На этот раз настала очередь аристократов выразить бурный протест: каждый старался перекричать соседа, заверяя короля в преданности и восхваляя его мудрое правление.
— В смысле? — От столь неожиданной смены темы разговора Лана отчетливо услышала визг покрышек — это резко тормозили разогнавшиеся в определенную сторону мысли.
— Ладно, — махнул рукой Конан. — С теми, кто бесчинствовал в Нижнем Городе, расправился народ. Я же буду судить выродков, не гнушавшихся пить со мной из одной чаши в этом зале, замышляя, тем временем, удар в спину.
— Ну, ты же сказала, что я должен загладить вину, вот я и спрашиваю — чего гладить будем?
Он сделал знак, и стражники вывели на помост закованного в цепи Монконтора. Граф шел, гордо подняв голову, на его длинном костистом лице застыла презрительная гримаса.
— Говори, — приказал король, — кто надоумил тебя злоумышлять против своего повелителя?
— Мою измученную бизнесом душу, — шмыгнула носом Лана.
Граф отвернулся и уставился на витражные стекла окна.
— Не хочешь… А ведь ты присягал мне.
— Что, все так плохо?
— Ты узурпатор, — процедил Монконтор, не глядя на короля, — эта клятва не стоит плевка!
— Ужасно!
И, словно в подтверждение своих слов, плюнул на ковер, покрывавший помост.
— ОК, Олененок, — она так давно не слышала своего детского прозвища! В носу немедленно защипало, и Лана еле удержалась от всхлипа, — слушай меня сюда. Как ты отнесешься к обязанности моего гида-секьюрити-дамы? Я пробуду в Москве недели две-три, будешь меня повсюду сопровождать, чтобы тетки не вязались. Да и дядьки тоже.
Возмущенный гул присутствующих сопроводил эту неслыханную дерзость. Послышались призывы немедленно казнить предателя, причем в качестве самого легкого умерщвления предлагалось четвертование и сожжение на медленном огне. Однако на короля поступок Монконтора произвел неожиданное воздействие: казалось, Конан даже повеселел, во всяком случае его голубые глаза прояснились, а с лица исчезло мрачное выражение.
— Ох, Ярик, — Лана с тоской посмотрела в окно, где томилось яркое весеннее солнце, — если бы ты знал, как мне этого хочется! Но отец не отпустит, дел — куча.
— Мне нравятся храбрецы, — сказал киммериец, — немного найдется здесь людишек, кто смел бы так говорить, стоя одной ногой в могиле. Жаль, что ты не на моей стороне. Скажи, кому ты служишь? Ничтожный Фингаст, сам игрушка в чьих-то руках, не мог подбить тебя на выступление…
— За меня все сказал мой меч, — гордо бросил Монконтор. — И сказал бы еще, если бы…
— Отпустит, не переживай! А в вашей куче найдется кому покопаться и без тебя. Но учти, у меня есть одно условие.
Он прикусил губу и замолчал.
— Какое? — боясь поверить, что появившийся на горизонте сверкающий шарик счастья — ее, прошептала девушка.
— Быть может, ты разомкнешь уста пред взглядом Всемилостивого Митры? — заговорил Обиус. — Покайся, и душа твоя войдет в лоно Его с миром…
— Я поживу у тебя, хорошо? Ты же понимаешь, обитать с родителями немного напряжно, а в гостиницу я не хочу, меня там в покое не оставят. У тебя же, насколько я знаю, консьерж из бывших спецназовцев. И места достаточно.
— Плевал я на Митру, — сказал упрямый граф, — и на лоно его плевал.
— Целых три больших комнаты! — завопила Лана, вскакивая… нет, плохое слово, вызывает дурно пахнущие ассоциации — сорвавшись с вертящегося офисного кресла, и, сбросив туфли на высоченных шпильках, запрыгала от счастья вокруг стола. — И мимо Вадима, консьержа, никто не пройдет без разрешения, можешь быть уверен! Уррра! Ой, — она замерла и прошептала в трубку, — а у тебя получится?
Чудовищное богохульство вызвало яростные крики, кое-кто вскочил, опрокидывая лавки, самые ретивые обнажили оружие. И хотя многим в запале ссоры или бессилии досады случалось не слишком почтительно поминать богов, включая самого Вечного, негодование, вызванное публичным святотатством, да еще на королевском суде, было вполне искренним.
— Обижа-а-аешь, — протянул брат. — Собирай манатки и готовься к отпуску. Вернее, к новой, гораздо более ответственной и опасной работе.
Верховный Жрец поднялся, воздел руки и произнес Канон Отречения, обрекая душу нечестивца на вечные скитания во мраке.
— Да я за братишку живота не пощажу! Чужого, правда, но не пощажу, честно. У меня знаешь, какие ногти длинные и острые? Дамасский клинок — деревянная зубочистка по сравнению с ними!
Среди всей этой суматохи лишь Конан сохранял полное спокойствие. Жестом приказав своим подданным угомониться, он вновь обратился к мятежнику.
— Не сомневаюсь, — хмыкнул Яромир и отключился.
— Знаешь-ка что, а ведь я тебя отпущу. За твою храбрость. Что скажете, люди?
Неуверенный ропот был ему ответом. Подданные, привыкшие к неожиданным выходкам своего короля, все же были ошарашены столь неожиданным поворотом дела.
Радужный шарик счастья приблизился почти вплотную. Он сверкал так бесконечно радостно, что на него было больно смотреть, даже слезы осторожно выглянули из уголков глаз.
Потом кто-то из вельмож посмышленей крикнул:
— Правильно! Изгнать его из города! Голым пустить за ворота, на позор и поругание!
Тренькнул селектор, и встревоженный голос секретарши Эммы Марковны, дородной дамы неопределенного возраста, поинтересовался:
— Слышал? — спросил король графа. — Скидывай одежду и пошел вон.
— Милана Мирославовна, у вас все в порядке? Вы так кричали!
Монконтор побледнел. Потом повернулся к сидевшим за пиршественным столом и закричал, брызгая слюной:
— Все отлично, все просто замечательно! Эмма Марковна, а если я недели на две-три уйду в отпуск, вы справитесь без меня?
— Трусы! Кто выйдет с мечом против старого воина? Я отрежу вам носы и заставлю съесть собственные уши! Лизоблюды! Да здравствует свободный Гандерланд!
— Главное, чтобы Мирослав Здравкович справился. Но, между нами говоря, вам давно пора отдохнуть хорошенечко, вы же, по-моему, за два года ни разу отпуск не брали?
Свист и улюлюканье заглушили его слова. Кто-то запустил в графа перезревшим помидором, который лопнул, оставив на измятом нагруднике красное пятно.
— Ах вот оно что, — пробормотал Конан, — свободный Гандерланд… Так ты не хочешь, чтобы я даровал тебе жизнь?
— От тебя, киммерийский пес, мне не надо даже птичьего помета! — костистое лицо Монконтора пошло красными пятнами.
— Не брала, — вздохнула Лана.
— Хорошо, — устало бросил король, — тогда тебе отрубят голову.
— Кофе хотите? У меня и печенье есть, ваше любимое, и сливки.
Лука ударил острием меча в помост, возвещая, что приговор окончательный, а значит быть посему. Стражники натянули цепь и увели графа, успевшего по пути плюнуть в лицо вельможе, предлагавшего пустить его голым за ворота.
— Следовало бы подвергнуть мятежника испытаниям, — прошептал Пресветлый, склонившись к уху короля. — Быть может, назовет какие имена…
— Этот будет молчать, даже если ему станут вырезать печень, — оборвал жреца киммериец. Он храбр, хоть и глуп…
— Очень хочу.
Конан поймал себя на мысли, что в еще не столь давние времена, доведись ему самому попасть в подобную передрягу, он пошел бы на все, чтобы обмануть врагов, вырваться из их лап, а впоследствии отомстить. Если доведется, конечно. И все же, отчаянная смелость старого рубаки вызвала в душе варвара невольное уважение.
Лана выключила селектор, положила перед собой мобильник и, оперевшись подбородком на чашу ладошек, принялась гипнотизировать аппарат.
Следующим на суд явился барон Агизан. Барон был толст, более того, он был жирен, как разъевшийся боров. Широкий камзол с многочисленными разрезами не мог скрыть отвисшего живота, а замшевые штаны трещали на внушительных ляжках. Маленькие глазки заплыли, пухлые губы влажно лоснились. И все же, как поговаривали, несмотря на внешность, барон не был обойден вниманием женского пола: он обладал даром сладчайшего красноречия и даже посвящал дамам стишки, бессовестно заимствуя их у малоизвестных поэтов, которым платил гроши за молчание.
Оказавшись на помосте, Агизан пал ниц и пополз к ногам Пресветлого, волоча за собой цепь и живот.
Телефон, привыкший к тому, что его обычно лапают, а не гипнотизируют, смущенно заерзал и украдкой оглядел себя — все ли пуговицы застегнуты? Вроде да. Тогда чего это она уставилась своими ведьмачьими глазищами? Хоть бы спиной к себе повернула, дисплеем в стол, тогда было бы проще.
— Покаяние! — выкрикивал он жалобно, но достаточно громко. — Дозволь ничтожному покаяться пред ликом Вечного!
Достигнув цели, барон принялся лобызать сандалию Обиуса.
— Всеблагой Митра прощает согрешившего, — возгласил жрец, не делая попытки отнять ногу. — Душа твоя не будет отринута во мрак кромешный…
— А попрощаться с ней можешь прямо сейчас, — добавил Конан.
А Лана ждала. Кофе с печенькой скрасили ожидание, но ненадолго. Все встречи, назначенные на сегодня, она рискнула отменить заранее, слишком уж нерабочее настроение пузырилось шампанским в ее душе.
Барон оставил в покое ступню Пребывающего в Мире и обратил к королю оплывшее лицо. Из глаз его обильно текли светлые слезы.
— Достоин казни, достоин, — запричитал он бабьим голосом, — подчиняюсь воле твоей, мой повелитель, справедливому суду…
— И ничего не хочешь сказать в свое оправдание?
— Хочу, — живо откликнулся Агизан. — Две тысячи тарамов золотом, пятьдесят бочек столетнего вина и табун хауранцев в полсотни голов повергаю к стопам твоим…
И хотя отец, давным-давно забывший все разногласия с Яриком, теперь безумно гордился успешным сыном, чей банковский счет гордо таращился шестью нулями, но все же… Ведь Мирослав за эти два года так привык к присутствию рядом толковой и умной помощницы, на которую спокойно можно переложить множество рабочих вопросов. И вдруг — снова справляться одному?!
— Можешь сунуть все это себе в задницу! — рявкнул король, треснув кулаком по подлокотнику так, что крепчайшее черное дерево затрещало. В зале подобострастно засмеялись, дамы потупили глаза, прикрываясь веерами в притворном смущении.
— Ты глупей Монконтора, если думаешь, что все это и так не отойдет в казну, когда я сошлю тебя на рудники, крошить камень в Немидийских горах!
Но, с другой стороны, — упрямство брата, который, поставив перед собой цель, пер к ней с изяществом носорога. Частенько цель, увидев приближение сметающего все на своем пути субъекта, пыталась трусливо увернуться, но этим только раззадоривала Яромира еще сильнее.
— В каменоломнях от меня будет мало проку, повелитель, — барон вовсе не пал духом после грозного окрика короля. — А вот руднички и у меня имеются, знатные руднички, в Коринфии, в горах Карпашских… И добывают там камешки не простые, а самоцветные. Хоть сейчас готов подписать отступную.
— Разве владыка Коринфии не властен над всеми своими землями? — удивился киммериец, который все еще не мог толком уразуметь все эти купчие, закладные и прочие бумажные права.
Как всегда бывает при затянувшемся ожидании, мобильный весело запрыгал на столе, подмигивая дисплеем, совершенно неожиданно. Звонил отец.
— Да ведь я ему родственник по материнской линии, — отвечал ободренный барон. — Рудники мое пожизненное владение. С правом купли-продажи.
— И ты тщишь себя надеждой выкупить таким образом свою ничтожную жизнь?
— Ну, здравствуй, дочка.
— Тщу, — честно признался барон, — надеясь на вашу мудрость, повелитель, и зная радения ваши о государственных интересах.
— Привет, пап.
— Неужели я на самом деле такой бездушный эгоист, как уверяет твой брат? — озадаченно поинтересовался господин Красич.
Конан задумался. Он кое-что слышал от Афемида о богатейших россыпях самоцветов в Карпашских горах. Предложение барона казалось соблазнительным. С другой стороны, не лукавил ли толстый Агизан, загнанный в угол? Чего стоит какая-то отступная, которой коринфский владыка при желании подотрет себе задницу? Да и страна эта отделена исконно недружественной Немедией…
— Я обдумаю твое предложение, — сказал киммериец. — Но при одном условии…
Лана промолчала, поскольку не могла сказать ни «да», ни «нет».
— Что угодно, ваше величество, что угодно…
— Понятно, — тяжело вздохнул отец. — Ну что ж, попробую хоть немного реабилитироваться. С сегодняшнего дня ты в отпуске.
— Ты назовешь истинных зачинщиков мятежа и всех скрытых заговорщиков!
— Ур-ра!!!! — забыв обо всем на свете, завизжала Лана. — Папулька, ты — золото! Спасибо тебе!
Тягостное молчание воцарилось за пиршественным столом, а с галереи раздались одобрительные возгласы: народ требовал новых жертв. Тем более, что жертвы намечались среди кичливых аристократов, к которым жители Нижнего Города не питали особой любви.
— Да нет, доча, — грустно проговорил Мирослав, — я не золото, Ярик прав, я — старый эгоистичный осел, совершенно забывший о том, что его умница-дочь еще и молодая красивая девушка, которой необходимы отдых и развлечения. Давай, малыш, собирайся, Яромир уже направляется к офису. Он, как подъедет, звякнет тебе на мобильный, и ты спускайся. Он в здание входить не будет, чтобы не создавать ненужного ажиотажа. Вы с ним хоть звоните нам с матерью изредка, не забывайте.
Барон, все еще стоявший на коленях перед королем, молитвенно сложил на груди жирные ладони.
— Папуль, ты еще всхлипни прочувствованно, — хихикнула Лана. — Мы же с Яриком не на Мальдивы уезжаем, мы здесь, в Москве будем, не забыл? И на мамины блинчики с клубничным вареньем обязательно прибудем.
— Повинуясь вашей воле, государь, и искренне раскаиваясь, замечу только в свое оправдание, что вино, подаваемое на той сходке, было не слишком высокого качества и быстро затуманило мой разум, заставив внимать подстрекательским речам…
— На блинчики они прибудут, — шутливо проворчал отец. — Да вы как нырнете в гламурный бомонд, так о стариках сразу забудете.
— Короче! Чьим речам?
— Не кокетничай, папик, я же видела, как на тебя, старичка, юные девицы заглядываются. А мамульку все моей сестрой считают.
Барон судорожно сглотнул и жалобно молвил:
— Я огорчу повелителя, назвав имя…
— Ну все, мне звонят, — заторопился отец. — Хорошего тебе отдыха!
— Да говори же, ты, плевок Нергала!
— Спасибо, пап, — прошептала Лана весело пикавшей гудками отбоя трубке.
— Гийлом Гандерландский! — возопил Агизан, вскакивая на ноги с неожиданной резвостью. — Да, это был он, подлая змея, пригретая на могучей груди благороднейшего из королей! Предатель, замысливший отделить Гандерланд от великой Аквилонии! Он соблазнял нас своими речами, и немало нашлось польстившихся на его посулы…
Негодующие крики, треск опрокидываемой мебели, звон обнажаемых клинков наполнили трапезную, словно под кров королевского дворца ворвалась дикая орда кочевников. Народ на галерее неистовствовал, на головы вельмож полетели нетронутые окорока, глиняные кувшины и деревянные тарелки.
Собирайся! Вот заладили, что один, что второй. Они что, думают, у нее в офисе два чемодана вещей? И для того, чтобы уйти на пару недель в отпуск, ей надо эти чемоданы собрать?
— Что, предатели, думали укрыться от справедливого возмездия? — Барон приплясывал на краю помоста, удерживаемый натянувшейся цепью. — Всех, всех постигнет кара! Кайтесь, ничтожные, просите милости владыки!
— Кончай балаган! — гаркнул Конан, поднимаясь из своего кресла. — Назови имена!
OMNIA MEA МЕСUМ РОRТО. Все мое ношу с собой. Лана придерживалась именно этого принципа, и, между прочим, держаться за него было очень удобно, не надо лихорадочно шарить повсюду, разыскивая нужную вещь. Все нужные вещи умещались в ее сумке, благо модные сумки такого размера, что в них спокойно можно носить ноутбук. Вернее, его более компактный вариант — нетбук.
— Это… это… — Агизан тыкал в толпу коротким пальцем, выискивая только ему известные лица. Потом вдруг смолк и недоуменно уставился на свое огромное брюхо.
Так, а ежедневник? Брать с собой?
Почти утонув в складках жира, посреди обширного баронского живота торчала рукоять метательного ножа.
Да ни за что! Все намеченные встречи, все вопросы и проблемы — в стол! Знать ничего не желаю, я в отпуске.
Конан сразу признал офирский хассак: лезвие его было тяжелее рукояти и, даже брошенное не слишком умелой рукой, чаще всего поражало жертву насмерть.
— Убили, — сказал барон изумленно и мягко упал на ковер. В горле у него забулькало, глаза закатились. В зале началась свалка; грозно вопя и потрясая мечами, придворные накинулись на убийцу.
Терпения на то, чтобы спокойно дождаться звонка от брата в офисе, у Ланы не осталось. Оно, терпение, нетерпеливо перескакивая со ступеньки на ступеньку, уже неслось вниз по лестнице навстречу вкусно пахнущей свежим ветром свободе.
— Не трогать! — ревел король. — Взять живым!
Куда там. Когда толпа расступилась, взгляду Конана предстал лежащий на полу молодой человек в темной одежде. В его груди зияло с десяток колотых ран, а лицо было разрублено безжалостным ударом стали. Стоя на краю помоста, киммериец мрачно взирал на убитого.
А без него оставаться в осточертевшем за два года помещении Лана не могла. И не хотела. И… и… вот.
— Кто это?
— Подавальщик, — отвечали снизу, — всего лишь подавальщик, ваше величество. Очевидно, его подкупили…
Посчитав последний аргумент наиболее весомым, Лана подхватила сумку и выбежала вслед за терпением, на ходу попрощавшись с Эммой Марковной.
— Да, он сделал свое дело, и сделал вовремя. Как говорят, концы в воду… Впрочем, главного подстрекателя Агизан успел назвать перед всеми…
Наверное, секретарша надеялась поподробнее разузнать причины столь скоропалительного отпуска шефини, но нечуткая шефиня почему-то делиться информацией не захотела. И уволокла всю информацию с собой.
— Мне кажется, кто-то здесь хочет опорочить мое честное имя, — раздался надменный уверенный голос.
Перекинув через руку дорожный плащ, небрежно положив тонкие пальцы на золоченый эфес меча и презрительно улыбаясь, в дверях трапезной стоял герцог Гийлом Гандерландский.
Топтаться в холле, вызывая нездоровый интерес охранников, Лане не пришлось, телефон запел в сумке в момент торжественного раскрытия дверей лифта на первом этаже.
* * *
Номер, высветившийся на экранчике, был незнакомым, но Лана чувствовала — это тот самый, долгожданный, звонок.
— Ну, — гордо поинтересовался брат, — убедилась? Мужик сказал — мужик сделал.
Отлично сложенный, лет тридцати, красивый и ясноглазый, Гийлом был рожден бритункой, и история его матери даже легла в основу народной баллады. Когда-то отец его, Пипин Большеголовый, отправился в гости к своему другу, какому-то мелкому князьку Пограничного Королевства. Изрядно выпив, они решили поохотиться, погнали оленя и вскоре заблудились в чащобе. Пограничное Королевство место дикое, дорог там вообще никто не прокладывает, а усадьбы местных князей разделены почти непроходимыми лесами.
— Мужичок мой хороший, — не обращая внимания на охранников, мгновенно ставших Чебурашками с бо-о-ольшими ушами, радостно прощебетала Лана, — ты у меня умница! А ты где сейчас? Я уже выхожу из здания.
Долго ли, коротко ли скитались друзья, потеряв среди болот и буреломов своих коней, только не заметили, как оказались уже в Бритунии. В изодранных платьях, голодные, искусанные комарами и лесными клопами, словно двое нищих, постучали они в ворота некой усадьбы. Хозяин, бритунский барон, приютил скитальцев, а узнав их род и звание, снабдил всем необходимым, включая резвых скакунов и суммой на дорожные расходы.
Пипин сполна отблагодарил за гостеприимство: пленившись дочерью хозяина, он похитил златовласую Аэлису и по утренней росе галопом погнал дареного коня на юг, в сторону немедийской границы. Благополучно уйдя от погони, герцог вскоре прибыл в Нумалию, где у него были какие-то родственники.
— Вот и выходи. Прямо перед крыльцом увидишь джип с тонированными окнами. Да он тебе знаком — отец один из своих выделил на время моих московских каникул.
— Да, вижу. Бегу!
Вернувшись в Гандерланд, он сделал пленницу законной хозяйкой замка. Прекрасная Аэлиса полюбила своего похитителя: Пипин был мужчина статный, храбрый воин и страстный любовник. После весело отпразднованной свадьбы они зажили счастливо, и вскоре, пелось в балладе: «понесла Аэлиса плод любви под сердцем, веселясь душою».
Но тут настали для нее черные дни. У Пипина появилась любовница. Обольстительная и коварная, она с помощью волшебного снадобья приворожила сердце герцога и внушила ему яростную ненависть к жене. Кончилось тем, что бедную молодую женщину изгнали из замка. В глухом лесу ее чуть было не убили подосланные Идерной (так звали любовницу герцога) злодеи, Аэлиса чудом спаслась и нашла приют у некоего доброго человека, где и произвела на свет Гийлома. Легенда гласила, что будто бы к его скромной колыбели приходила лесная фея и предсказала младенцу славное будущее.
И Лана, бросив мобильник в сумку, бабочкой вылетела в стеклянную входную вертушку.
Аэлиса вскоре умерла, не вынеся разлуки с любимым, а Гийлом вырос, явился в замок под видом торговца медом и заколол ведьму ножом, отравленным ядом болотного демона. Чары спали с глаз несчастного Пипина, он облобызал сына, долго горевал по умершей жене, и за все годы, еще ему остававшиеся, ни разу не прикоснулся ни к одной женщине.
А охранники и несколько сотрудников холдинга, прилипших к полу, словно комки жевательной резинки, многозначительно улыбнулись: вы это видели? Наша Стальная Леди не такая уж и стальная, оказывается. Слыхали, как она с мужиком мурлыкала? Эх, везет же некоторым!
Так ли все было на самом деле, никто не знает. Недоброжелатели поговаривали, что Гийлом сам сочинил балладу, дабы поднять свою популярность среди гандерландцев, что было нелишним: в отличие от своего отца-однолюба (коварная Идерна, конечно, не в счет), нынешний герцог был весьма охоч до женского пола и вовсю пользовался правом первой ночи, навсегда поселяя ревность в сердцах новоиспеченных мужей. В постели герцога под огромным балдахином перебывали почти все смазливые дочери мелкопоместных вассалов, помещиков и многие хорошенькие крестьянки. Впрочем, Гийлом был щедр, богато одаривая невест драгоценностями и заморскими тканями, так что дурнушки, вынужденные проводить брачную ночь с законными супругами, кусали себе локти, шепотом понося отцов, зачавших их, очевидно, либо с перепою, либо по недоразумению.
А Лана, вскарабкавшись на переднее сиденье джипа, с радостным визгом принялась тормошить хохочущего брата:
Они были, как говорят в народе, «два сапога пара» король и герцог. Оба ценили женскую красоту, хорошее оружие, добрых коней, охоту и веселую беседу за винной чаркой. Когда киммериец уставал от высокопарных речей Пресветлого, вечных забот главного архитектора и бестолковой лести придворных, он слал гонца к Гнилому и закатывал пир дня на три-четыре. Гийлом веселил короля байками о своих любовных похождениях: выходило, что если всех мужей, чьи головы его стараниями украсили ветвистые рога, выстроить в ряд, шеренга протянется от Турна до Мессантии. Врал он складно и с массой уморительных подробностей. Потом они седлали коней и отправлялись куда-нибудь в поля за Спокойным озером, где герцог обучал Конана премудростям соколиной охоты.
— Как же я рада тебя видеть, оболтус! Я так соскучилась! Ух ты, какой мачо, обалдеть! Стильная стрижка, трехдневная щетина, а запах! Как ты обходишься без штабелеукладчика, а? Ведь падающие повсюду поклонницы загромождают тротуар и проезжую часть!
— Ну-ка, ну-ка, — удивленно присвистнул Яромир, рассматривая сестру, — дай я на тебя погляжу. Слу-у-ушай, а где твой штабелеукладчик? Сколько мы не виделись?
Дважды услышав о предательстве Гийлома, киммериец в глубине души так и не смог окончательно поверить, что тот способен на столь низкое вероломство, хотя и был подозрителен, как все варвары. Кто обвинял герцога? Лесной разбойник и трус-барон и тот, и другой старались во что бы то ни стало спасти свои жалкие жизни. Правда, был еще карлик, который, судя по всему, желал как раз обратного. А безумный юноша, плененный на ванирской ладье и знавший о яде, какую роль играл он в этом странном действе? Или тот, кто стоял во главе заговора, двигал ими, словно фигурами из слоновой кости в вендийской игре, надеясь заранее обдуманными ходами стравить короля Аквилонии с герцогом Гандерланда и извлечь выгоду из этой распри?
— Пять лет, — сияя зеленью глаз, ответила Лана.
То, что герцог явился во дворец даже без оруженосцев, лишь в сопровождении генерала Ольвейна, как будто говорило в его пользу.
— Ты же превратилась в о-фи-ги-тель-ную красотку! Ты должна рядом со мной на съемочной площадке работать, а не в офисе киснуть!
— Ты осмелился прийти один? — спросил Конан, пристально глядя в лицо Гийлома.
— Ладно тебе, — смутилась девушка, — скажешь тоже. Поехали лучше, здесь нельзя долго стоять.
— Моих людей не пустили в город, — отвечал тот, не отводя взгляда. — Я удивлен, государь. Вы посылаете гонцов с просьбой о помощи, а когда я привожу своих рыцарей, они вынуждены томиться под стенами, словно какие-нибудь купцы в ожидании таможенного досмотра. Какая кошка пробежала между нами? Чей наговор ты принял к сердцу?
Лана жила в одном из элитных жилых комплексов, въезд на территорию которого был ограничен шлагбаумом. Квартиру, конечно же, купил отец, отметив таким образом красный диплом дочери.
— Обвинения против тебя серьезны, — сурово молвил король, снова усаживаясь в черное кресло. — Поднимись на помост.
— Я под судом?
Только когда джип, солидно урча, въехал в подземный гараж, девушка вспомнила о своей машине, оставшейся на служебной парковке. Оставлять там на ночь «Лексус» не стоило, пришлось снова приставать к отцу с просьбой решить этот вопрос.
— Да.
Вечером Яромир отключил свой телефон, и они до поздней ночи говорили и не могли наговориться, рассказывая друг другу обо всем, что произошло в их жизни за эти пять лет. Собственно, рассказывал в основном брат, перечень событий из жизни Ланы уместился бы на конфетном фантике.
Все ждали возмущения герцога, а, возможно, и вызова. Многие расценивали наследного вождя гандерландцев скорее как союзника аквилонского короля, нежели его вассала. Однако Гийлом лишь надменно поклонился и взошел на подмостки. Подбоченясь он встал в полоборота к залу, чтобы все могли видеть его гордый профиль.
— Так кто же осмелился порочить герцога Гандерландского? — заговорил он первым.
А утром, осмотрев гардероб сестры, Яромир поволок ее по магазинам. Робкие возражения отметались с ходу как вредные и оппортунистические.
— Знаешь ли ты некоего разбойника Анимара? — спросил король.
— Знаю. Мои люди давно охотятся за этим выродком.
И впервые в жизни у Ланы появились остромодные тряпки, обувь и аксессуары. А ее пусть и дорогим, но невероятно скучным деловым нарядам пришлось пока отправиться в дальний угол гардеробной.
— Вчера я положил конец этой охоте. Прежде, чем отправиться к Нергалу, Анимар сообщил мне, что ты нанял его, чтобы убить короля.
Крики и шум вновь раздались в зале, но герцог и бровью не повел.
И понеслось! Веселый карнавал событий увлек и закружил Лану, никогда еще ее дни не были такими насыщенными, пестрыми и яркими.
— Король внял наветам ничтожного разбойника? — развел он руками. — Анимар нагло лгал.
— Барон Агизан также обвинил тебя в заговоре, он сделал это при всех, в этом зале, и утверждал, что ты устраивал тайные сборища, на которых сулил будущим мятежникам свое покровительство.
Ровно через неделю после приезда Яромира Красича в Москву его пригласили вести церемонию вручения престижной телевизионной премии. Разумеется, он взял с собой и Лану, которая решила, что в этот раз она не будет оттенять брата, а постарается если не затмить его, то, как минимум, быть на равных.
Гийлом, глянув на тело барона, лежащее на краю помоста, словно пестрый тюк восточных тканей, оброненный незадачливым купцом, рассмеялся.
Она провозилась, собираясь на супертусовку, не меньше двух часов, но результат того стоил. Яромир, увидев выходящую из своей комнаты сестру, сел мимо стула и жалобно проныл с пола:
— Агизан! Да всем известно, что этот ублюдок заставлял собственную жену спать с выгодными клиентами накануне заключения торговых сделок. Он обвинил бы и родную мать…
— Но почему он обвинил тебя?
— Так нечестно! Предполагалось, что звездой церемонии буду я, а теперь на меня никто и внимания не обратит! И вообще, кто тут у кого секьюрити!
— Думаю, по указке того, кому выгодно нас поссорить.
— Извини, я нечаянно, — невинно захлопала длиннющими ресницами Лана. — Я не хотела.
— Ага, не хотела, — проворчал брат, поднимаясь. — Я вижу.
— Быть может, ты назовешь имя этого человека?
— Назову.
Появление Яромира Красича в сопровождении сногсшибательной красотки вызвало фурор, который по отношению к Лане грозил перейти в террор. Дамский террор. Слишком уж хороша была эта зеленоглазая мерзавка с роскошной гривой вьющихся каштановых волос.
Стало тихо, только напряженное дыхание людей, сопение и покашливание раздавались в зале и на галерее.
— Мой отец, Пипин Большеголовый, говаривал: если ты обнаружил в своем супе муху, не думай, что она попала туда случайно, значит, у повара есть враги. Помысли, король, кто завладеет властью в городе, а может быть и во всей стране, если не станет ни повелителя Аквилонии, ни герцога Гандерландского? Тот, кого ты сделал вторым человеком в государстве, кому доверяешь правление, пока сам охотишься в окрестных лесах, кто купил тебя заумными речами, лелея лишь собственную корысть! Я говорю о тебе, жрец Обиус!
Места для почетного гостя и его дамы были, разумеется, в первом ряду, но добраться до них никак не удавалось, с Яромиром жаждали пообщаться очень многие. Причем лица большинства этих «многих» были Лане знакомы, она видела их на экране телевизора.
И герцог указал на Пресветлого тонким холеным пальцем.
Обвинение было столь чудовищным, что никто из присутствующих не посмел проронить ни звука. Люди замерли на своих местах, ожидая, что ответит служитель Митры. Но тот молчал.
Они уже почти дошли до своих мест, когда за спиной вдруг раздалось восторженное:
— Ты все тонко рассчитал, премудрый, — продолжал герцог, — ты мог подослать убийц, так как лишь четверым было известно, что король иногда тайно покидает город: мне, Афемиду, оруженосцу и тебе. Ты сговорился с ванирами и впустил их в город, прикинувшись обманутым. Ты велел Анимару оболгать меня, заранее зная, что разбойнику не одолеть Конана в стычке. Ты подкупил Агизана с той же гнусной целью, надеясь, что король впадет в ярость и либо убьет меня здесь, либо атакует мою дружину, что вызовет смуту среди гандерландцев…
— Ярчо-баранчо! Явился наконец, гад такой!
— Довольно, — перебил киммериец, в глазах которого действительно разгорался огонь ярости. — У тебя есть доказательства?
— Мои люди схватили переодетого миста. Под пыткой тот сознался, что послан Пресветлым в Тарантию, к жрецу Онасиусу, сообщнику Обиуса, дабы сообщить, что план начал осуществляться. В столице тоже зреет заговор, ваше величество. Цель его — установить в Аквилонии теократическую власть жрецов.
И Яромир едва удержался на ногах от дружеского тычка в спину. Возмущаться он почему-то не стал, наоборот, на его лице появилась и весело заиграла ямочками радостная мальчишеская улыбка:
— Кром! — взревел Конан. — Если это так… Но ты молчишь, жрец?
— Костян! Костян-чемодан! Ты откуда здесь?
Пресветлый неподвижно восседал в своем красном кресле: глаза полуприкрыты, лицо осунулось, пальцы, сжимающие хрустальный жезл, побелели. Он заговорил тихим, усталым голосом:
— Не пристало служителю Вечного нисходить до гнусностей, коими полнится сей мир по воле коварных сил тьмы… Но негоже также не противиться им, ввергая страну в хаос. Я отвечу тебе, темная душа, да простит Митра твое вероломство… Сегодня утром я молил Его просветить меня, и Всеблагой послал видение: замок в верховьях Ледяной, трапезная, полная ваниров и собак, которым бросали объедки… И, словно лакомую кость, ты подкинул Фингасту план, как овладеть Турном: байка о мертвеце, оловянный гроб, полный оружия… Ты знал, что я вынужден буду послать за помощью к тебе, и надеялся беспрепятственно войти со своим войском в город…
— Здрасьте-приехали, — хохотнул высокий, отлично сложенный блондин, чью почти безупречную нордическую внешность слегка портили белесые, мало заметные ресницы и брови. — Или ты забыл, как мы с тобой с первого по последний курс педагогов доставали? И я, между прочим, начал сниматься гораздо раньше тебя, бездаря!
— С войском? Да я успел собрать лишь полсотни всадников да сотню ополчения! — возмущенно воскликнул герцог. — Если бы, как ты утверждаешь, я готовился заранее, то привел бы войско посолиднее!
— Сам ты бездарь! — Яромир хлопнул приятеля по плечу. — Как же я рад тебя видеть! Ты куда пропал вообще? Ох, прости, — повернулся он к сестре. — Лана, это мой однокурсник, Константин Полетаев. А это моя сестра, Лана. Да ты ее должен помнить, ты же бывал у нас дома.
— Это правда, генерал? — спросил Конан.
— Когда я бывал у вас дома, — бархатно мурлыкнул Константин, целуя Ланину руку, — в своей комнате пряталась угловатая застенчивая девчушка. А сейчас… Я очень рад, что эта потрясающая красавица — твоя сестра, и отбивать ее у тебя не придется.
— Правда, ваше величество, — с поклонам отвечал Ольвейн. — Я смотрел с башни: рыцари расседлали коней, а ополченцы жгут костры и готовят пищу.
— Но-но, перья пригладь, знаю я тебя, — Яромир оттер хищно раздувавшего ноздри приятеля от сестры. — Даже и не думай, а то я у тебя кое-что отобью. Или оторву.
— Но…
— Для того, чтобы овладеть городом, чьи ворота открыты, не нужно много воинов, — спокойно продолжал жрец. — Но твой план провалился: ты не знал о подземном ходе, прорытом Афемидом из Нижнего Города в Храм, и пришел, когда наш доблестный король уже покончил с твоими рыжебородыми сообщниками.
— Никаких «но», я за Ланку придушу, понял? Ты лучше скажи, где ты, как ты?
— Лучшее доказательство моей невиновности — то, что я стою перед вами! — надменно отвечал герцог.
— На телевидении, ведущий.
— О, ты предвидел и такой вариант. Митра показал мне некоего карлика, несчастного безумца из тех, кто является к нам из страны туманов, лежащей за морем, на континенте My… Проклятые древними богами за какие-то неведомые прегрешения, они скитаются по земле, ища смерти, дабы обрести покой на Серых Равнинах. Но умереть могут лишь от руки того, кто поможет им выполнить некий обет… И ты взял слово с несчастного, что он отравит короля, оцарапав его пропитанным смертоносным ядом лезвием… Поэтому спокойно явился сюда, чтобы опорочить меня в глазах повелителя. Как же, Обиуса бросят в темницу, король умрет от неведомой болезни, а ты захватишь власть!
— Интересно, кого и куда ты ведешь?
— Я…
При этих словах Конан вздрогнул и побледнел, а Гийлом закричал в полном и, казалось, искреннейшем изумлении:
Но договорить им не дали, неподалеку вспыхнул и все сильнее разгорался скандал.
— Какой карлик? Что ты несешь?
Лана вгляделась в основное полено этого костра и брезгливо сморщилась. Ну конечно, кто же еще!
«Точно, как сам Пресветлый, когда услышал о яде из уст безумного пикта, — подумал киммериец. — Они обвиняют друг друга, но на весах правосудия слово одного уравновешивает слово другого…»
Словно прочитав его мысли, Пресветлый задумчиво молвил:
Тип, раненным медведем ревевший сейчас метрах в пяти от них, вызывал в последнее время у нее чувство гадливости, словно выползший из трухлявого пня огромный слизняк. А спутница типа — тягостное недоумение. И если мотивы, которыми руководствовался здоровяк с крашенной в пепельный цвет гривой, одетый в кожаные штаны и кофточку с вырезом до пупа, были просты и прозрачны, то причину, по которой успешная в недавнем прошлом женщина позволила унизить себя на весь мир, Лана понять не могла.
— Мне не доказать истинности моего видения, как тебе существование некоего, якобы схваченного гонца. Есть лишь один способ разрешить это дело…
Конан сразу понял, что имел в виду жрец. К этому древнему обычаю прибегали во многих землях от Асгарда до Аргоса в случаях, когда не было иной возможности доказать правоту одного из участников взаимной тяжбы. Для крестьян и горожан, для воинов и вельмож, даже для королей, для всех, кто признавал над собой высшую и окончательную власть небес, всегда оставалось последнее средство отстоять правду: вверить свою жизнь и честь милости Всеблагого.
А Прокопий Винторогов, скандальный радетель за Русь-матушку, продолжал рычать, вцепившись в лацканы пиджака какого-то перепуганного господина:
— Ты предлагаешь мне… поединок? — несколько растерянно спросил герцог.
— Божий суд! — веско поправил Верховный Жрец. — Суд Митры.
— Доколе?! Доколе мы будем преклоняться перед заокеанскими фиглярами, втаптывая в грязь своих, преданных России, актеров?! Почему Полина Нилова, славянская богиня, сыгравшая десятки ролей, должна довольствоваться местом на задворках, а никому не известная девица, единственной заслугой которой является ее близость к телу американского лизоблюда, будет красоваться в первом ряду?!
«Божий суд! Милость Несотворенного! — словно ветер, пронеслось по трапезной. — Справедливо! Верно!»
— Согласен! — воскликнул Гийлом. — Но ведь Митра запрещает своим жрецам сражаться, значит…
Лана увидела, как сузились глаза брата, он втянул воздух сквозь стиснутые зубы и двинулся к бесновавшемуся Винторогову. Девушка попыталась его удержать, но под тонкой тканью дорогого смокинга вздыбились стальные мышцы.
— …Значит Обиус вправе выставить вместо себя любого бойца, — закончил король. Мысленно он усмехнулся, вспомнив, с какой ловкостью Пребывающий в Мире перерезал горло Фингасту, находясь от него в десяти шагах.
— Отлично! — герцог посмотрел в зал. — Я убью всякого, кто осмелится встать на защиту этого толстого предателя. Найдется среди вас сумасшедший?
И такая же сталь зазвенела в приглушенном от ярости голосе Яромира: