Выслушав эту тираду, действительный статский советник бросил на помощника выразительный взгляд. Ганцзалин в ответ пробурчал, что зато цена совсем небольшая – всего полтинник за поездку. Возница, внимательно слушавший их разговор, оживился.

— Го-го-го-го… — разом заговорили проснувшиеся гуси. Подняв высоко головы, они всматривались в противоположный берег. Вожак подал знак подойти поближе к воде. Но никто не подумал оглянуться.

– Целковик пожалуйте, барин, – неожиданно сказал он, почесав в куцей бороденке.

Вдруг что-то огромное свалилось на птиц. Взметнулся табун. Гусиный крик, хлопанье крыльев и всплеск воды смешались с хрустом костей. Гуси бросились в заливчик и скоро исчезли в темноте. Но одного между ними не оказалось.

Китаец бросил на него взгляд, от которого любой другой крестьянин кроме русского, надо думать, немедленно помер бы со страху.

На краю песчаной косы ликовал Меченый. Необыкновенно вкусной показалась ему первая добыча. Вернувшись, волчица съела остатки: гусиную голову, лапки да крылышки.

– Это почему целковик, – грозно спросил он, – договаривались ведь на пятьдесят копеек?!

Случайный ветерок пригнал к берегу ленивую волну, разнес по песчаной косе пух и перо. Волки покатались на месте пира, выражая этим полное удовлетворение.

– Так то за одного человека, а вас двое, – охотно объяснил старик.

Пока не взошла луна, волчица решила обежать владения, чтобы оставить на них свой запах — новое грозное предупреждение соседям — не подходить к Бэюн-Куту.

Нестор Васильевич и Ганцзалин переглянулись.

Немногие животные так привязываются к местности, как волки, и так усиленно оберегают свои владения. Только длительная голодовка или появление поблизости другой, более сильной, стаи может заставить их покинуть обжитое место.

– Ладно, будет тебе целковик, – кивнул Загорский.

Граница владений Одноглазой шла от озера Амудиго вниз по течению Великого Мугоя, захватывала с севера высоченные Дырындинские гольцы, затем по вершинам Коларского хребта сворачивала на юг и подходила к озеру с противоположной стороны. Весь Бэюн-Куту, со старинным сосновым бором, с марями, ключами, перелесками и с многочисленными обитателями, принадлежал волчице. Это была поистине богатая страна. Ею могли владеть только достойные вожаки.

Однако старик на этом не угомонился.

– Прибавить надо, ваше благородие, – проговорил он невесть откуда взявшимся басом. – Еще целковик, не меньше.

Одноглазая строго следила за границами, ведь только отступись, не напомни о себе, сразу насядут чужаки. Но годы делали свое дело: она стала уставать, притупилось зрение, не стало прежней легкости в ногах, и Одноглазая как-то по-своему печалилась, что до сих пор не родила достойного вожака. И вот появился Меченый.

– А это за что? – спросил Ганцзалин, прищуривая глаза от гнева.

Одноглазая торопится привить ему навыки настоящего волка, радуется его силе.

– Поклажа больно тяжелая, конь, того и гляди, надорвется. А кому не нравится, так вот, пожалте по дороге пешочком топать.

Теперь она хотела показать ему границы Бэюн-Куту. Кто знает, может быть, совсем скоро ей придется уступить место Меченому.

И, как бы показывая серьезность своих намерений, натянул вожжи, от чего старый сивка немедленно встал, как вкопанный, может быть, надеясь, что сегодняшнюю работу он уже выполнил.

Волки торопились. Не много оставалось ночи, а путь далекий. Они выскочили на вершину холма. Позади в глубокой впадине лежало озеро Амудиго. На его песчаных отмелях теперь тревожно спали табуны гусей, уток, куликов. А впереди темень соснового бора, за которым маячил Коларский хребет, — все это нужно было обежать до рассвета.

Несмотря на бессмысленную наглость требования, Загорский согласился и на это условие. Он не без оснований опасался, что закипавший Ганцзалин захочет долбануть старика-крестьянина своим железным кулаком прямо по древнему его картузу, а разбирательство со здешними органами власти в его планы совсем не входило. Он даже не стал искать местную жандармскую команду, чтобы доложиться о приезде. Действительный статский советник заявил своему помощнику, что чем меньше народу узнает об их появлении, тем будет лучше. Не говоря уже о том, что Ганцзалин и без того перевел их на полулегальное положение, объявив барышне Котик о том, что они – археологи.

За короткое время волки обежали много и оставили позади Великий Мугой. В приметных местах Одноглазая тщательно обнюхивала пни, валежник, кусты, а Меченый делал на них заметки, и они бежали дальше. Они уже приближались к повороту на запад, как вдруг волчица остановилась. Запах свежего следа взбесил ее. Кто здесь наследил? Он даже оставил свои заметки на колоде, — какая дерзость! Одноглазая, посмотрев строго в глаза Меченого, вытянула хвост, что означало — иди за мной и не отставай.

– Ну, где ты видел таких археологов? – увещевал он китайца. – Ни оборудования специального, ни людей в достаточном количестве. Что, по-твоему, можем мы тут отыскать вдвоем?

Быстро мчались они по следу незваного гостя. В гневе была забыта осторожность, в прыжках не замечали, как хлестали ветки по бокам, как взлетали из-под ног вспугнутые рябчики. Вдруг впереди треск. Кто-то пугливо шарахнулся в сторону и стал удирать. Волки бросились наперерез. Враг заметался на поляне. Теперь ему не уйти, не спастись от расправы!

Ганцзалин отвечал в том смысле, что отыскать при желании можно все, что угодно. Как гласит русская пословица: была бы свинья, а лужа найдется. Загорский нахмурился и собирался, видимо, сделать помощнику выговор, но их неожиданно прервал старик-крестьянин.

Три серых зверя, сомкнувшись, покатились по влажной траве.

– Так что, господа хорошие, сойдемся на двух целковых? – спросил он, встряхивая вожжами в воздухе.

В короткой схватке замелькали разъяренные пасти, полетели. клочья шерсти, послышался приглушенный хрип. И тотчас же над поляной появился филин. Одноглазая вдруг отскочила и подала знак Меченому отойти. Тот продолжал работать клыками, запускал глубоко под кожу противника острые когти и чуть слышно стонал, давясь от злобы. Но вот он случайно поймал на себе угрожающий взгляд матери и нехотя отступил.

– Сойдемся, сойдемся, езжай, любезный, – нетерпеливо отвечал ему действительный статский советник.

Чужой волк с трудом поднялся на ноги. Это был молодой зверь — переярок, рослый и сильный. Он откинул голову в сторону Меченого, их взгляды встретились да так и замерли, пронизывая друг друга ненавистью. О, если бы не Одноглазая, он расправился бы с этим щенком, показал бы ему, как нужно сжимать челюстями горло. К. нему подошла волчица и показала зубы, что означало — немедленно убирайся или будешь растерзан. У того вдруг взъерошилась шерсть на худой спине, а хвост глубоко запал между задними ногами. Но во взгляде, которым пришлый волк смерил Одноглазую, не было страха. Можно было подумать, что они хорошо знали друг друга. Медленно, сохраняя независимость, переярок ушел с поляны и скрылся под сводом ольховой чащи.

После этого движение восстановилось в прежнем неторопливом темпе. Сивка лениво цокал копытами по ухабистой дороге, телега переваливалась с боку на бок, норовя вывалить своих пассажиров наземь, как совершенно ненужный и обременительный груз. Чтобы не оказаться на земле, им приходилось крепко держаться за борта, что, как легко догадаться, настроения тоже не прибавляло.

На границе, у старой полусгнившей колоды, он полежал на мягком мху, зализал широкую рану на правом боку, затем ушел к себе, за Великий Мугой.

Несколько минут помощник, надувшийся, как аэростат, ехал молча, потом внезапно заявил во весь голос:

Кто он? Почему пощадила его Одноглазая? Не было случая, чтобы такой гость ушел из Бэюн-Куту живым.

– Рано!

Но на этот раз границу перешел свой, старший ее сын, белогрудый волк. Перешел преждевременно, еще рано собираться стае, об этом он должен был знать, вот и получил добрую встряску, теперь запомнит надолго.

Нестор Васильевич посмотрел на него вопросительно: что именно рано?

А время уже приближалось к полуночи. Вот-вот появится луна. Одноглазая вспомнила про волчат, что остались у нор, и решила заняться охотой. Но куда идти, где будет удача? Скорее всего, ротозея можно поймать на поляне, у той многоярусной елки.

– Рано крепостное право отменили, – отвечал китаец. – Теперь ему и в зубы не дашь, этому жулику.

Туда они и направились с Меченым.

Загорский пожал плечами: их возница – бедный человек, выживает, как может. В конце концов, для них с Ганцзалином эти два рубля ничего не значат, а для крестьянина – большое подспорье. И вообще, надо понимать, что они довольно далеко отъехали от Санкт-Петербурга, и вокруг уже не привычная им Европа, а тысячелетняя Русь.

Однако китаец уперся: дело не в деньгах, но раз уж договорился, слово надо держать. Нестор Васильевич хотел было посоветовать Ганцзалину обратиться с этой максимой к его же китайским соотечественникам, которые славятся своей честностью в делах, но поглядел на обиженный вид помощника и передумал.

IV

– Ты обратил внимание, что госпожа Котик ехала в поезде с одним только ридикюлем? – спросил вместо этого Загорский, видимо, желая отвлечь Ганцзалина от неприятных мыслей.

Миновав широкий лог и нижнюю гряду скал, волки появились на опушке леса. А кругом тихо-тихо, как в осеннюю ночь после первого снегопада. Неужели никто не вышел встречать луну? И Одноглазая, вытянув вперед морду, долго прислушивалась…

– Ну, обратил, – пробурчал тот. – И что это, по-вашему, значит?

Вдруг справа донеслось чуть слышное «пи-пи-пи…»

– Пока, видимо, ничего, – отвечал хозяин. – Просто любопытно, куда и зачем она ездила совершенно без багажа?

Кто это там неразборчиво кричит и почему? Волку надо все знать. Если это предсмертный писк пойманной кем-то жертвы, то нужно торопиться, отобрать добычу. Если же это случайный звук разыгравшихся зверьков, то необходима осторожность. Жители бора страшно напуганы последними событиями: хищники стали живьем таскать у них малышей. Взрослые почти не покидали детей и вели себя очень скрытно. К тому же и малыши подросли, кое-чему научились. Нужна дьявольская осторожность, чтобы подобраться к ним, а тем более поймать.

Однако Ганцзалин, судя по всему, не собирался беседовать о столь ничтожных материях в то время, как их с хозяином только что самым бессовестным образом нагрели на целых полтора рубля. Загорский, видя его настроение, тоже умолк и думал о чем-то своем.

Волчица стояла неподвижно. Она даже не повернула голову в сторону звука, будто боялась, как бы не скрипнула ее старая шея. Рядом с ней замер и Меченый.

Часа через полтора непрерывной езды вдоль полей они въехали в небольшой лес.

Легкий ветерок набросил с поляны желанный запах. Зайчата. И как много этого запаха скопилось возле елки! У Меченого даже потекла слюна. Он смахнул ее длинным языком и, приподнявшись на передних ногах, посмотрел вперед. Под елкой чуть заметно колыхалась трава и доносился дразнящий шелест. Волчонок, мучимый нетерпением, прикоснулся носом к влажной шубе матери, как бы спрашивая: что будем делать? Та строго посмотрела ему в глаза, затем, отвернувшись, вытянула морду в сторону шороха — это означало: иди скрадывай сам.

– Леса тут должны быть редкостью, – заметил Загорский, – все же вокруг степь.

Во взгляде волчицы Меченый угадал еще один наказ: добыча должна быть поймана живьем…

Возница заметил, что тут не только лес имеется, но даже и озеро при нем, по имени Листвянка. Нестор Васильевич кивнул: судя по тому, что лес растет на его берегах, озеро должно быть не солончаковым, а пресным, что в здешних местах тоже встречается нечасто.

Молодой хищник медленно скользил в тени деревьев, избегая попадать в яркие полосы лунного света, все чаще задерживаясь и прислушиваясь. Теперь он полз на запах, вытянув вперед свой нос. Раздутые ноздри торопливо глотали воздух, сердце стучало сильно-сильно, и по телу, от влажного носа до кончика хвоста, пробегала дрожь. Все в нем было напряжено до предела.

Солнце тем временем уже начало садиться, и в лесу быстро сгущались сумерки. За деревьями, стоявшими вдоль дороги, заблестело обширное водное зеркало.

Нужно было торопиться, уже застучали дятлы, вот-вот зайчата покинут поляну.

– А скажи-ка, братец, слышал ли ты о недавних убийствах в Розумихино? – ласково обратился Нестор Васильевич к старику вознице.

Луна поднималась выше и выше. Все на поляне было мирно, хорошо и не вызывало у зайчат тревоги. Вот один самый бойкий из зайчат сбил с ног другого, перепрыгнул через третьего и пустился наутек. Но вдруг над ним всплыло что-то лохматое, страшное и придавило к земле. Жалобный крик пойманного зайца расползся по округе и разбудил жителей бора. Где-то близко заухал от досады филин. В испуге прокричали на опушке куропатки.

Тот поскреб в бороденке и отвечал как-то смутно, что земля слухом полнится. Говорят, чухонца убили и еще вроде как околоточного. Чухонца-то нашли, а вот фараона пока нет.

Остальных зайцев словно ветром сдуло с поляны.

– А не полнится ли земля слухами, кто именно мог их убить? – продолжал свои расспросы Нестор Васильевич.

Под лапами Меченого билась живая добыча. С каким наслаждением он проглотил бы ее целиком, вместе с шубой, лапками, косточками, да не посмел… Волчонок не забыл наказа матери: поймать добычу живьем. И он осторожно прижимал лапами жертву к земле. Подошла мать. Она внимательно обнюхала добычу и медленно выгнула спину, выражая одобрение.

Старик покосился на него хмуро и отвечал, что убить мог кто угодно, потому – народ такой озорной, что не приведи Господи!

Теперь надо было донести зайца живым до нор, чтобы позабавить волчат охотой…

– Ну, а среди озорного народа есть такие, которые особенно озоруют? – не унимался Загорский.

У последнего ложка волчица остановилась. Долго прислушивалась, всматривалась в синеву тающих сумерек. По ветру летели на кормежку кедровки. У горизонта сдержанно постукивал гром. День обещал быть холодным.

Возница посмотрел на него хитро и отвечал, что так, задарма сказать не может.

— А-у-у-у… — коротко пропела Одноглазая, приподнимая морду и прислушиваясь.

– Ладно, – согласился его превосходительство. – Обрисуй мне характеры наиболее буйных в вашей местности, а я тебе за это дам целковый.

Разнесся волчий вой пугающим звуком по всему бору. Всполошились звери. Поднялся на задние ноги медведь, отдыхающий на поляне за ключом, и долго нюхал воздух, морща нос, — волчий запах никто не любит.

Старика такой обмен вполне устроил, и он было открыл уже рот, как вдруг захлопнул и глаза его округлились.

— Ау-уу… — послышался ответный вой, сдержанный, робкий, означавший, что у нор все спокойно, можно идти.

– Гля, – пробормотал он, указывая пальцем вправо, в сторону озера, – это что еще такое?

Волчата выскочили на край поляны, замерли в ожидании. Еще несколько минут — и шорох оповестил жителей нор о возвращении охотников. Заметив что-то в зубах Меченого, волчата бросились к нему, но тот, не выпуская добычи, угрожающе сморщил нос. Все хорошо знали, что это значило. С ним лучше не связываться! Кому охота ходить с разодранным боком или пораненной ногой?

Ганцзалин и Загорский одновременно повернули головы. Старик, видно что-то разглядел в лесном полумраке и сидел бледный, мелко крестясь и бормоча что-то вроде «мать честная, богородица лесная!». Нестор Васильевич, не тратя времени на слова, спрыгнул с телеги и, сопровождаемый верным Ганцзалином, прямо сквозь лес двинулся к озеру.

Щенки замерли в нетерпеливом ожидании команды. Мать строго предупредила волчат не трогать зайчонка зубами. Меченому же она запретила участвовать в потехе. Тот, повинуясь, оставил зайца и отошел в сторону.

Спустя полминуты они уже стояли на берегу возле подозрительного предмета, вызвавшего такой страх у старика-крестьянина. Озерной волной на прибрежную траву выбросило форменный голубой мундир жандарма. Какая-то неведомая сила покромсала его в клочья, на обрывках расплылось большое темное пятно.

Косого тотчас же подхватили волчата, и пошла забава. Они подбрасывали его, валяли по земле, заставляли бегать, гонялись за ним. Когда же он окончательно выбился из сил и уже не мог изображать живую добычу, Одноглазая приказала всем отойти, сделать передышку.

– Очень похоже на кровь, – заметил Ганцзалин и зачем-то понюхал обрывки.

Но что это за странный звук долетел из леса? Первым вскочил Меченый. Поднялась волчица. Встревожились и остальные. Из-под укрытия вышел и старый волк, вернувшийся тайком с неудачной охоты.

Господин пожал плечами: может быть и кровь, ничего нельзя исключать. Вероятнее всего, мундир принадлежит тому самому следователю, который пропал без вести после того, как приехал расследовать убийство. Так или иначе, у них в руках – еще одна улика, которая говорит, что погибшие умерли не от естественных причин, а были кем-то убиты.

— Урру-хо-хо-хо-о… — повторилось ближе.

Тут Загорский прервал сам себя и к чему-то прислушался. Помощник глядел на него вопросительно.

Вдруг совсем рядом затрещали кусты, и под чьими-то лапами стал ломаться валежник. Все это привело щенят в ужас. Тут уж было не до зайца.

– Ты слышишь? – внезапно спросил Загорский.

Тот встрепенулся, и измятая шубка быстро замелькала по просветам.

– Что я должен слышать? – несколько сварливо осведомился Ганцзалин, которому окровавленные лоскуты в руках хозяина, кажется, действовали на нервы.

Внезапно кто-то черный, огромный высунулся из леса, остановился и, осмотрев поляну, покачивающейся походкой зашагал к норам.

– Храп, – отвечал Нестор Васильевич. – Или похрюкиванье.

— Урру-у-ой-ой-урру… — ворчал он весело и беззаботно, но вдруг остановился, сморщил нос. — Фырт-фырт!.. Ух-ух…

Помощник прислушался. Действительно, откуда-то издалека, из чащи, доносилось еле слышное протяжное хрюканье. Ганцзалин подумал и предположил, что такие звуки вполне могут издавать кабаны, которых в этом лесу наверняка видимо-невидимо. Вот вам, между прочим, и первые подозреваемые. Что ни говорите, а кабаны вполне могли убить эстонца и следователя, да еще и изорвать на них одежду при этом.

Это был медведь Бургу — большой шутник. Вот уж кому вольготно жилось в бору! Он мог сердиться, мог петь песни, кому какое дело! В стране Бэюн-Куту он самый страшный. При его появлении все бежало, пряталось, трепетало. Его даже волки не трогали, не то чтобы боялись, а просто не связывались.

– Убить, конечно, они могли, а вот утопить – вряд ли, – покачал головой хозяин.

Жил Бургу все лето на гольце, там прохладнее и меньше гнуса. Но раз в неделю спускался в бор, на одну из полян, чтобы полакомиться необыкновенными корешками, только ему одному известными, от которых он пьянел.

Ганцзалин подумал еще немного и выдал новую, исправленную версию. По его мнению, крупный секач, которого что-то разозлило, напал на Саара и нанес ему тяжелые увечья. Тот, пытаясь спастись от зверя, прыгнул в озеро, но, поскольку был тяжело ранен, не смог плыть и утонул. Та же примерно история случилась и со следователем. Может быть даже, их атаковал не один кабан, а целое стадо.

В нем исчезала злоба, он становился добродушным, как старый лось. И вот, возвращаясь к себе на голец, Бургу сбился с тропы и случайно попал на волчью поляну.

– Я бы даже сказал: шайка, – Нестор Васильевич внимательно оглядывал темнеющие окрестности. – Из твоих слов вырисовывается весьма правдоподобная картина. Кабаны заманивали людей в лес, там нападали на них и загоняли своих жертв в озеро. Перед этим снимали с несчастных одежду, вероятно, чтобы удобнее было вывернуть карманы и поживиться их содержимым. Скорее всего, они прогуливали все награбленное в местном кабаке. Надо поискать, не валяется ли тут поблизости бумажник, из которого звери изъяли все жалованье несчастного следователя.

У медведя с Одноглазой были старые счеты. Однажды он отобрал у волчицы зарезанного ею сохатенка.

Ганцзалин насупился: он говорил совершенно серьезно. Что же касается одежды, то одежду покойники могли сбросить уже в озере. Она намокла, тянула ко дну – и они избавились от нее. Чем плоха его версия?

Волки боялись высунуть нос. А медведь буянил, свирепел, нагребал в нору земли и, наконец, заткнул ее дубинкой. В этот момент позади Бургу появился Меченый. Все в нем клокотало от гнева. Два-три прыжка — и этот не в меру отчаянный щенок был возле врага. Его острые зубы впились в заднюю лапу медведя. Тот взревел, хотел повернуться, но спьяна пошатнулся и, не удержавшись, свалился на землю. На помощь Меченому выскочили Одноглазая с волком. Да и щенки, решив, что попалась добыча, бросились делить ее — тут уж не до страха!

Нестор Васильевич пожал плечами и отвечал, что эта версия не хуже любой другой, не считая того, что она в корне неверная. После утопления трупы должны были всплыть на поверхность, а их до сих пор не нашли. Это может значить одно из двух. Либо утопленников что-то удерживает на дне озера, либо озеро тут вовсе не при чем, и одежду подбросили для отвода глаз. Вероятно, чтобы выяснить это, сюда придется вернуться еще раз – в светлое время суток и захватив с собой ружья. Кабан – животное злое, опасное и непредсказуемое, идти на него с голыми руками – чистое самоубийство.

Подвели Бургу корешки, потерял он ловкость, хотел вскочить, но в ногах не стало силы. Сомкнулись над ним серым рыжим войлоком волки, полетели клочья шерсти, брызнула на землю теплая медвежья кровь. Еще минута — и из Бургу вылетел хмель. Как стая вспугнутых коршуном птиц, рассыпались волки.

Ганцзалин ухмыльнулся. А как же экзамен в школе ушу – когда господин сдавал его, он выходил с голыми руками против кабана. А теперь вдруг боится?

Бургу бросился к Одноглазой, но где ему теперь поймать ее! Ноги в страшных ранах, распорот бок, шея разорвана, — волки умеют работать зубами, они не кусают, а рвут.

– Во-первых, – отвечал Загорский, – это был не кабан, а домашняя свинья, хоть и очень большая. Во-вторых, мы дрались с ней один на один, а здесь кабанов может быть целый выводок.

Постоял медведь, поразмыслил, что к чему, страшно вдруг стало ему возле нор, и потянул он свой кровавый след за голец.

– А что в-третьих? – спросил помощник.

В-третьих, он был в два раза моложе, и не желает без крайней необходимости испытывать судьбу. Пока с них довольно и лохмотьев, которые они нашли в озере. Во всей этой истории лично его удивляет пока только одно: дорога проходит совсем рядом с озером, почему обрывки мундира не нашли раньше них местные жители?

– Может, их выбросило на берег только что? – предположил помощник.

V

Нестор Васильевич кивнул – и такое нельзя исключать. Что ни говорите, но сегодня им необычайно повезло. Только приехали на место – и сразу обнаружили важную улику.

С вершины заснеженных гор в долины Бэюн-Куту спускалась зима.

Однако очень скоро стало ясно, что везение их, если даже и имело место, оказалось совсем недолгим. Это они поняли, выйдя из леса обратно на дорогу. Древняя телега, на которой они ехали со станции, исчезла. Вместе с ней растворился также старый крестьянин и его верный сивка, способный, по уверениям хозяина, отбрасывать копыта прямо на ходу. Неизвестно, что так напугало возницу, однако его и след простыл.

Для хищников наступила тяжелая пора. Теперь семейство Одноглазой редко возвращалось к норам с ночных набегов. Чтобы добыть пищу, волкам приходилось обшаривать огромные пространства Бэюн-Куту и вести бродячий образ жизни.

– Не страшно, – заметил Загорский, – до деревни осталось совсем чуть-чуть.

Одноглазая хорошо понимала, что сулят волкам заморозки и грядущие снегопады. С тревогой прислушивалась она к холодным ветрам, как бы силясь угадать, какую удачу принесет эта зима. Чтобы просуществовать волку до весны, мало иметь силу и выносливость и даже быть храбрым, нужно знать, как загонять сохатого, обескровить оленя, обмануть козла, а все это дается хищнику с годами. В первую зиму молодняк еще не обладает достаточным опытом, и вся тяжесть борьбы за существование ложится на старших.

– А вещи? – прорычал Ганцзалин. – Старый пес увез наши вещи!

Трудно волку зимой. Ведь в это время в тайге не найти доверчивых телят, беспечных птиц или глупых зайчат, все повзрослело, одни стали быстроногими, научились защищаться, другие надолго отлетели на юг. На пропитание волкам остались крупные звери, но в одиночку, даже самому сильному волку, никого из них не взять. Теперь только сообща, усилиями большой стаи, и можно волку добыть кусок мяса.

Китаец крайне щепетильно относился к имуществу хозяина, не говоря уже о своем собственном, и потому мгновенно пришел в неистовство. Он рвал и метал, он объявил, что старика надо было прибить на месте, не дожидаясь, пока тот сбежит. Он, Ганцзалин, сразу почувствовал, что имеет дело с жуликом, а вовсе не с тысячелетней Русью, как говорил хозяин. Он это понял немедленно, как только возница потребовал прибавки! Всемилостивый Будда, помоги ему найти негодяя, и он клянется умертвить его смертью чудовищной, самой страшной из всех возможных!

Одноглазая втайне надеялась на Меченого, но побаивалась, что этот, не по возрасту дерзкий и властный волчонок, чего доброго, захватит власть слишком рано. Тогда жди беды. У него еще нет нужного опыта, размечет выводок в бесстрашных набегах, придут чужие стаи, и некому будет отстаивать принадлежащую белогрудым волкам страну Бэюн-Куту.

Загорский, впрочем, был совершенно спокоен.

– Вещи никуда не денутся. Опишем здешним жандармам приметы нашего старичка, они его быстро поймают. И потом, почему ты решил, что он жулик? В конце концов, человек мог просто испугаться и уехать.

Одноглазая решила пораньше собрать возле себя детей двух старших поколений. Так надежнее. Они уже настоящие охотники, с ними легче прозимовать, а главное не так вольно будет Меченому.

– А мы?!

Одноглазая пробиралась по чаще, оставив в конце приметного лога свою стаю. Волчица не собиралась разыскивать свое потомство по соседним владениям. Она знала, что ее потомки давно бродят близ Бэюн-Куту и без разрешения не смеют переступить границу родной страны, откуда они были изгнаны ранней весной. Одноглазой нужно только подать знак, и все они сами разыщут ее. У каждого поворота границы она задерживалась, обнюхивала пни, разбиралась в свежих росписях и узнавала, что делалось за пределами ее страны. Затем она оставила свои особые отметки, понятные только белогрудым волкам, говорящие, что вход в Бэюн-Куту открыт.

– Про нас он просто забыл…

Ничто не ускользало от ее пристального взгляда. Волчица узнала, что границу перешло семейство лосей, росомахи, что козы уже табунятся и скоро покинут Бэюн-Куту, уйдут на юг, где мелкие снега. Надо быстрее показать волчатам, как ловить этих быстроногих животных.

Эта версия показалась китайцу весьма сомнительной, но спорить казалось бессмысленным. Был ли крестьянин жуликом, или просто испугался, результат был один – они стояли на дороге совершенно одни и без всякого имущества. Вокруг них сгущалась тьма, из леса раздавались отдаленное, но весьма неприятное хрюканье, и Ганцзалин мудро решил, что самое последнее дело сейчас – вступать с хозяином в препирательства.

Узнала она и другое: к границе подходили чужие волчьи стаи, с явным намерением завладеть богатой страною Бэюн-Куту. Их надо проучить!

Они решительно двинулись вперед и спустя пятнадцать минут вышли к околице большого села. Очевидно, это и было искомое Розумихино. Неосвещенные избы за околицей темнели мрачно и неприветливо: видимо, экономя свечи и керосин, обитатели села ложились спать пораньше.

Она чуяла, что годы убавили силы, утратилась ловкость, ослабла мертвая хватка, и обо всем этом пронюхали враги. Вот и топчутся они у границы, ждут случая свести с Одноглазой старые счеты. Задерживаясь на возвышенностях, волчица подолгу всматривалась в ночной сумрак, прикрывавший соседнюю страну.

– Любопытно, – заметил Загорский. – Мы с тобой, похоже, оказались на границе двух миров. Здесь еще мир собственно русский с его избами и смирными православными крестьянами, а дальше к югу – уже мир малоросский, гоголевский, с белеными хатами и плясками на Лысой горе.

На рассвете Одноглазая замкнула круг и вернулась к своим. Следом за нею в стаю пришли два прибылых самца.

Но помощник, кажется, не слушал хозяина: сейчас, по его мнению, имелись вещи поважнее плясок, пусть даже и на Лысой горе.

Одноглазая встретила их равнодушно. Чего доброго, подумают, что в них нуждаются! Но для волчат появление незнакомцев оказалось неожиданностью. Все они вмиг скучились возле самцов, стали обнюхивать, надо же было узнать, откуда они пришли и зачем, почему у них тоже белая манишка на груди, заглядывали волкам в глаза, угадывая силу и определяя, какое место те займут в стае.

– Куда теперь? – озабоченно спросил Ганцзалин. – Где искать Шторна?

Позже всех нехотя поднялся Меченый. В его позе уже сквозила гордость вожака. Независимым взглядом осмотрел он незнакомцев, зевнул, широко распахнув пасть, и как бы нарочито показал острые клыки. Затем стал потягиваться, выгибая упругий хребет, поочередно расставляя сильные задние ноги. Переярки переглянулись, не понимая, откуда он взялся. Подошли ближе, хотели обнюхать его, но Меченый вдруг ощетинился, начал когтями чертить по мерзлой земле глубокие борозды. Уж этого никто не ожидал! Такие росчерки мог делать только вожак стаи.

– Пока нигде, – отвечал Нестор Васильевич, зорким своим, как у ястреба, глазом озирая ночные окрестности. – Я полагаю, мы не станем тревожить барона на ночь глядя. Судя по всему, характер у него вздорный и столь позднее появление может его возмутить. Хорошо было бы заселиться в номер, однако боюсь, что гостиницы тут нет. Поэтому заночуем в какой-нибудь избе. Надеюсь, местные жители окажутся к нам благосклонны.

Волки замерли в ожидании.

– Будем стучаться во все избы по очереди? – спросил помощник.

Рассвирепевшая Одноглазая вцепилась в загривок Меченого, она хотела бросить его, как щенка, на землю, но не тут-то было! Меченый продолжал стоять, широко расставив пружинистые ноги. Он даже не огрызнулся и не попросил пощады. Казалось, ни один волосок на нем не пошевелился, будто весь он вылит из металла. Никогда еще молодой хищник не выглядел таким могучим и таким властным, как в эти минуты первой ссоры с матерью. И все же какая-то внутренняя сила ломала натуру Меченого. В нем еще было живо что-то щенячье. Для него мать еще была необходимой наставницей, проводницей в ту жизнь, куда он спешил войти. Это и заставило молодого волка подойти к Одноглазой и покорно лизнуть ей лапу.

Нестор Васильевич покачал головой и показал на дом, стоявший несколько на отшибе. В нем, в отличие от всех остальных, мерцал в окне желтый огонек.

Над бором в вышине копились тучи. Ожидался первый снегопад.

Одноглазая решила увести стаю от этого ложка и как можно дальше. Ничто не должно напоминать стае о случае с Меченым, о ее старости.

– В старые времена, – заметил Загорский, – на краю деревни стояли дома самых бедных членов общины. Сейчас же ситуация изменилась. Не в том смысле, конечно, что сейчас тут селятся кулаки и богатеи. Но, как видишь, это единственный дом, в котором горит свет. Кто будет беззастенчиво жечь керосин или свечи ночью, вместо того, чтобы лечь спать и завтра подняться с утра пораньше, чтобы заняться огородом и полевыми работами? Правильно, человек умственного труда. Скорее всего, тут живет школьный учитель. Надеюсь, наше общество не будет ему в тягость.

К полдню волки стояли около озера Амудиго. Там надо было переждать, пока не подойдут другие, оставшиеся в живых, из прежних выводков.

Действительный статский советник толкнул незапертые ворота, и они оказались во дворе. Отсутствие хлева, а, значит, и домашних животных, подтверждало первоначальную версию Загорского.

Когда возле Одноглазой собрались все волки, осталось установить порядок. Ни в одном зверином табуне, даже у животных, ведущих стадный образ жизни, нет такого строгого разграничения обязанностей, как в волчьей стае. Тут каждому — по его силе, по его ловкости. Больных, слабых — нет, они уничтожаются своими.

– Однако огород он, кажется, держит, – заметил Нестор Васильевич, когда Ганцзалин в темноте угодил ногою в кучу компоста. – И это понятно. Животные требуют постоянного ухода, не говоря уже о том, что их регулярно приходится резать. А огород, что называется, есть не просит. Во всяком случае, регулярных забот с ним меньше. Из этого можно сделать вывод, что здешний хозяин – человек трезвый и практический.

Только здоровые остаются для борьбы за существование.

Ганцзалин, не слушая Загорского, с проклятиями пытался вытереть ногу о траву. Это ему не очень удавалось и проклятия его становились все громче и озлобленнее.

Но зимою и этим сильным и хорошо приспособленным удачи даются с трудом.

– Не кричи так, – велел ему господин, – ты своими воплями напугаешь не только всех чертей в аду, но и мирных туземцев.

Они подошли к избе вплотную, туда, где в темноте смутно брезжили очертания входной двери.

Одноглазая умела наводить порядок. Каждому волку она определяла место в стае. Пронырливые должны были находить зверя, быстроногие — гнать зверя в нужном направлении, где его легче обессилить и взять. Более сильные — находить и на скаку брать мертвой хваткой бегущую жертву. На самых опытных ложилась более трудная и рискованная работа: валить добычу на землю.

– Дом просторный, – оценил Нестор Васильевич, – значит, хозяина мы не стесним. Наверняка он уже обнаружил наше присутствие, но все же, я думаю, нам стоит постучать.

Кончать с жертвой мог только вожак.

Ганцзалин поднял было руку, чтобы исполнить пожелание господина, но тут дверь избы отворилась сама собой. На пороге стояла темная фигура, лица ее было не разглядеть во мраке. В руках фигура держала ружье, которое было направлено прямо на незваных гостей.

Ему одному принадлежало право первому хлебнуть горячей крови. С сегодняшней ночи стая начнет свои беспощадные набеги. Голод, неудачи, лютые морозы будут верными спутниками в ее борьбе за жизнь. Тут уж никто не промахнись, не оплошай и больше всего бойся своих. Родственные чувства у волка пробуждаются только при сытом желудке.

– Не двигаться, – негромко, но угрожающе сказала фигура. – Руки вверх!

Прежде всего нужно устроить хороший пир по случаю начала зимней охоты. Пусть все посмотрят, на что еще способна Одноглазая. Удача непременно закрепит за ней былую славу и уймет врагов. Но куда повести стаю? В бору зимою ротозеев нет, а те, кто живет в нем и в это холодное время, держатся скрытно, стараются не оставлять следа на снегу, поэтому-то и нелегко их обнаружить.

– Сразу видно человека умственного труда, – ядовито заметил Ганцзалин, поднимая руки. – Вы, правы, здесь нас встретят со всем возможным гостеприимством.

– Вы кто такие? – спросил хозяин дома, убедившись, что оба пришельца подняли руки. – Зачем явились?

С неба падали на остывшую землю невесомые пушинки снега. Порывы ветра подхватывали их и разносили далеко по лесному пространству.

– Мы путешественники, – невозмутимо отвечал Нестор Васильевич.

Одноглазая поднялась на ноги, стряхнула с шерсти снег, долго всматривалась в помутневшие сумерки и, подав волкам знак — следовать за нею, покинула пригорок. В густой чаще скрылась серая воровская вязка.

Неприветливый хозяин только хмыкнул в ответ.

Так начала Одноглазая свои набеги по Бэюн-Куту в холодную зиму.

– Путешественники? И что же вас занесло в нашу Тмутаракань?



Загорский сдержанно заметил, что Тмутаракань, насколько ему известно, расположена гораздо дальше к юго-западу, где-то между Азовским и Черным морями.

Совсем иначе теперь в Бэюн-Куту! На земле не осталось ни рытвин, ни бугров, все сглажено снежной белизною. Мороз усмирил свирепый Мугой, и тот, словно стреноженный конь, притих в ледяных оковах. И с жителями тайги зима обошлась по-своему: одних загнала в глубокие норы, других распылила по щелям и дуплам, многих умертвила. Зима не терпит суеты, шума, и холодное безмолвие всегда царит в ее пределах.

– Вы, я гляжу, знаток древней географии, – язвительно заметил хозяин дома.

На снегу уже показались синеющие тени долгого зимнего вечера. Но на хвойных завитушках высоких деревьев еще догорал закат, да одинокое облачко в небесной синеве пронизывали лучи уходящего солнца.

– Скорее уж, истории, – уточнил действительный статский советник.

Вдруг короткий шорох пробежал по лесу — это белка уронила шишку с вершины сосны. Бойкий зверек без сожаления проводил ее глазами до земли, посмотрел на дотлевающий закат и забеспокоился: пора возвращаться в гайно, скоро сумрак разбудит хищников.

– Вы историк? – их ночной собеседник от неожиданности даже ружье опустил и перестал, наконец, целиться в незваных гостей.

Белка, шурша коготками по стволу, спустилась к последнему сучку, насторожилась: что-то подозрительное почудилось ей. Ее крошечное сердечко забилось часто-часто. А тут, как на грех, стало темнеть, и она не заметила пары острых глаз, давно наблюдающих за нею с земли. Снег у основания сосны взвихрился, и вырвавшийся оттуда темно-бурый соболь прилип к стволу сосны.

– Позвольте представиться, – проговорил Загорский, вежливо склоняя голову, – почетный член Императорского Русского исторического общества, действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский. А это мой помощник Ганцзалин.

Несколько секунд хозяин дома стоял, переводя взгляд с Ганцзалина на Загорского и обратно.

Белка в мгновение ока была на вершине сосны. В глазах ее муть, в прыжках — растерянность. Но хищник не ловит белку, а гонит дальше. Белку охватывает дикий страх, второпях она прыгает на ветку соседнего дерева, срывается и падает в снег. А соболь уже там. Снова белка спешит на вершину сосны. В цепких лапках уже нет той ловкости, словно притупились коготки, не стал пружинить хвост. А соболь гонится, торопит, не дает передышки. Еще один неудачный прыжок, падение, писк — и она в зубах хищника.

– Удивительно, – сказал он. – Просто поверить не могу. Впрочем, если все действительно так, как вы говорите – прошу вас быть моими гостями.

Не часто так легко дается соболю добыча. Половину съел, половину оставил про запас. Соболь знал: голод ненадолго покинул его. Зимою черные дни, как тень, преследуют всякого. И хищник острым взглядом осмотрел местность. За колодой он увидел глубокую вмятину в снегу, чего лучше — спрятать в ней остатки вечерней трапезы. Но вдруг остановился, пораженный неожиданностью, даже выронил добычу. Понять не мог, откуда это набросило противным запахом? Он подполз к вмятине, обнюхал ее — медвежий след. Не слыхано было, чтобы зимою по Бэюн-Куту бродил косолапый…

И отошел в сторону, давая гостям проход.



– А он не выстрелит нам в спину? – спросил Ганцзалин по-китайски, пока они шли внутрь дома, а хозяин следовал за ними.

…Тяжелой поступью медведь Бургу перешел ложок и прямехонько потянул на юг. Он нигде не задержался, не прилег, уходил все дальше и дальше, в глубь бора. Соболь бежал его следом.

– Успокойся, – по-китайски же отвечал Загорский. – Тут тебе не китайские триады и не сицилийская мафия, это обычный русский учитель.

– Еще неизвестно, кто опасней, – огрызнулся китаец. – Знавал я одного учителя, так он головы ученикам резал…

В бору уже ночь, но зверек неплохо видел в темноте. Ему вспомнилось, что где-то недалеко впереди видел он осенью свежую берлогу, значит, к ней идет Бургу, и соболь пожалел, что раньше не догадался, столько времени потратил зря. Он хотел повернуть назад, к остаткам вечерней трапезы, как на него пахнул запах крови и свежего медвежьего мяса.

– Помолчи, – велел ему Нестор Васильевич, – нехорошо, что мы при хозяине дома говорим на непонятном ему языке.

Соболь растерялся. Неужели Бургу погиб? Как могло такое случиться? Ведь сильнее его никого не было в бору. Соболь еще потянул носом — действительно пахло мясом. Зверек взобрался на пень и посмотрел вперед. Снег взбит и окровавлен. На дне глубокой ямы бесформенные куски медвежьего мяса.

Они вошли в горницу и осмотрелись по сторонам. Обстановка в избе была самая простая. Стол, стул, печка, лавка, полати, нехитрая огородная утварь. Из общего ансамбля несколько выбивался только большой книжный шкаф, наполненный книгами и журналами, да на стене висела небольшая литография, изображавшая охоту нильского крокодила на антилопу.

Что это — на мясе бурая шерсть? Но Бургу всегда носил черную шубу. Соболь обнюхал куски мяса — нет, это не Бургу… Вот и чело берлоги. Зверек просунул в него морду и сразу отскочил — из берлоги несло слежавшейся подстилкой и душным медвежьим запахом. Значит, в ней лежал тот самый медведь, которого убил Бургу.

– Прошу садиться, – сказал хозяин, глядя на гостей внимательными серыми глазами.

И соболь стал разбираться в следах…

Они сели на лавку, хозяин дома – на стул. Неверный свет керосиновой лампы озарял его лицо. Надо сказать, внешность у него оказалась незаурядной. Тонкие брови, идеально прямой нос, слегка взъерошенные русые волосы, решительный рот, чью строгую линию слегка смягчали усы, волевой подбородок, очертания которого маскировала мягкая бородка. Но самым главным в его внешности были глаза – внимательные, понимающие и смотревшие, кажется, прямо в душу собеседнику. Глаза эти светились особенным внутренним огнем, какой на небесах можно видеть почти у всех ангелов, а на земле – только у фанатиков и святых.

…Бургу пришел к чужой берлоге прямехонько, видно, знал, где она. Берлога оказалась занятой. Он разворотил чело — входное отверстие, растревожил спящего медведя и долго выманивал его наружу. Когда тот вылез, между медведями произошла смертельная схватка. Все свидетели этого побоища считали, что Бургу решил захватить берлогу.

«Святой или фанатик? – подумал про себя Загорский. – Впрочем, неважно, скоро все будет ясно».

Но Бургу, покончив с противником, не воспользовался его теплым убежищем и ушел дальше по тайге в холод и снег.

– Скажите, а ваш Ганцзалин тоже историк? – осторожно осведомился хозяин дома, который, в свою очередь, внимательно их рассматривал.

Да… Не оправился медведь вовремя от волчьих укусов. Не просто оказалось залечить раны. Ему пришлось покинуть излюбленные места на горах и переселиться в тайгу. Там было меньше гнуса. Лечился испытанным средством — языком да слюной. Питался больше троелистом. В знойные дни медведь уходил к болотам и, чтобы заглушить боль, подолгу валялся в грязи. Раны от волчьих зубов плохо заживали. А время быстро бежало, бежало навстречу великому перелому.

– Он больше, чем историк – он китаец, – отвечал Нестор Васильевич. – Как известно, китайцы – настолько древняя нация, что, кажется, в древности своей переросли и саму историю. Во всяком случае, ту ее часть, которая нам известна.

Неладно получилось в тот год с Бургу. Все его собратья успели накопить жиру, одеться потеплее и вырыть берлогу. Да разве только медведи приготовились к Зиме? Даже невзрачный бурундук и тот натаскал себе в нору ягод, орехов, корешков, — хватит ему до весны. Или взять барсука, как он раздобрел — еле ходит. Но, пока все жители бора усиленно отъедались, запасались кормом, устраивали жилища, Бургу болел. Так и остался он в зиму ходить в полуоблезлой шубе. И хотя к этому времени раны залечил, но жиру для зимовки не накопил. А без жиру как зарываться на зиму в землю? Не вырыл берлогу, вот и шатается, как шальной, по бору. Непривычна ему белизна, холод, сам не знает, что с ним творится, а тут, как на грех, выпавший снег прикрыл ягодные поляны, стланик, где он собирал орехи, и теперь, ко всему прочему, он стал голодать. И вот вспомнилось ему, что еще осенью он видел на краю бора вырытую кем-то берлогу. По тому, как она была сделана, по ее размерам Бургу догадался, что зимовать в ней будет молодой медведь.

Хозяин дома рассмеялся, но тут же спохватился и умолк.

Вышел Бургу на бугорок, огляделся и потянул свой след прямехонько к берлоге, словно шнуром отбил. Ходить-то по тайге он умел.

– Тысяча извинений, – сказал он, продолжая глядеть на Загорского удивительными своими глазами. – Я вот вас допрашиваю, а сам даже не представился…

Хозяин не захотел уступить свое теплое жилье. Кому охота зимовать под открытым небом? Но Бургу настоял на своем, вытащил медведя, а сил-то прежних нет у Бургу, не смог одним приемом покончить с ним, ну и пошла битва.

Он поднялся со стула, одернул на себе коричневый мятый пиджак и сказал очень просто:

Затрещал лес, взвихрился под лапами снег, застонала от звериного рева тайга. Кто видел страшную схватку медведей, того уж ничем не удивишь. Сколько злобы, сколько свирепости живет в этом, с виду добродушном, звере. И какая страшная сила таится в его огромной пасти!

– Дмитрий Сергеевич Ячменев, здешней земской школы учитель.

Как всякая борьба, так и эта должна была иметь конец. Бургу с большим трудом одолел хозяина берлоги, разорвал добычу на куски, наелся до отвала, но в берлогу не залег, словно понимая, что без накопленного жира ему в берлоге не прозимовать.

– Преподаете, стало быть, все науки сразу? – улыбнулся Загорский.

Гонит, гонит его какая-то неведомая сила дальше и дальше по тайге.

– Да, – засмеялся Ячменев, – универсал вроде Леонардо да Винчи. Вы уж извините, что я вас с ружьем встретил. Публика тут разная ходит, недавно вот два человека пропали, есть подозрение, что убиты. Приходится принимать меры предосторожности, деваться некуда. Давайте-ка, я вам с дороги самоварчик раскочегарю, вы, верно, проголодались.

Вместе со снегопадом нагрянул мороз. Бургу тянул по тайге свой след сплошной глубокой бороздою. Ноги оказались короткими, не приспособленными к ходьбе по снегу. Шел он бесцельно, шел, потому что мороз не давал прилечь. Теперь все для него в родном бору было чужим, ведь о зиме медведь имел смутное представление. Он прилег на снег, и, как всегда после сытного ужина, его потянуло ко сну. Но вдруг кто-то большой ущипнул его за ухо, за нос. Медведь открыл глаза и удивился: поблизости никого не было. Он подобрал под себя босые лапы, свернулся в клубок, хотя раньше никогда так не спал, и уже начал дремать, как опять, но теперь кто-то прошелся по спине чем-то острым.

– Благодарю, – сказал Нестор Васильевич, – дорога, действительно, вышла чуть более длинной, чем мы ожидали.

Бургу вскочил, и, как ни осматривался по сторонам, снова никого поблизости не оказалось. Тогда он решил уйти с этого беспокойного места.

Учитель вынес самовар в сени и спустя недолгое время принес обратно уже горячим.

– Я, видите ли, живу анахоретом – ни жены, ни даже кухарки, все приходится делать самому, – сказал он, как бы извиняясь.

В холодном бору все спало, и только одинокие шаги медведя по мягкому снегу нарушали покой зимней ночи да хозяйничал мороз. Ух, как он рассвирепел! Всех позагнал по своим местам и, конечно, не мог не заметить медведя, бесцельно шатающегося по пустому бору.

Действительный статский советник отвечал, что в таком образе жизни есть свои преимущества: уединенность, покой и много времени для самостоятельных занятий. Насколько можно судить по обложкам книг и журналов, их доброго хозяина особенно интересует древнерусская литература и история.

Пошел снег. Мокрая шерсть на звере начала леденеть, по телу побежали холодные мурашки, и пришло самое страшное — у Бургу начали мерзнуть лапы. У лисы, у зайца или росомахи на лапах между пальцев вырастает зимою длинная шерсть, она утепляет ступни, а у медведя ничего подобного нет, лапа снизу голая. Одно спасение — прилечь, подложить лапы под себя и согреть, но мороз пробирался под шерсть, — и медведь шел дальше сквозь ночь, все больше слабея.

– Да, – с легким, как показалось Загорскому, смущением, кивнул Ячменев. – Я ведь Московский университет кончал, как раз историко-филологический факультет. Ну, и понемногу занимаюсь сам, стараюсь не забывать, что знал, да и новости науки тоже почитываю.

И вот утро. Как только выкроились лохматые контуры сосен и в чаще поредел мрак, старый ворон покинул ночлег. Поднявшись высоко над бором, он увидел медвежий след.

Чай оказался неожиданно вкусным, они пили его с кусковым сахаром и пряниками. Только Ганцзалин отказался от того и другого, еле слышно пробурчав, что это варварство – портить вкус чая всякими сладостями.

— Карра… карра…

– Да, я слышал, что в Китае чай пьют в натуральном виде, ничего не добавляя, – проговорил Дмитрий Сергеевич, как бы спохватившись.

Теперь только догнать его, а там все пойдет как надо.

Нестор Васильевич отвечал, что чай в Китае пьют по-разному. В столице, действительно, предпочитают натуральный вкус, а где-нибудь на юге пьют с таким количеством сладостей, что даже и русскому человеку со удивлением и смехом[9].

Наконец впереди на мари показалось темное пятно. Далеко еще не долетев до него, старый ворон узнал Бургу. Он стал кружиться над медведем, каркать. Тот злобно покосился на черную птицу и свернул с открытой мари в лес. А ворон помахал ему щербатыми крыльями, как бы обещая скоро вернуться, и улетел.

– Да-да, – засмеялся хозяин дома, который оказался человеком неожиданно веселым и светским, – кто же убо восхощет таковаго ефопскаго чая пити…[10] Переписка Курбского с Грозным, не так ли?

Теперь надо было торопиться разыскать Одноглазую.

Они еще немного побеседовали о древнерусской литературе, причем Дмитрий Сергеевич восхищался ей без меры и говорил, что это просто кладезь языковых богатств, которые почему-то почти совершенно игнорируют современные писатели.

Старый ворон облетел предгорье, побывал над озером — и все напрасно.

Как бы невзначай Нестор Васильевич обратил внимание на литографию с крокодилом.

Он хорошо знал местность, а тем более Большой холм с единственной сосною, с которой он не раз выслеживал живую добычу для волчьей стаи. Скоро холм высунулся снежной шапкой из-за темных сосен. Ворон облетел его, осмотрел прилегающую к холму тайгу, спустился даже под кроны деревьев, но поблизости не оказалось ни единого живого существа.

– Да, – сказал Ячменев с неожиданной гордостью, словно бы сам писал земноводное с натуры, – это, если хотите, древний символ здешних мест.

Старый ворон вернулся к холму, уселся на вершине сосны. Ему все было видно на огромном пространстве, покрытом снежной белизной. И вдруг у подножия холма от чьего-то прикосновения вздрогнула сосенка. Кто это там так неосторожно ходит? Ворону все надо знать, и он, распластав по воздуху зубчатые крылья, спланировал туда.

– Любопытно, – заметил Нестор Васильевич, – однако и странно немного. Здесь, конечно, юг, но все-таки не Африка и даже не Азия, откуда тут взяться крокодилам? Или это что-то вроде герба здешнего помещика?

— Карра-ка-ка!.. — закричал старый ворон, увидав затаившихся в снегу Одноглазую и Меченого. Волчица сморщила нос, показала черной птице зубы, дескать — молчи, иначе сорвешь охоту.

Ячменев кивнул головой: именно так. Русский помещик, сами знаете, тщеславен и кого только себе на герб не сажал – и орлов, и драконов, и грифонов с русалками. Но здешний, кажется, всех переплюнул и, похоже, желает напрямую вести свой род от крокодилов.

Ворон, оторвавшись от вершины, полетел осмотреть бор.

– Вы это серьезно? – удивился Загорский.

Он уже замыкал большой круг у холма, когда заметил табун коз. Животные пугливо выкатились на опушку леса, и все разом замерли, повернув настороженные головы. Кого они испугались? Ворон подлетел к ним. А козы, сорвавшись с места, уже неслись огромными прыжками по своему следу.

Дмитрий Сергеевич пожал плечами. В Розумихине ходит легенда, и он сам ее слышал, что в здешних местах водятся крокодилы. Более того, согласно преданию, два века назад жил здесь поп из староверов, который подкармливал огромного ящера, жившего в тутошнем озере…

За ними, развернувшись полукругом, бежала волчья стая. Она намеренно направляла уставший табунчик к Большому холму, на засаду.

– Да вы его проезжали, наверняка видели, – перебил сам себя учитель. – Оно от дороги саженях[11] в десяти, едва-едва деревья его прикрывают.

Слух Одноглазой уловил долгожданный шум снега под крошечными копытцами коз. Волчица, спружинив спину, пропустила далеко вперед задние ноги, так легче бросить тело вперед. Ее позу точно скопировал молодой хищник. Его большие глаза налились кровью, кончики ушей чуть-чуть дрожали. Он весь был поглощен приближающимся шорохом.

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами.

Табун бежал полным ходом на засаду. Быстро сокращалось расстояние. Козы уже достигли подножия холма, как вдруг перед ними, словно из-под земли, поднялся снежный столб пыли. Душераздирающий крик двух пойманных коз нарушил утреннюю дрему.

– Так вот, – продолжал Ячменев, – согласно преданию, жившего здесь когда-то гигантского крокодила подкармливал местный поп. Однажды еда у попа кончилась, и он отдал крокодилу свою собственную дочь. Узнав об этом, разъяренные крестьяне убили попа, а крокодил сгинул в нетях.

— Карра… карра… — прохрипел старый ворон.

– Но ведь это всего только легенда, в которой, судя по всему, отразилось государственное неприятие старообрядческой церкви, – Нестор Васильевич отпил остывающего чаю. – Сами посудите, крокодил в этих широтах – это зоологический нонсенс.

Из-за леса показалось солнце. Оно осветило холодными лучами печальную картину: на снегу у холма волки доедали добычу. Но что для стаи в тринадцать волков две козы? Не так уж велика удача.

– Ну да, все господа ученые так думают, – весело согласился Ячменев. – Однако исторические факты говорят немного о другом. Ну, изустные предания и всякие там народные рапсоды – это, конечно, для науки не аргумент. Но что вы скажете о письменных хрониках? Некоторые из них прямо повествуют о наличии крокодилов на русской земле. Причем крокодилов диких, а не привезенных из жарких стран на потеху князьям и богатым людям.

Вот тут-то, как нельзя кстати, и подвернулся старый ворон. Он повел Одноглазую, а за ней и всю стаю от Большого холма.

Он подошел к шкафу, вытащил оттуда толстую тетрадь в коленкоровом переплете, открыл.

Волки торопились. Они знали, не на добрые дела вел старый ворон их стаю.

– Вот, например, Галицко-Волынская летопись. Запись от 2 декабря 1582 года гласит о нашествии крокодилов на Новгород. – Он откашлялся и прочитал, окая, словно священник в церкви. – «Того же лета изыдо́ша коркодилы лютии из реки, и путь затвори́ша, людей много пояда́ша, и ужасо́шося люди и моли́ша Бога по всей земле. И паки спря́ташася, а иных изби́ша…»

Волки бежали гуськом, отпечатывая на снегу всего лишь один, сильно примятый след. Давно остались позади и Большой холм, и приметные ключи, широкие пади.

Он поглядел на Загорского: что скажете? Русский летописец соврет – недорого возьмет? Ладно, а как вам свидетельство австрийского посла Сигизмунда Герберштейна в его «Записках о московитских делах»? Запись сделана в 1528 году. Вот послушайте, это перевод с немецкого.

Но вот волки наскочили на свежий след сокжоя. Одноглазая повернула к нему, думая, что именно к сокжою вел их старый ворон. Однако тот звал стаю дальше.

Ячменев перелистнул страницу и прочитал: