История ее жизни была грустная: она воспитывалась в доме одной богатой помещицы, которая, чтобы избавиться от лишней заботы, постаралась выдать ее замуж за одного из мелкопоместных дворян в нашем соседстве, и он, в чаянии будущих благ от воспитательницы своей жены, считал себя счастливым женихом. Благодетельница Катерины Семеновны дала ей в приданое несколько старых платьев из своего гардероба, пуховик и две подушки да тем и заключила свои милости… Заботы супружества рано захватили поток ее молодых надежд и удовольствий, придавили развитие ее понятий и оградили ее печальным, тесным кругом, безвыходность и бесцветность которого помогал ей выносить беззаботно веселый характер и тот же застой развития; но гораздо более и надежнее помогала уверенность, что уж так Богу угодно. На этом краеугольном камне крепко и твердо стояли почти все окружавшие меня лица, борясь с житейскими невзгодами, как со злом, столь же необходимым в жизни, как ненастные дни и зимние метели в природе.

Не хватало мне, чтобы тут появился кто-то разбиравшийся в электричестве лучше, чем я.

— Да что же вы, барышни, хоть бы песни пели или играли бы как-нибудь, а то сидят, как кукушки, и носики повесили.

— Они давно разработали план модернизации, — поспешно проговорил я, — только это будет стоить миллион долларов, и им жалко выбрасывать такую сумму. — Я говорил быстро, словно боясь, что меня остановят. — Самое главное, что там такие же стоамперные пробки, что и у переменного тока. Две такие пробки позволяют обслуживать двухсотамперную систему постоянного переменного тока, который обслуживает систему сигнализации и освещения.

— Да запевайте, Катерина Семеновна, — отвечала ей Маша.

— Ну-ка, ещё разочек, мистер Крим, — нахмурился Джо Эрп.

Катерина Семеновна запела: \"Не белы снеги\" — тонким, немного визгливым голосом. Маша и поповны подтягивали ей.

— А точнее сказать, система сигнализации работает на постоянном токе в сто ампер.

— Ну, теперь хоть в горелки бы, что ли, — сказала она, кончив песню. — Вот и этого барина надо растормошить, — прибавила, она, указывая на Данарова. — Нет уж, батюшка, попали к нам, так нечего делать, прошу не отставать; у нас попросту.

— На постоянном? — спросил Джо Эрп.

— Я очень рад, будьте моею парой, — сказал он.

— Ну да, слава богу, что это так. Потому что табло, кстати сказать, побочный продукт фирмы, занимающейся изготовлением ракетной техники, и установленное в прошлом году фирмой «Тексас инструментс» должно работать на постоянном токе.

— Фирма «Тексас инструментс»? — с уважением в голосе осведомился толстяк.

— Ну уж что я вам за пара! вы выбирайте молоденьких; уж что вам ловить таких старух, как я!

— Да.

— Разве вы старуха?

— Ты внимаешь, Джо? — спросил толстяк Эрпа.

— Ну, в общем-то да. Хотя, честно говоря, босс, я, конечно, могу провести проводку и сменить пробки, но эта вся электроника не про меня. Если Харви говорит, что система устроена так, наверное, он знает, что говорит.

— Да уж не молоденькая, только на лицо-то молода, да характер у меня такой веселый: на свет с таким родилась.

— Что ж? это счастье. Вы и при горе меньше страдаете, чем другие.

— Главное, отыскать пробки, — сказал Ковентри. — Ты знаешь, где они, Харви?

— Ах, Николай Михайлыч! ведь веселье да песни всякий разделит, а поди-ка с горем-то к чужим людям, помочь не помогут, а только надоешь; так я и благодарю Бога, что у меня такой характер. Поплачу дома, а как в люди, так ровно и все прошло… Зато куда ни покажусь: Катерина Семеновна, песенку спой; Катерина Семеновна, игры затей; ты у нас разгула, ты нам соловей… А поди-ка с длинным-то лицом — всякий отвернется.

Я кивнул с видом знатока.

Пары уставились. Кавалером моим был Митя; горела Маша, но она скоро поймала Катерину Семеновну, и Данаров остался гореть.



— И ты можешь их выдернуть?

С невольным и странным чувством страха я летела стрелой по мягкому дерну; за мной с ожесточением гнался Данаров. Митя довольно неповоротливо поспешал ко мне на помощь; я, как могла, ободряла его словами и жестами. Наконец, чтобы сократить круг, я бросилась в середину пихтовой рощицы, зацепилась платьем за сухую ветку и осталась неподвижно во власти моего преследователя. Смешно вспомнить, но какое-то томитель-ное чувство овладело мной на мгновение; чтоб скрыть это, я рассмеялась, подавая руку Данарову, и присоединилась к играющим.

Я снова кивнул.

Внешне криминалист Резко напоминал карикатуру: лысый череп и большие квадратные очки. Если бы он еще и разговаривал писклявым голосом, то картина была бы полной.

Мы сели на траву позади всех.

— Ну и отлично, Харви. Я даю тебе время — продумай план и приведи всё в порядок. Музей закрывается в пять. Сейчас три. Через полчаса мы выходим.

Закончив разговор с Полом Райли, Макдермотт повесил трубку и произнес про себя молитву.

Прелесть! Просто прелесть. Я понятия не имел, бывают ли пробки в сто ампер и уж вовсе не представлял, где они могут находиться.

— Все ваши усилия убежать от меня остались напрасны, — сказал он, — и стоило ли так долго мучить и себя, и меня?

— Тони, скажите, вы нашли на записке отпечатки пальцев?

— Напротив, это очень весело; и если б не досадная ветка, поймать бы вам меня.

— Нет-нет, мы проверили их первым делом. Но нингидрин ничего не выявил…

Глава двенадцатая

— Ну что ж из этого? Я устал и не буду больше бегать.

— Значит, вы нашли оттиски? — предположил он.

В номере для новобрачных Синтия сидела за столиком над листком бумаги, а Люсиль грустно на неё смотрела. Малыш Билли стоял, широко расставив ноги, и забавлялся пистолетом, выискивая воображаемые цели в комнате.

— Я тоже устала.

— Верно. Небольшие вмятины.

— Ох уж этот Билли, — заметил толстяк, входя в гостиную. — Вечно резвится, как ребёнок.

— А, может быть, ветка играла роль судьбы, — сказал он. Я засмеялась, что, как мне показалось, не совсем было приятно ему.

Резко положил записку на стол.

— Здрасьте, мистер Ковентри, — сказал Билли, увидел врага на потолке и издал губами звук выстрела: «Паф!»

Горелки, кончились. День вечерел; гости собрались домой. Мы возвратились в комнаты.


Берегитесь! Уйди, даже если тени вокруг таинственным обреченным роем адским явятся, смерти тебе разящих объятий фатальных, алым ужасом наложенных и черным трепетом одержимых, жертвенных и мрачных, одному лишь без агнца не избежать.


— Вы не можете заставить этого кретина замолчать? — рявкнула Люсиль.

Когда кончилось прощанье гостей с тетушкой, Данаров тоже взялся за шляпу.

— Хорошо, — сказал Макдермотт, поощряя его на дальнейший рассказ.

— Я хорошо говорю: а) по-испански, б) по-немецки, в) по-французски, г) на идиш, д) по-итальянски, — пробормотала Синтия, а затем обратившись к Люсиль, заметила: — Если ты перестанешь оскорблять его, то поймёшь, что в нём, как и в каждом человеке, есть кое-что хорошее.

— А вы что так торопитесь? — сказала ему тетушка, — еще рано; им идти пешком, оттого я их и не удерживаю. Если вам не скучно, сделайте нам удовольствие, останьтесь, вечер прекрасный.

— У нас не было времени съездить в лабораторию штата получить электростатическое изображение, поэтому мы просто сфотографировали лист при наклонном освещении. Это делается следующим образом: вы раскладываете лист на стекле и ставите источник света параллельно документу…

— Ну разве что, немного по-испански, — сказал Билли.

Данаров поблагодарил и остался. Маша осталась ночевать у нас.

— Раса — кавказская, чёрная, евразийская, восточная, канака, — продолжала Синтия.

Технологи обожали рассказывать все в подробностях, и каждая беседа с ними напоминала урок. В глубине души Макдермотту хотелось схватить Резко за его тонкую шею, но тот был профессионалом и прекрасным специалистом, который любил свою работу. Поэтому он дал молодому человеку еще тридцать секунд.

Вечер в самом деле был прекрасный, так что даже для тетушки вынесли кресло на балкон. Мы с Данаровым, Маша, Катерина Никитишна и Марья Ивановна поместились на ступеньках.

— Она составляет анкету на совместимость для компьютера, — пояснила Люсиль.

— …для выявления оттисков используется графитовый порошок, потому что иногда они бывают очень слабыми…

— Паф! — выстрелил Билли в Люсиль и спросил:

Сквозь сеть деревьев алела заря; легкий туман подымался в аллеях; из цветников неслась струя благовонного воздуха. Было столько неги и прелести в полудремлющей природе, столько страстного упоения в песне соловья, что можно было забыться и поверить вечности счастья, любви и молодости.

Макдермотт больше не мог слушать:

— А что такое кавказская раса, мэм?

— Экая благодать! — сказала Катерина Никитишна, — что за погодка стоит! с сенокосом без горя управимся.

— Это все равно что перевернуть лист и заштриховать обратную сторону простым карандашом, не так ли? И тогда ты можешь прочитать, что написано на обратной стороне? Мы делали нечто подобное в школе, во втором классе.

— Откуда у неё анкеты? — спросил я.

— Не худо бы дождичка, — промолвила Марья Ивановна.

Резко отступил на шаг и холодно улыбнулся. Он знал Майка не один год и понимал, что тот шутит. Резко вытащил из-за спины фотографию. Это был лист, исписанный не связанными между собой словами. С первого взгляда было ясно, что эти слова — белые оттиски на затемненной графитом обратной стороне листа.

— Скажите этому поросёнку, — обратилась к толстяку Люсиль, — что если он ещё раз наставит на меня свой пистолет, я его растерзаю.

— Не худо бы, конечно, да ведь росы большие, — травку-то и поправляют. У вас где косят, родная? — спросила она тетушку.

— Разве повредит немного доброты? — осведомилась Синтия.

Зашел разговор о хозяйстве и других близких к нему предметах.



Темный
Третий
Тройной


Тяжелый
Таинственный
Образ


Ответ
Отверженный
Обреченный



— Билли — это Билли, — пояснил Ковентри. — Он просто хочет немного повеселиться, верно я говорю, Билли?

А сад между тем темнел да темнел; глубина аллей становилась беспредельнее: какая-то притягательная сила лилась из этой глубины и мрака; одни кусты воздушных жасминов, облитые белыми цветами, стояли, как привидения, под тенью густых лип и будто призывали меня, распространяя в тишине свой раздражающий запах.

Макдермотт посмотрел на криминалиста:

— А то нет.

Я не утерпела и сошла с балкона, чтобы нарвать букет. Маша последовала за мной. Вскоре подошли к нам и Марья Ивановна с Данаровым. Маша сорвала цветок и приколола к платью.

— Значит, эти слова были написаны на другом листе бумаги, который лежал поверх записки?

— Она не расстаётся с этими вопросниками, — сказала мне Люсиль.

— Какие цветы любите вы больше? — спросил ее Данаров.

— Вот именно. И ему очень нравятся слова, которые начинаются на буквы «Т» и «О».

— Не может быть.

— Незабудки, — отвечала она, — и эти люблю: так хорошо пахнут. А вы какие любите?

Еще раз взглянув на записку, Макдермотт нашел предложение, в котором содержались оба слова: «…даже если тени вокруг таинственным обреченным роем адским явятся».

— В общем, с меня довольно, — объявила Люсиль.

— Не скажу, — отвечал он.

Столетти в свое время удивил порядок слов в этом письме. Выбор их был неслучайным, но очень странным.

— Ну что, ты будешь помогать им грабить музей?

Она засмеялась своим тихим, будто сдержанным смехом.

Однако как она правильно заметила, в этом крылся какой-то смысл.

— Ты выражаешься очень своеобразно.

— Разве это секрет? — сказала она.

— Спасибо, Тони, — сказал Макдермотт. — Отличная работа.

— Да или нет?

— Именно секрет.

Но что, черт возьми, это значило?

— Да.

— Да какой же тут секрет? не понимаю. Вот я люблю незабудки, так и говорю, что люблю.



— Харви, ты совершенно спятил.

— А вот видите ли что? я теперь уж знаю ваш вкус, ваши мечты и многое могу угадать из тайн вашего сердца.

Мужчина в длинном оранжевом фартуке положил руку на плечо Лео и подал знак другому продавцу.

— Да.

— У меня нет никаких тайн сердца, да и угадать вы не можете. Мое сердце нельзя скоро угадать.

— Этому человеку нужна помощь.

— Никто не обращал ваше внимание, мисс Демпси, на то, что вы на удивление болтливы? — спросил её толстяк. — Вы хоть на минуту закрываете рот?

— Попробую.

«Не трогай. — Лео выдернул плечо из-под его руки. — Не трогай меня».

— Большинство людей считает меня: а) интровертом, б) экстравертом.

— Понапрасну будете трудиться.

— Простите, — нахмурился мужчина.

— Может, вы прекратите заниматься своей ерундой? — сердито буркнул я Синтии. — Поймите, что ещё немного и вас отправят в шахту вслед за вашим дружком графом, а я по уши увяз в этом идиотском плане ограбления музея. А вы не находите ничего лучшего, как предлагать этому маленькому убийце вопросы из компьютерной анкеты.

— А вот я уж знаю, что голубые глаза часто видятся вам во сне.

Лео присел на корточки, притворившись, будто хочет завязать шнурок на ботинке, а сам потихоньку развернулся на сто восемьдесят градусов, продолжая завязывать шнурок и одновременно осматриваться по сторонам, — мускулистый мужчина в майке толкал впереди себя магазинную тележку, наполненную досками.

Малыш Билли обернулся, подошёл ко мне и, ткнув дулом пистолета мне в живот, прошипел:

— Вот и не угадали! — и она опять засмеялась.

«Нет-нет, они уже здесь. Проверь вход…»

— Такое ещё даром не сходило никому, гад!

— Ну так черные.

В зал вошла женщина — хорошенькая, худощавая, с темно-русыми волосами, в розовой атласной блузке, облегающих черных брюках и туфлях на высоких каблуках. Она была одета по-деловому, но очень стильно. Женщина посмотрела в его сторону, но не на него. Однако Лео понял, что ей нужен именно он. Нет, он совсем не глуп, но не мог уйти, не мог убежать. Только не сейчас…

— Прошу прощения, — сказал я. — Примите мои извинения.

— И не черные… никакие!

Она отвернулась и направилась в ряд, где продавали удлинители и лампочки. Там остановилась.

— Почему же, мне кажется, кое-кому сошло, — возразила Люсиль.

— Неужели вам не нравятся или не нравились никакие?

«Я вижу тебя».

— Ради Бога, не обижай его, — попросил я Люсиль. — Это мой друг.

— Мало ли хороших глаз на свете!

Огромный зал в магазине хозяйственных товаров в основном состоял из длинных рядов, тянущихся с севера на юг. В одном из таких рядов и стоял Лео. А женщина находилась в более коротком ряду, расположившемся с запада на восток.

— Чёрта с два, — огрызнулся Билли.

— Так вы никогда не были влюблены?

Оттуда ей хорошо были видны кассы. Она наверняка собиралась подождать, пока Лео расплатится за покупки, а затем последовать за ним.

— Дружи с ним, Билли, — попросил толстяк. — Он с нами. С ним мы войдём в музей, с ним и выйдем. Он поможет нам взять картинку. Не будет Харви, не будет и картинки.

— Никогда.

— Сэр, вы что-то ищете?

— Он с нами?

— Вы говорите неправду.

Лео поднял голову. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, лысеющий и близорукий. В длинном оранжевом фартуке на толстеющем теле.

— Ну да.

— А может быть и правду.

— Электропилу, — проговорил Лео.

— Не верю я этому мерзавцу ни на грош.

Мы пошли по аллее. Марья Ивановна нашла, что в саду сыро и воротилась на балкон.

— У нас большой выбор. Это здесь. В одиннадцатом ряду.

— Я тебя понимаю, — добродушно отозвался толстяк. — Ну как, тебя интересует анализ твоей личности или нет? — спросила Синтия Билли.

— Маша, вы говорите неправду, — сказала я, — верно, вы были влюблены.

Лео завязал шнурок и обвел взглядом зал. Кто еще? Неужели она одна?

— Засохни, — оборвал он её.

— А вы сами, Евгения Александровна? Этот вопрос смутил меня; я не отвечала.

Пауза. Лео снова посмотрел на продавца.

Она была смелой девицей, уж это точно, и, вскочив на ноги, сделала два шага, и подойдя вплотную к Билли, попыталась залепить ему пощёчину. Но, как это бывает со многими женщинами, она слишком долго замахивалась. Он успел увернуться и, схватив её за руку, стал выворачивать.

— Желал бы я послушать, как вы говорите неправду, — сказал мне Данаров.

— Но для начала объясните, — попросил тот, — зачем вам она?

— А ну, отпусти её, гадёныш! — крикнул я.

Лео поднялся, надвинул козырек бейсболки на лицо. Женщина все еще выбирала лампочки. Она повернула голову влево и взглянула на Лео.

— Я не доставлю вам этого удовольствия.

Он тотчас отпустил её и снова ткнул мне в живот пистолетом.

— Пилить, — ответил он.

— Молчание — знак согласия, — смело сказала Маша.

— Позвольте мне его пристрелить, — умоляюще обратился он к толстяку. — Ну пожалуйста.

Мужчина пристально посмотрел на него. Люди часто глядели на него так. Словно хотели пожалеть. Или думали, что он недостаточно умен.

Я подал апелляцию с явной тревогой в голосе. Я напомнил Ковентри, что если я погибну, то такая же участь постигнет и их план наложить руки на картину Рембрандта.

— Знак очень двусмысленный, — отвечала я.

— Если хотите, мистер… я подойду туда и помогу вам.

— В конце концов, разве я не член вашей бригады? — вопрошал я. — И смотрите — у него дрожат пальцы. Прошу вас, велите ему убрать пистолет.

В это время испуганная стая галок шумно поднялась над нашею головой и полетела на другое место. Маша вскрикнула и в страхе схватила руку Данарова.

Лео кивнул. Мужчина пошел в одиннадцатый ряд. Лео стоял около четвертого.

— Убери пушку, сынок, — сказал Малышу Билли толстяк. — Сначала работа, а веселье уж потом.

— А вы не испугались? — спросил он меня.

Белая женщина в розовой блузке и черных брюках направлялась к выходу. Она напомнила ему Кэсси, кузину Гвендолин.

Когда он упрятал пистолет в кобуру, Люсиль снова подала голос:

— Нет, я так часто гуляю здесь одна по вечерам, что уж привыкла к таким неожиданностям.



Мы поворотили к дому.

Гвендолин. Гвендолин Лейк. О да, он слышал о ней. Он жил в ее доме, но ни разу не видел. Ее там не было, но в скором времени она собиралась приехать. Кэсси говорила, что Гвендолин — хорошая, но тяжелая в общении.

— Правильно, сначала работа, а потом веселье! Харви, ты в своём уме? Неужели ты думаешь, они тебя отпустят после всего этого? Неужели ты думаешь, что они поверят нам с Синтией и разрешат уйти подобру-поздорову? Ничего подобного!

— Запах от этих цветов слишком силен; у вас разболится голова, — сказал мне Данаров, — дайте, я донесу.

— Не обижайся, если она будет немного резка с тобой. Хорошо?

— Хорошо, — сказал он.

— Женщины такие недоверчивые, — хмыкнул Ковентри. — Мадам, будьте благоразумны. Харви в нашей команде. Если он донесёт на нас, то тем самым донесёт и на себя, а зачем ему это нужно? Он это и в мыслях не держит.

Я подала ему цветы; принимая их, он слегка коснулся моей руки, и будто огненная струя пробежала по всему существу моему.

Ее глаза светились добротой, теплые руки приобнимали его за плечи, звук ее голоса заставлял забыть обо всем. Он больше не переживал из-за Гвендолин. В конце концов, ему приходилось сносить и более жестокое обращение.

Мы уже снова стояли перед жасминовым кустом против балкона. Данаров попросил позволения нарвать для себя жасминов; когда в руках у него были оба пучка цветов, он подал мне тот, который сам нарвал.

Кэсси и миссис Бентли были дома. Лео показалось, что они не очень рады этому визиту. Миссис Бентли курила и бродила по дому.

После ужина он уехал.

Это точно — и прежде всего потому что голова у меня была занята совсем другим. Я думал о том, что если даже мне каким-то чудом удастся уцелеть в шайке этих психов, то шансы девочек равны нулю, а моя собственная жизнь сама по себе не стоит ломаного гроша, потому что я совершенно не представлял себе, есть ли кровати в американской галерее музея «Метрополитен» и, если есть, можно ли под ними спрятаться. Я не представлял себе, где там находятся пробки, да и что с ними делать, если я их чудом найду, я тоже не знал. Весь план кражи картины представлялся глупостью от начала до конца, причём глупостью смертельно опасной.

— Сколько она собирается здесь пробыть? — спросила миссис Бентли. — Сколько?

Когда мы пришли в нашу спальню, Маша подошла к зеркалу и с какою-то особенною негой прищурила свои глаза и поправила волосы.

— Мама, это в последний раз. Я не знаю. Все будет хорошо, — ответила Кэсси.

— Я думаю, вы скучаете, Евгения Александровна; все одни да одни, — сказала она.

Это были лишь некоторые из тех соображений, что заставляли меня отгонять мысль о доносе. Кроме того, я мог представить себе, как воспримет лейтенант Ротшильд сообщение о моём участии в этой операции. Но всё же особенно беспокоило меня предчувствие, а точнее, довольно твёрдое убеждение, рождённое из обширного опыта, — смысл которого заключался в следующем. Большинство мошенников — самые настоящие психи, и их самые безумные планы срабатывают потому, что мозги у них работают не так, как у нормальных людей и, в первую очередь, у нормальных полицейских, неспособных тем самым предугадать их ходы. У меня было странное ощущение, что их нелепый идиотский план может сработать.

— Да, иногда скучно… А вы редко скучаете?

Через несколько минут подъехал лимузин. Шофер открыл дверь, и Гвендолин вышла из машины с недовольным видом. Она была одета так, словно собиралась на вечеринку. Во рту сигарета, в руке — бутылка. Кэсси подбежала к машине и обняла ее. Миссис Бентли стояла в дверях. Она тоже обняла ее, но с меньшей радостью.

Затем Гвендолин посмотрела на Лео.

— Дома-то скучно, а как в городе, у родных гощу, там весело. А здесь ужасно скучно. Маменька все охает: бедность, недостатки; братья надоедают, шалят.

— Это и есть тот самый иммигрант?

Глава тринадцатая

— Это Лео, — сказала Кэсси. — Будь с ним помягче, Гвен.

— Выходите замуж, Маша, — сказала я.

Ну конечно, конечно. Гвендолин покрутила у виска указательным пальцем.

— Да за кого? женихов-то нет. За бедного выйти, что хорошего? а с состоянием ищут приданого; ведь нынче все на интересе. Вы почем платили за эту кисею?

Когда толстяк более подробно ознакомил меня с их намерениями, ощущение того, что им может улыбнуться удача, только усилилась. За годы жизни в Нью-Йорке я бывал в музее «Метрополитен» раз тридцать-сорок. Впрочем, разве можно тут сосчитать эти визиты хотя бы с приблизительной точностью? Где коллекция Баха? Где англичане восемнадцатого века? Где Энгр, Гойя, Давид? Как бы вы хорошо не знали музей, вам будет очень сложно представить схему его залов в уме и получить сколько-нибудь ясную картину. Где американские художники — недалеко от американской галереи или за залом индийского искусства? Я сделал несколько догадок, но так и не смог припомнить, какие меры предпринимались администрацией музея по сохранению экспонатов. Разумеется, они должны принимать какие-то меры, но я мог только припомнить сонных работников охраны, торчавших в залах.

— Ну, привет, Лео.

— Не знаю, это тетушка у разносчика купила.

А вдруг они вообще не принимали никаких серьёзных мер предосторожности, спросил я себя. Вдруг замыслы толстяка осуществятся, и я окажусь соучастником кражи Рембрандта, который стоит два миллиона долларов? В плане Ковентри не было ничего сверхъестественного. Более того, его несомненным достоинством была абсолютно идиотская простота. Он мог сработать именно так, как и предполагали мошенники.

Он протянул ей руку. Гвендолин посмотрела на нее, но не стала пожимать, а только смерила его пристальным взглядом.

— Хорошенькая. Я хотела на прошлой неделе купить себе голубой, да денег не было… Как хорошо пахнут! — сказала она, подходя к цветам, поставленным в стакан с водою. — Николай Михайлыч и себе такой же пучок нарвал. Видно, он охотник до цветов. Он у вас часто бывает?

— Теперь я понимаю, почему Кэсси так подружилась с тобой, — сказала она.

По их замыслу, Ринго и Малыш Билли будут дежурить на улице. Они наймут лимузин на семерых пассажиров — в городе время от времени появляются такие яхты на колёсах. В машине будут девушки, похоже, связанные и с кляпами во рту. В этом лимузине они подъедут к выходу из музея на 81-й улице, чтобы подобрать нас с картиной. Под нами я имею в виду Джо Эрпа, Фредди Апсона и себя самого. У меня не хватило ума позволить им самостоятельно вломиться в музей и оказаться пойманными с поличным. Нет, мне понадобилось поразить их своей осведомлённостью и добиться того, что теперь я включён в команду налётчиков, которая будет прятаться под кроватями в американской галерее до семи часов.

— Всего два раза был.

Лео ничего не ответил. Он подошел к багажнику лимузина и вытащил ее чемоданы. Затем вернулся к своей работе — стрижке кустов.

В семь мы вылезем из-под кроватей, я разыщу и выверну пробки, мы пройдём в зал Рембрандта, устраняя охранников, если таковые попадутся у нас на пути, всеми мыслимыми средствами, возьмём картину, выйдем из музея на 81-ю улицу, нырнём в лимузин и, несмотря на тесноту, поедем в Бронкс. В Бронксе, на 171-й восточной улице есть гараж, который принадлежит Ковентри. В гараже стоит трейлер. Картина окажется погруженной в трейлер, и вместе с прочими товарами мы начнём своё путешествие в Техас. Относительно наших собственных передвижений после этого толстяк, понятным образом, проявил сдержанность. Лично я не принял бы страховку на нашу жизнь — то бишь на меня и девушек — даже если бы взносы составили девяносто процентов от страховой суммы.



— Какой он веселый, не гордый и собой недурен. Какую это вы книжку читаете? французскую? хороша?

Короче, план был составлен, но наши шансы уцелеть были плохо связаны с тем, удастся он или нет.

Женщина в розовой блузке и черных брюках повернула налево и направилась в сторону Лео. Она была все еще далеко от него, их разделяло несколько рядов. Потом она встретила знакомого — чернокожего мужчину. Поздоровалась и обняла его.

Теперь их было двое: она и черный мужчина. Они хорошо играли свои роли, делая вид, будто встреча неожиданна для обоих. О чем бы они в ту минуту ни говорили, Лео знал, что на самом деле означают их слова: «Будем следить за ним. Посмотрим, что он замышляет. Я пойду впереди, а ты иди за ним следом».

Все эти невесёлые мысли крутились в моей голове, когда я ехал к музею в компании двух пионеров техасской культуры, Фредди Апсона и Джо Эрпа. Сегодня был вторник, а всё это началось пять дней назад из-за того, что богатая и никем не любимая девица влюбилась в молодого человека с помощью компьютера. Пока что я ещё не пустил в ход своё секретное оружие, которое было помощнее пистолетов сорок пятого калибра, беретт, стилетов и прочих инструментов насилия, а именно восемьдесят пять тысяч долларов в чеках. Сейчас мне вдруг пришла в голову мысль попробовать ими воспользоваться. Но поскольку впереди за рулём сидел Малыш Билли, а толстяк с ним рядом, я решил не торопиться. Я был в руках судьбы, мне ничего не оставалось делать, как сидеть и бояться.

— Да, хороша. Тут описано, как одна девушка из простой мещанки сделалась знатною дамой.

«Вам меня не одурачить».

Об этом лишний раз напомнил Ковентри.

Лео пошел в их сторону, но они разошлись по разным рядам. На прощание женщина тронула мужчину за руку — по крайней мере Лео показалось, что они расстаются. Затем мужчина скрылся из виду.

— Учти, Харви, что ты сейчас нежный цветок прерий и тебя легко загубить.

— И это правда?

Они пошли в разные стороны, чтобы продолжать следить за ним из других рядов. Сколько их здесь всего?

— Именно это я и чувствую, — согласился я.

— Правда.

— Сэр, вам помочь?

— Я в том смысле, что если ты попробуешь задать стрекача, а Фредди и Джо тебя не сцапают, девицы в наших руках.

— Вот счастливица? такое счастье редко бывает.

Лео подпрыгнул от неожиданности. Еще один мужчина в оранжевом фартуке. Лео покачал головой, не сводя глаз с женщины.

— Постараюсь не забыть об этом, — пообещал я.

— А бывает.

«Всему свое время. Сейчас у меня нет выбора, я должен действовать быстро».

— С другой стороны, Харви, не забывай, что ты вестник будущего, так сказать. Мы в Техасе любим смотреть на вещи с разных сторон. Канули в вечность времена угодничества перед мафией. Босс мафии на дне реки Гудзон. Мы возвращаемся к истинным американским ценностям. Ты понимаешь, о чём я?

— Нам такого счастья не будет… — сказала она, распуская свои длинные черные волосы.

Лео опустил голову и медленно пошел в одиннадцатый ряд, осматриваясь по сторонам и стараясь держаться как ни в чем не бывало.

— Да, сэр, вполне.

— А как знать, Маша? может быть, вас ожидает прекрасная участь.

«Да, вы следите за мной, но вы не знаете, что и я наблюдаю за вами. Здесь они ничего не смогут предпринять. Они просто собирают информацию, чтобы потом рассказать о том, что я делаю в этом месте…»

Толстяк заворочался на сиденье и уставился на меня. Мы уже подъезжали к музею — машина свернула с 83-й улицы на подъездную аллею. Секунду-другую он задумчиво созерцал мою физиономию, затем сказал:

— Уж какая моя участь! — проговорила она со вздохом. — Да вы уж легли, Евгения Александровна?

Лео встретился с пожилым продавцом в одиннадцатом ряду, где на полках в коробках стояли различные электропилы.

— У тебя что-то бледный вид, Харви. Ты не в форме. И руки у тебя дрожат. Это нехорошо.

— Да, потрудитесь отворить окно.

— Вам нужна пила для профессиональной деятельности или для домашнего использования? — спросил мужчина. — Что вы собираетесь ею распиливать?

Я схватил правой рукой левую и объяснил, что у меня и правда немного дрожат руки, когда я нервничаю.

— Ведь комары налетят.

Ему нужна пила «Трим-метр». Но здесь он не увидел ничего подобного.

— Держись, Харви, сейчас надо быть в форме.

— Опустите кисею.

— «Трим-метр»? — Мужчина покачал головой. — Но, сэр, эта фирма давно уже не выпускает электропилы.

— Хорошо, сэр.

— А свечу погасить?

Лео принялся раскачиваться и прикусил нижнюю губу.

— Запомни — вы выходите в семь. Вам потребуется на всё про всё минут пятнадцать. Четверть восьмого мы вас ждём. Выходите из музея — и сразу в машину.

Она подошла ко мне вся в белом. Смуглое лицо ее так резко выдавалось из оборок спального чепчика; глаза горели двумя яркими звездами; тонкие губы полураскрылись и выказывали ряд жемчужных зубов; тонкие стройные руки были обнажены; она казалась мне прекрасною; но в этой красоте было что-то колючее и одуряющее, как в ядовитом запахе тропических цветов… В одно время хотелось и смотреть, на нее, и закрыть глаза.