, забыть… — повторяла сама себе Матильда, унося коробку в гостиную. А слезы душили ее. Сама того не замечая, она уже не плакала, а истерически кричала, нервно всхлипывая и задыхаясь от слез. Воспользовавшись отсутствием Филиппа, она дала волю чувствам и эмоциям.
Матильда села у горящего камина, открыла коробку и дрожащей рукой стала доставать фотографии.
Вот Бернар, еще совсем юный, на ферме отца. В рабочих брюках и огромных сапогах. Он подарил ей этот снимок вскоре после того, как они познакомились. Как было все хорошо тогда. Они были так беззаботны. Их первые свидания…
От воспоминания больно защемило сердце, Матильда зарыдала еще сильнее и швырнула фотографию в огонь. Яркое пламя пожирало ее края, и вмиг та превратилась в черный пепел.
Она больше не смотрела на фотографии, а все бросала, бросала в огонь без разбора. Каждый снимок напоминал ей о какой-то страничке жизни. Восемь лет она бережно хранила их. Прикасаться еще раз к прошлому было невообразимо больно.
Письма… Она перечитывала их десятки раз и знала наизусть. Их было немного. Бернар не любил писать и прибегал к этому в редчайших случаях. И тем не менее, они существовали. Каждое из них она сберегла. В них отражались чувства, мысли, переживания тех лет. Некоторые были нежны и прекрасны. Бернар писал во время их первой разлуки, когда уезжал на каникулы в Эльзас. Он рассказывал об отце, о матери, о братьях, о том, что ее, Матильды, ему ужасно не хватает, он постоянно думает о ней и с нетерпением считает дни до встречи.
Тогда он принадлежал ей. И все было просто и ясно. Они любили и не думали, что будет завтра. Ах, если бы она могла предположить… Она удержала бы его. И сохранила любовь. Но уже ничего нельзя исправить, все потеряно, все исчезло навсегда.
— Будь все проклято! Проклято! — в истерике она швыряла голубые, розовые листки. Их пожирало пламя.
Ее волосы растрепались. От слез глаза распухли и покраснели, лицо покрылось пятнами, губы нервно дрожали а рот казался неестественно большим. Если бы в тот момент кто-нибудь увидел Матильду, то принял бы ее за сумасшедшую. Она вся тряслась и судорожно хватала ртом воздух. Внезапно ей показалось, что она сходит с ума, теряет рассудок. Опомнившись, она вскочила с кресла, побежала на кухню.
С минуту на минуту вернется Филипп. Не дай Бог он ее увидит такой… Нет, нет! Он не должен ни о чем догадываться.
Она нервно рылась в кухонном шкафчике, где лежали лекарства.
Налив стакан холодной воды, быстро проглотила таблетки. Это была большая доза снотворного.
Филипп вернулся домой поздно. Везде горел свет. В камине бушевало пламя. Он нашел Матильду в спальне. Она крепко спала, укутавшись в одеяло.
Он принял ванну, выпил горячего чаю и когда вернулся в спальню, увидел, что Матильда спала одетой. Ей стало жарко, и она сбросила с себя одеяло.
Ничего не понимая, он бережно раздел ее, стараясь не разбудить. Матильда обычно чутко спала. Но на сей раз она даже не шелохнулась. Все это ему показалось очень странным. Возможно, она лишнее выпила, хотя на нее это было не похоже. А может, были гости?
Теряясь в догадках, Филипп надел пижаму и погасил свет.
Глава Двадцать Третья
— Здравствуйте, мадам. Вы меня помните?
Консьержка не могла забыть выразительное лицо Матильды. К ним, конечно, приходило много парочек со всего Гренобля и не только из него. Маленькая гостиница на улице де ля Гар, как и многие другие, была обычным местом тайных свиданий. Ее хозяйке мадам Жанвье шел шестьдесят седьмой год и она на своем веку повидала немало влюбленных. На протяжении долгих лет она была свидетелем множества любовных связей, знала чуть ли не все сердечные тайны почтенных жителей Гренобля.
Эта пара вроде ничем не отличалась от других. Мадам Жанвье было известно, что оба любовника имеют семьи и встречаются здесь втайне от всех. Но в них было что-то особенное, какая-то трагичность. Она, Жанвье, не знала истории их романа, но чувствовала, что эта связь не кончится добром. Уж слишком глубокими были их чувства.
Мадам имела большой опыт в сердечных делах. Достаточно было несколько раз поглядеть в глаза клиентам, и она уже знала — любовь это или легкий флирт.
Здесь все было гораздо сложнее.
— Здравствуйте, мадам Бушор. Конечно, я вас помню. Восемнадцатый номер.
— Я хотела бы снять его на месяц.
Мадам Жанвье не могла не заметить, что с момента их последней встречи госпожа Бушор сильно изменилась. Под глазами появились отеки, исхудавшее лицо казалось бледнее обычного. Исчез куда-то живой блеск глаз. Вся она выглядела какой-то несчастной и изможденной.
— О, мадам, это невозможно, — любезно ответила мадам Жанвье. — Мы сдаем теперь только на сутки. Очень сожалею.
— Понимаю, понимаю, — голос Матильды звучал еле слышно. Казалось, ей не хватает сил говорить громче. — Извините. До свидания.
Матильда поспешила к двери. У самого выхода она остановилась. По лестнице, весело щебеча, в обнимку, спускалась парочка. Счастливые и довольные, прошли мимо нее. Он что-то шептал ей на ухо, а она заразительно смеялась. Они были еще совсем молодые. И наверное, скоро поженятся.
Матильда с завистью посмотрела им вслед.
… Она нашла Ролана в мастерской. Они еще не виделись после ее приезда с юга. Матильде не терпелось узнать судьбу своей книги. К тому же она приготовила новые работы.
Они сидели за столом. Ролан показывал ей уже готовый макет книги.
— А что с этим рисунком? — спросила Матильда.
— Я это сделал специально, перенес на другую страницу. Так будет лучше.
— Хорошо, хорошо, — кивала Матильда. — Я так устала.
Она встала, прошлась по комнате.
— Знаете, мне так нравится ваша книга. Буду рад, если вы напишите еще что-нибудь.
Ролан положил рисунки на стол. В те минуты, сама не зная почему, Матильда думала о нем. Приятный, симпатичный парень. И уже не мальчик. Но чересчур занят работой, делами. Любил ли он когда-нибудь? Любезен, обходителен с Матильдой, но… не замечает в ней женщину. А может, она ошибается?
Ролан рассматривал ее новые рисунки. Она подошла к нему сзади, наклонилась и как бы невзначай коснулась его руки.
— Ой, извините, — она сразу смутилась и убрала свою руку.
— Ничего, ничего. Это вы извините меня. Видите ли, я не знаю, как быть с этим пятном…
Ролан не понял ее жеста, был спокоен и непринужден. Он протянул ей рисунок. Там был изображен лежащий на полу мальчик, а рядом алая лужа крови.
— Мальчик упал.
— Рисунок хорош. Но это пятно крови. Это слишком жестоко для детей.
— Вы ошибаетесь, — Матильда начинала нервничать. Ей был противен собственный поступок. — Я сделала рисунок только ради этого пятна. В нем весь смысл.
«Дура! Дура! — говорила она самой себе. — Что ты себе вообразила? Считала себя примадонной? Ты действительно не интересуешь мужчин и никому не нужна». Ее тело пробирала дрожь.
— Взгляните на этот, — Ролан показал ей такой же рисунок, но без красного пятна. — Чем он плох?
— Плох! Я устала.
Матильда нервно заходила по комнате. Ее трясло. Она уже сама себя раздражала.
И все-таки Ролан — бесчувственный тип. Она схватила свой пиджак и выбежала на улицу.
… Тома сидел во дворе и возился с велосипедом. Наконец отец выполнил свое обещание. Уже несколько дней счастливый ребенок не мог оторваться от долгожданного подарка.
Матильда наблюдала эту картину из своего окна. Убедившись, что ребенок один, она вышла из дома.
— Здравствуй, Тома.
— Привет.
— Ты мне разрешишь у тебя попить воды? Можно войти?
Тома отложил свой велосипед и пошел в дом. Матильда последовала за ним. Он привел ее на кухню. Матильда взяла стакан, налила воды.
— Я выпью, — сказала она. — А ты хочешь?
— Нет.
— Не хочешь пить?
Матильда огляделась вокруг. Белые шкафчики, белая мойка, белая плита. Все аккуратно и просто.
— Прекрасный дом, — сказала она. — Красивая кухня. А можно посмотреть твою спальню? Проводи меня, пожалуйста.
Маленький Тома скучал и потому был рад неожиданной и странной гостье. Он побежал вперед, она поднималась за ним.
— Какая красивая…
Тома стал показывать игрушки, что-то усердно рассказывая о них, но Матильду не интересовала его комната.
Украдкой она открыла соседнюю дверь. Здесь спал ее возлюбленный со своей женой. Матильда обвела взглядом спальню. Мебель красного дерева, бордовые шторы. В целом ничего особенного. Ее спальня гораздо романтичней. В комнате царил беспорядок. На полу валялось постельное белье, розовая ночная рубашка, халат, пижама. Как после бурной любовной ночи. Сердце Матильды заныло. Она поняла, что в этом доме была абсолютно лишней. Здесь шла своя жизнь, и никто не собирался ее менять.
— Что ты там делаешь? — она услышала голос Тома и поспешно вышла.
На стенах вдоль лестницы висели картины. Ее взгляд привлек рисунок, изображающий плачущего птенца.
— Отличный рисунок. Что это?
— Он плачет, — ответил Тома. — От горя.
Она грустно посмотрела в глаза ребенку. Милое, беззащитное, доверчивое детское лицо.
* * *
В тот день в летнем кафе теннисного клуба было особенно оживленно. За одним из столиков в тени сидела Матильда в элегантном белом костюме и изящной белой шляпке. Черные завитые кудри падали на плечи. Вишневого цвета помада придавала ее лицу особый шарм.
Матильду окружали репортеры. Недавно состоялась презентация ее книги, которая, надо сказать, имела успех и очень быстро сделала автора знаменитой. Целыми днями дома разрывался телефон, звонили поклонники, знакомые, журналисты, просили о встрече.
А в прекрасный августовский день в летнем кафе она устроила маленькую пресс-конференцию. Собралась толпа зевак. Щелкали фотоаппараты.
— Я давно сочиняю сказки для детей, но книгу выпустила впервые.
— Это ваш дебют?
— Да.
— Но в книге и иллюстрации ваши?
— Да, я рисую сама.
— Рисунки профессиональны…
— Я училась в Париже. Но из-за болезни не смогла получить диплом.
— Вы пишете только для детей?
— Да.
— У вас оригинальное видение мира. Вы очень талантливы.
— Спасибо.
— Надеюсь, скоро мы встретимся с вашим творчеством опять?
— Возможно.
Подошла Николь.
— Подпиши одну для своего племянника, — она протянула книгу. — Он будет рад. Может, для детей это слишком. Для ребятишек она чересчур хороша.
Матильда поставила свою размашистую подпись.
— Детские книги должны быть особенно хороши. Держи.
Вдруг она услышала запах гари.
— Что это? — она вскочила, тревожно оглядываясь по сторонам.
— Что-то горит на кухне.
Увидев клубы дыма, она побежала туда.
Мадам Жюво снимала со стены огнетушитель, задыхаясь от дыма. Матильда вырвала его из ее рук, быстро нажала на рычаг — полился фонтан жидкой пены.
— Ой, ей-ей. Боже! Что творится? Настоящий пожар. Нажимайте. Сильнее. Кажется, все.
— Испугались? — спросила Матильда.
— Не очень.
* * *
Их лица покрылись сажей. Белый наряд Матильды стал черным. В горле першило. Чувствовалась горечь во рту.
— Ой, я вся черная!
Матильда поспешила в ванную. Стоя перед зеркалом, она тщательно протирала лицо. Вошли двое незнакомцев. Они мыли виноград.
— Ты не слышал ту историю с Марселем?
— Нет. Я уже целый месяц его не видел.
— А он тебе никогда не рассказывал о блондинке, которая живет в его доме?
Матильда внимательно прислушивалась.
— А, да, да, да. У них был роман. Кстати, все шло очень хорошо.
— Но теперь все очень плохо. Он не может избавиться от нее. Каждый день она подкарауливает его на лестнице. И он переезжает в другую квартиру. Понял, что самое опасное — это заводить роман с соседкой.
Они захохотали. Эта история их очень забавляла. Зато Матильду как будто кто-то хлестнул по лицу. Ей показалось, что говорили о ней. Вот как выглядят со стороны ее чувства. Они вызывают только иронию и смех. Бернар тоже избегает ее. Окружающие смеются за ее спиной, а она ничего не замечает.
Как жестоко, подло и бестактно! Судорожный комок опять сдавил ей горло. Слезы наворачивались на глаза. Только бы никто не увидел. Уйти, уйти подальше от всех.
Она выскочила на улицу, тревожно оглядываясь по сторонам. Куда ей убежать? Ее остановил пожилой англичанин.
— Извините, вы автор этой книги?
— Да.
— Вы не могли бы мне ее подписать?
— Попозже, месье.
* * *
Она бежала по аллее, слезы текли по ее щекам. Матильда глотала их и бежала все дальше.
Обессиленная, она упала на траву у густых зарослей шиповника. Нервы сдали окончательно, и больше она не могла контролировать себя. Она долго рыдала, громко всхлипывая и задыхаясь от собственных слез. В истерике она кусала траву, била по земле руками, рвала на себе волосы.
Хотелось умереть. Только смерть могла решить все проблемы и подарить покой. Вечный покой.
Жизнь слишком несправедлива и жестока. Одним она дарит счастье, а других обрекает на вечные страдания и муки.
Она не хотела больше жить.
— Где же Матильда? — ее не было больше часа и Филипп стал серьезно беспокоиться.
— Да, странно, — сказала Николь. — На кортах ее тоже не видно.
— Она не собиралась сегодня играть. Она даже не одета для этого.
Он ходил к соседним столикам, расспрашивая, не видел ли кто его жену. Но все только недоуменно пожимали плечами.
— В доме ее нет, — сказал Ролан. — Пойдемте поищем в парке.