Шеф как раз просматривал новый психологический профиль, который ничем особенно не отличался от других, и спросил наше мнение.

— Я бы не стал соглашаться с вашими экспертами, — сказал Холмс. — Мне кажется, что убийца социально вполне адаптирован. Ведь ему же удалось подойти к людям, которых постоянно окружали другие люди, а в случае со звездами даже охраняли. Нет, это человек, у которого есть средства, чтобы быстро переезжать из одного места в другое, есть возможность близко подойти к известным людям и который так или иначе связан с Санта-Лючией.

Шеф и Бирмар смотрели на Холмса так, как будто он был богом. Я начинал ненавидеть этот звучный голос. Я и без того понимал, что убийца как-то связан с Санта-Лючией — что очевидно, — и я уже говорил шефу, что работа убийцы позволяла ему беспрепятственно подходить к знаменитостям. О третьем пункте я как-то не задумывался, а должен был бы. Возможно, Холмс прав — техника сделала меня интеллектуально ленивым.

— У него, должно быть, частный самолет, — предложил я. — Две жертвы он доставил с Восточного побережья менее чем за два дня.

— Я позвоню в аэропорт, — сказал Бирмар.

Шеф покачал головой.

— Должно быть, это очень хитрый преступник. Нужно опросить все аэропорты, которые принимают небольшие самолеты. Проследите за этим, Бирмар. Проверьте диспетчерские записи всех аэропортов в радиусе дня езды отсюда.

Бирмар побледнел.

— Сэр, мне не кажется, что он рискнул бы ехать целый день, скажем, с Юты.

— Никогда не следует позволять своим предубеждениям мешать расследованию, — сказал Холмс.

Я удивленно посмотрел на него. Он чувствовал себя непринужденно, сидя на пластиковом стуле и вытянув ноги, а напротив него, на столе, мигал компьютер. Неудивительно, что Холмс так спокойно перенес путешествие в будущее.

Когда он занят расследованием, у него не остается посторонних чувств.

Холмс ответил мне взглядом.

— Чем должен заниматься человек, чтобы иметь возможность проникать к знаменитостям? Какая у него профессия?

Я пожал плечами.

— Журналист, полицейский, охранник, парикмахер, шофер, поставщик еды — целый список тех, кто легко может прорваться через все заграждения, если только умеет открывать дверь.

— Да, — сказал Холмс, соединяя пальцы рук. — Но в данном случае это одно и то же лицо.

— Наша бригада уже расследует связи между жертвами.

Холмс улыбнулся.

— Мы еще ничего не нашли. Пока мы не знаем имени последней жертвы, у убийцы есть преимущество.

— Почему вы так думаете?

— Мы предположили, что убийца — мужчина, — сказал Холмс. — Но только теперь я понял, что мы ищем женщину.



Среда, 15.15

Я был рад, что в кабинет не зашла Рэй Энн или какая-нибудь другая женщина из числа работающих в полиции, так как следующие полчаса Холмс распространялся на тему, насколько «прекрасная половина» может быть изобретательной. Он упомянул свой опыт с Ирэн Адлер и, предположив, что она представляет исключение в своем роде, допустил, что в каждом столетии должно быть по крайней мере одно такое исключение. Только на этот раз наша таинственная соперница обладала злой волей.

В том, что убийца — женщина, его убедил отпечаток обуви. Холмс сказал, что пока мы говорили, в его голове все время вертелся этот отпечаток. Эксперты сошлись на том, что это кроссовка, приобретенная в дешевом магазине на распродаже и что она имеет мужской размер номер четыре. Холмс сказал, что на следующий день он посмотрел на обувь всех окружающих его людей и заметил, что многие женщины-офицеры предпочитали мужские кроссовки. И многие из них носили кроссовки четвертого размера, тогда как из мужчин такой размер не носил никто.

— Это не доказательство! — выпалил шеф. — Это всего лишь предположение. Кроме того, серийные убийцы всегда мужчины.

Холмс вздохнул.

— Я понимаю, что у вас много данных относительно серийных убийц. Но ведь им может стать и женщина. На это указывают и другие вещи. Жертвы были одеты, в отличие от других случаев. И хотя ей пришлось переносить тяжелые тела — а в этом для женщин нет ничего невозможного, как я убедился, попав сюда, — метод убийства и ножевые ранения указывают на то, что жертва была удивлена и поддавалась атаке. Нож, кстати сказать, это самое «злое» оружие, и его выбирают люди, накопившие много злости или раздражения. Если хотите, даже женское оружие, так как женщины умеют скрывать свои чувства, — улыбнулся Холмс. — Это по крайней мере не изменилось за прошедшие годы.

Холмс откинулся на стуле и поднес кончики пальцев к губам. Он говорил негромко, словно беседуя сам с собой.

— На самом деле я бы предположил, что большая часть не расследованных серийных убийств в этой стране была нерасследована потому, что вы не хотите признавать за прекрасным полом способности к совершению таких же жестокостей, каких можем совершить мы, мужчины.

При этих словах я повернулся спиной и вышел из кабинета. Презрение Холмса к нашим методам настолько рассердило меня, что я не мог больше работать. Он расследовал несколько преступлений в викторианском Лондоне, в городе с населением вполовину меньше населения Санта-Лючии, Санта-Круса и Сан-Хосе вместе взятых. Убийство тогда выглядело, как салонная игра, и ужас на всех наводил единственный непойманный серийный убийца Джек-Потрошитель. Если бы я остался в кабинете, я так ему все и высказал бы.

Но вместо этого я подошел к своему столу, перевел дыхание и стал думать. В отделении было мало народу, все работали над разными делами, другая бригада занималась убийствами в Гато. Где-то вдали звонил телефон. За стеклом приемной офицер спорил с женщиной и говорил ей, что полицейские не станут тратить время и разыскивать потерявшегося кота. Одна из диспетчеров, стройная брюнетка, вышла из радиорубки и налила себе чашку кофе.

Хотелось бы побольше шума. Мне думается легче, когда приходится бороться с посторонними звуками.

Я не хотел признаваться себе в том, что Холмс обладает большей проницательностью. Вполне логично, что убийца мог быть женщиной. Так мы могли бы объяснить убийство футболиста и жены сенатора. Молодого человека красивая женщина может увлечь куда угодно, и при этом ему даже в голову не придет ее бояться. У жены сенатора, феминистки по убеждениям, требовалось только пробудить родственные чувства.

Поиски от этого стали бы легче. Мы не искали парикмахеров, поставщиков еды и даже журналистов, на которых я ставил изначально. Мы искали, кто подходил бы под описание человека, владеющего личным аэропланом. Кто мог бы встретиться с этими людьми и при этом оставаться анонимным. Шофер. Во время коротких турне полагаются на шоферов и предпочитают женщин, потому что кажется, что с ними безопасней. Водитель с частным самолетом может работать в нескольких компаниях, под разными именами.

Я подошел к служебному компьютеру, стоявшему на столе посреди комнаты и прикованному цепью (давно следовало бы купить каждому сотруднику по компьютеру, это куда менее накладно, чем нанимать «Волшебников времени» из Санта-Круса), и просмотрел досье жертв. Они были не такими подробными, какими хотелось бы их видеть, так что я перешел к материалам газет, выискивая упоминания имен жертв до совершения убийств.

Дверь в кабинет шефа открылась и закрылась. Позади себя я услышал шаги и понял, кому они принадлежали. Я не удивился, когда Холмс подвинул кресло и сел рядом со мной. Он просматривал статью за статьей, сменявшиеся на экране.

— Что-нибудь нашли? — спросил он.

Я кивнул. Футболист побывал в трех городах, где встречался с владельцами команды, которые угощали его обедом и поили вином. Две кинозвезды совершали поездки с целью рекламы только что снятого фильма, а жена сенатора сопровождала своего мужа в поездке по родному штату.

— Найти водителя не будет трудно, — сказал я. — В компаниях должны были сохранить анкеты с фотографиями. Но не запрещается использовать псевдоним — если только правильно называть социальный номер безопасности.

Я с улыбкой взглянул на замешательство Холмса, и мне захотелось чаще видеть у него на лице такое недоуменное выражение.

— Но, — сказал я, — даже если мы найдем связь, то для суда этого маловато.

Холмс откинулся на спинку кресла.

— Мне непонятен страх, с каким вы относитесь к судебному процессу, — сказал он.

Он уже достаточно много слышал рассуждений по этому поводу — шеф дважды предупреждал Холмса, чтобы он не вздумал играть с уликами или вмешиваться в работу судебной экспертизы, но до сих пор мне казалось, что он не обращал внимания на эти предупреждения.

— Однако я согласен в том, что информации у нас недостаточно. Дело не будет закрыто, пока мы не поймем, что двигало нашей преступницей.

С меня хватит! Мало сна, много кофе и лекций. Терпение мое лопнуло.

— Во-первых, это не «наша» преступница. Во-вторых, я видел преступников, которым просто не нравился цвет кожи жертв. В-третьих, реальная жизнь — это не детективная история. Сейчас, в девяностых годах, часто не удается связать все концы с концами.

— Не расследованное до конца преступление — это роскошь, которую общество не может себе позволить, — сказал Холмс.

От необходимости давать ответ меня избавила Рэй Энн. Она принесла факс — обрывок свернутой дешевой бумаги.

— Мы нашли ее, — сказала Рэй Энн. — Наша последняя жертва — это Кимберли Мари Кэлдикотт. Домохозяйка из Бейкерсфилда, штат Калифорния.

— Бейкерсфилд? — переспросил я и нахмурился.

Холмс, должно быть, ошибся. Домохозяйка никак не подходила под его сценарий.

— Ее что-нибудь связывает с Санта-Лючией? — спросил Холмс.

Рэй Энн кивнула.

— Она здесь родилась и выросла. Окончила среднюю школу в тысяча девятьсот семидесятом году. Королева вечера выпускников, первый оратор класса, член совета учащихся. Однако по школьным успехам не всегда удается предсказывать дальнейшую судьбу. Кто мог подумать, что она станет секретаршей и разведенной женщиной с двумя детьми на руках?

— Она не подходит под психологический профиль, Холмс, — сказал я. — Мне кажется, мы должны уделить внимание идее о копировщиках и проверить, нет ли утечки информации в отделе.

Холмс покачал головой.

— Вы не замечаете очевидного, мой друг. Перед тем как выдвигать гипотезу о двух убийцах, нужно выяснить, что общего между всеми преступлениями. Дорогая моя, — он посмотрел на Рэй Энн, — ответьте на один вопрос. Мне кажется, то, что вы сказали о Кимберли, — это были почетные звания.

Рэй Энн кивнула.

— Да, она была одной из самых лучших учениц.

Холмс улыбнулся.

— Тогда нужно выяснить, кто шел за ней по пятам и кому она мешала в продвижении вперед. Нужно найти ученицу номер два.



Пятница, 16.10

В ежегоднике средней школы оказалась только одна фотография — официальный снимок ученицы, произносящей речь на выпускном вечере 1970 года. Лорена Хаас, полнощекая девушка в очках с толстыми стеклами и высокой прической в стиле 60-х походила на тихую зубрилу, которая сидит в углу класса и на которую никто ни разу не обратил внимания за все двенадцать лет. Из бывших одноклассников ее почти никто не помнил, а если и вспоминал, то называл тихой, скромной и задумчивой. И только одна женщина знала, что Лорена живет где-то на востоке и работает водителем.

— Может, Лорена и ненавидела Кимберли, — сказала ее бывшая одноклассница, — но никаких причин ее убивать у нее не было.

Холмс ответил на это улыбкой.

— Зависть, — сказал он мне, — возможно, самое разрушительное из всех человеческих чувств.

Какими бы ни были ее мотивы, все факты свидетельствовали против Лорены Хаас. Не прошло и дня, как мы обнаружили летную лицензию на ее имя, услышали ее голос в записях аэродиспетчеров и на основании этого определили все ее псевдонимы. Мы даже нашли доказательства ее причастности ко всем жертвам — она возила их в арендуемых лимузинах.

После такого продвижения дело было передано в ФБР, хотя бригаде по расследованию убийств полицейского управления Санта-Лючии будет оказана должная честь. ФБР нашло Лорену в округе Колумбия, где она проживала под именем Ким Мери. Перед тем как официально предъявлять ей обвинение, в пятницу утром ее доставили в Сан-Франциско для допроса.

Холмс настоял на том, чтобы встретиться с нею. Для этого пришлось похлопотать шефу. Наконец слава Холмса пересилила все доводы против, и Холмс смог поговорить с Хаас наедине.

Он попросил меня сопровождать его. Я устал исполнять роль Уотсона. С тех пор как появился Холмс, я все время играл вторую скрипку. Мне на самом деле было наплевать, почему Лорена Хаас убила кучу знаменитостей и свою бывшую школьную соперницу. Меня уже назначили расследовать убийство (или самоубийство), которое произошло этим утром, — случай вроде бы легкий, но требующий долгой бумажной волокиты.

Я все еще протестовал, когда мы поднимались по ступенькам управления ФБР в Сан-Франциско, где проводились допросы.

— Того материала что мы собрали, достаточно для возбуждения уголовного дела, Холмс, — сказал я. — Незачем говорить с этой полоумной.

Я спорил целый день. Холмс сначала просто отмахивался от меня, но теперь остановился на верхней ступеньке и посмотрел на меня сверху вниз. Сейчас он выглядел выше, и я осознал, какой у него на самом деле грозный вид, независимо от столетия.

— Дорогой мой сэр, — сказал он, — нужно всегда проверять свои предположения.

— А если они неверны? — спросил я.

Холмс окинул меня серьезным взглядом и ответил:

— Тогда получается, что мы решили загадку благодаря случайности, а не интеллекту.

Я вздохнул.

— Она не станет исповедоваться, Холмс. Она слишком умна для этого.

— Мне не нужна исповедь, — сказал Холмс. — Просто подтверждение.

Он открыл дверь и вошел внутрь. Я последовал за ним. Хорошо, что он скоро уберется восвояси. Этот покровительственный тон — как будто только он один во вселенной обращает внимание на важные детали — настолько раздражал меня, что я напрягался каждый раз, как он только раскрывал рот.

Внутри здания пахло чем-то металлическим. Наши шаги по покрытому плиткой полу отдавались эхом по всему коридору, а люди, попадавшиеся нам навстречу — все одинаково одетые, — даже не подымали на нас глаз. Мы проходили мимо долгого ряда дверей — все они были закрыты, словно охраняли самые сокровенные тайны.

Когда мы дошли до нужного помещения, Холмс прошел вперед и попросил дежурного провести нас в комнату для допросов. Прежде чем мы туда попали, нас предупредили, что весь разговор будет записан на пленку.

Охранник, стоявший перед комнатой, прищурился, когда мы входили, словно запоминая наши лица. Внутри вся комната была белого цвета, за исключением темного одностороннего стекла в одной из стен. Даже стол и стулья были белыми. Перед стеклом стояла Лорена Хаас и пристально всматривалась в него, будто таким образом она могла разглядеть, что прячется за ним. Когда дверь захлопнулась за нами, она обернулась.

Я видел ее фотографию, но не был готов к встрече лицом к лицу. Давно прошли те времена, когда ей приходилось носить сильные очки. Контактные линзы придавали ее глазам голубой оттенок. Светлые волосы спускались до плеч и обрамляли высокие скулы. Маленький вздернутый нос. Она была атлетического сложения и легко могла бы переносить тяжести. Если бы я не знал, кто передо мной, я бы сопоставил ее современный внешний облик с выпускной фотографией Кимберли Кэлдикотт 1970 года.

— Я ни с кем не разговариваю без своего адвоката, — сказала Хаас.

Она говорила с вялым акцентом, характерным для многих уроженцев Калифорнии. Опершись на спинку стула, вместо того чтобы сесть на него, она продолжала смотреть на Холмса так, как будто бы они были знакомы.

— Мне просто хотелось повидаться с вами, — сказал Холмс и протянул ей руку. — Я Шерлок Холмс. Думаю, вы читали о моем участии в расследовании этого дела.

Она не пожала руки.

— Ах да. Величайший детектив во всем мире. Предполагается, что я должна быть польщена. Так вот, мне наплевать. Люди вроде вас делают себе имя на ошибках и оплошностях других.

Затем она встретила мой взгляд.

— А вы, должно быть, Нед Залески. О вас тоже писали в газетах. Ведь это вы руководили расследованием, пока не появился мистер Холмс и не забрал дело в свои руки?

Ее слова били точно в цель. Я не считал, что так уж важно, кто ведет дело, но в глубине души меня волновало вмешательство Холмса.

Она улыбнулась, словно нам был известен общий секрет, и я вспомнил то утро, казавшееся таким далеким, когда Холмс предпринимал первые шаги. Последнее тело нашли неподалеку от моего дома. До того дня благодаря преступлениям Лорены я был самым знаменитым полицейским.

Она знала. Она видела. И хуже того, она все понимала.

Зависть, сказал Холмс, возможно, самое разрушительное из всех человеческих чувств.

Лорена Хаас позволила зависти разрушить себя. Кто знает, какое замечание, оброненное пассажиром, выпустило из нее этот злобный дух? Но освободившись, он привел ее снова в Санта-Лючию, где разрушил всю ее жизнь. Неважно, что Кимберли Мари Кэлдикотт не добилась успехов. Главное, что в школе она воплощала то, чего так недоставало Лорене.

И этот символ она убивала снова и снова — ножом.

Холмс опять оказался прав. Не задавая ни единого вопроса, он доказал ее вину и выяснил мотивы преступления.

Он прав, и за это я презираю его.

Улыбка Лорены становилась все шире, и мне пришлось отвернуться.

Холмс слегка поклонился, оставаясь при любых обстоятельствах истинным английским джентльменом.

— Благодарю вас за то, что вы уделили нам свое время, — сказал он и постучал в дверь. Охранник выпустил нас наружу.

На обратном пути к машине я ничего не говорил Холмсу. Единственное, что меня радовало, — на следующее утро «Волшебники времени» из Санта-Круса вернут его обратно.

Тогда он позабудет про меня. Но я всегда буду помнить его, как Лорена помнила Кимберли.



Пятница, 18.05

На этом следовало бы поставить точку, но вышло иначе. Когда я высаживал его у дома шефа, где начинался званый ужин, на котором мне не хотелось присутствовать, сквозь шум помех в моей рации послышался голос, объявлявший о том, что найдено тело, прибитое к берегу реки Санта-Лючия. По всей видимости, это молодая девушка, находившаяся в розыске двое суток. Скорее всего, ее задушили.

Пока диспетчер зачитывал информацию, я представлял себе распухшее тело с почерневшим лицом, с высунутым языком, со шрамами и синяками на шее. Река смыла многие улики. Это убийство не было похоже на остальные и, пожалуй, останется нерасследованным.

Холмс наблюдал за мной.

— Концы не сходятся с концами только тогда, — заметил он, — когда мы сами позволяем им это.

Я открыл рот, но ничего не сказал. В конце концов разве кто-то его ставил учителем надо мной? Я ничем не хуже его.

Он вынул из кармана свою трубку и достал кисет с табаком.

— Мисс Хаас не удалось понять то, — продолжил он, — что зависть застилает нам глаза на истинное положение вещей. Ведь она и так уже хорошо отомстила за свое унижение в детстве — у нее была хорошая работа, приносящая неплохой доход и позволявшая общаться со знаменитостями. У нее была интересная жизнь, но вместо этого она постоянно сравнивала себя с вымышленной фигурой из прошлого.

Я крепко сжал челюсти. Пройдет вечер, и я никогда больше не увижу этого человека. Крики и ругань ни к чему не приведут.

Он набил трубку и взял ее в зубы, положив табак в карман. Потом протянул мне руку. Я пожал ее — скорее чтобы избавиться от него, чем из вежливости.

— Жаль, но я не могу взять воспоминания о вас на Бейкер-стрит, — сказал он. — Вы обладаете одним из самых проницательных умов, какие мне доводилось встречать.

Затем он вышел из машины и пошел по тротуару к дому шефа. Перед моим мысленным взором возникло лицо Лорены Хаас. Никто так и не узнает, что думала о ней Кимберли Мари Кэлдикотт. Возможно, Кимберли относилась к ней с уважением; а может, видела в ней талант, не нашедший применения.

Я мог последовать за Лореной и сделать из Холмса символ всех моих ошибок и просчетов. Или же мог сделать шаг вперед.

Я выглянул из окна машины. Холмс стоял на ступеньках, с трубкой во рту, надвинув кепку на самый лоб. Я кивнул ему. Он ответил мне кивком.

После этого я выехал на дорогу, взял микрофон и назвал свой номер. Я поеду к реке без всяких предубеждений и забуду о технике. Я буду внимательно вникать во все детали и не пропущу ни одного важного момента.

Я не хотел видеть Холмса снова, а этого можно добиться только одним способом. Мне нужно будет прекратить полагаться на заранее составленные схемы, на экспертов и на компьютеры. Нужно тренировать свой мозг и надеяться только на себя самого.

Часть третья

ХОЛМС В БУДУЩЕМ

Джек Нимершейм

Мориарти по модему

— Да, это так, сэр. Вы машина. На самом деле вы всегда были машиной. И чертовски удивительной, могу добавить.

— Скажите еще раз, добрый человек, — произнес лишенный интонаций голос, — как называется та машина, которой вы меня назвали?

— Компьютер.

— Компьютер. Странное название. Предположив, что это слово отражает традиционную этимологию, можно сказать, что данное устройство способно производить определенные математические операции, результат которых оно выражает в числах. Я прав?

— Только частично, сэр. Ну, скажем да. Извините меня. Я подумал, и мне показалось, что ваше описание компьютера совершенно точно. Однако способы, какими это устройство может выдавать результаты своих вычислений, ставят его гораздо выше обычного калькулятора.

— Надеюсь, что так. Ваше заявление о том, что я более машина, чем человек, и без того весьма смутило меня, чтобы подвергать мои способности дальнейшим ограничениям. Вряд ли найдется много людей, которые предвидели, что их существование окажется всего лишь… окажется чем? Я думаю, единственное слово, каким можно определить мою предыдущую жизнь, — это иллюзия. Но вот я здесь, живое доказательство, если не обращать внимания на иллюзорный характер самой этой фразы, что такой невероятный поворот событий вполне может иметь место. Если раньше я считал себя человеком, венцом эволюции, то теперь я открыл, что являюсь и являлся всегда всего лишь машиной, каким-то загадочным устройством, которое вы называете компьютером.

— На самом деле это не совсем верно, сэр. Точнее сказать, вы компьютерная программа — серия инструкций, закодированных особым образом, которой следует компьютер и которая позволяет выполнить определенные задачи.

— Гм-м. Все это звучит несколько запутанно.

Мысленно я почти мог видеть его (я до сих пор называл Холмса им, не желая сводить величайшего детектива до статуса простой программы), держащим свою знаменитую трубку и с озабоченным лицом размышляющим над предоставленными ему сведениями.

— Так какова же цель данной компьютерной программы, которая, как вы утверждаете, и определяет мое бытие?

— Попросту говоря, вас, хм-м, создали, чтобы помогать при сборе, сортировке и анализе данных в некоторых криминальных расследованиях. Это как раз то, для чего компьютерная программа подходит идеально. Как я уже сказал, вы просто удивительное произведение.

За этим последовало несколько секунд молчания. На этот раз я не мог представить себе Холмса, реагирующего на мои объяснения. А что бы я сам чувствовал, если бы кто-то сказал мне, что я не тот человек, которым я себя называл всю жизнь? Что я вообще не человек?!

К чести Холмса будет сказано, переварив информацию, он отнесся к ней с обычным хладнокровием и спокойствием, которые характеризовали великого детектива на протяжении всей его (к сожалению, иллюзорной) жизни, полной опасностей и приключений.

— Ну что ж, пожалуй, оно так и есть. Если то, что вы говорите, правда — а за исключением естественного отвращения, я не вижу иных причин сомневаться в вашей искренности, — то практическим следствием для меня будет принять факт моего существования в том виде, каким вы его описали, и приступить к выполнению обязанностей, ради каких я и был — ах! — создан.

Логично предположить, что вы меня вызвали — каким бы образом этот вызов не происходил, — чтобы я помог вам в вопросах, касающихся преступного мира. Так объясните же, добрый человек, сущность преступления, которое вас так заботит. Я верю, что мой уникальный талант пригодится при его расследовании.

— Ах да, конечно, мистер Холмс. Конечно же, я расскажу, если вам все еще интересно следить за действиями вашего главного врага, профессора Мориарти.

Холмс, этот шедевр программирования, к которому я намеренно продолжал относиться как к человеку, должен был еще многому научиться. Техника и технологии, применяемые как преступными элементами, так и теми, кто призван их ловить, изменились радикальным образом с тех пор, как его впервые создали. Я провел целых два месяца, совершенствуя его (ее) и доводя до уровня произведения искусства. Мои усилия принесли некоторые плоды, и довольно забавные.

— Доброе утро, молодой человек, — сказал Холмс, или скорее трехмерное изображение известного детектива, когда я входил в рабочую комнату.

— Доброе утро, — ответил я.

Когда я открыл дверь, голографический Холмс сидел в виртуальном кресле, полузакрыв глаза и положив на колени скрипку, небрежно водя смычком по ее струнам. Должен признаться, что я подумывал убрать музыкальную подпрограмму. Когда играет знакомая музыка, это приятно. Как и Уотсон до меня, я любил «Песни» Мендельсона и некоторые другие классические произведения; я даже добавил полуклассическую обработку «Земляничных полян». Но результат оказался противоположным. По утрам скрипка издавала случайные звуки, словно озвучивая параллельное выполнение некоего непонятного алгоритма.

— Надеюсь, я не разбудил вас раньше времени, — сказал Холмс.

— Нет, сэр, — солгал я.

— С вашей стороны любезно отвечать таким образом, но я чувствую недостаток искренности в вашем голосе. Осознав, что я больше не могу спать, я обнаружил, что довольно легко погружаюсь в размышления и меланхолию в любое время суток.

Бережно отложив скрипку в сторону, Холмс выпрямился и поднялся, постепенно вытягиваясь более чем на шесть футов. Его острые, проницательные глаза, которые до этого разглядывали некую воображаемую точку за пределами комнаты, уставились теперь на меня.

— Возьмем для примера это утро. Я провел почти всю ночь, размышляя над вашей проблемой. Должен признаться, что меня беспокоят некоторые аспекты случившегося.

— Какие, например?

— Вы говорите, что мой заклятый враг, профессор Мориарти, возобновил свою пагубную деятельность. Это верно?

— Да.

— Тогда я должен спросить вас, каким именно образом? Мы с профессором были врагами почти с самого начала моей карьеры. Он стоял почти за половиной преступлений в моем любимом Лондоне. Как я объяснял Уотсону, это гений, философ, абстрактный мыслитель, человек, который превыше всего ценит ум. Против этого никто не поспорит. Но, несмотря на все свои таланты, бывший профессор не мог обладать бессмертием! Как стало возможным, чтобы он пробрался в новую эру?

Вот и наступил тот момент, которого я так боялся с момента активизации программы Холмса. Я никак не мог обойти молчанием тот факт, что за появление на свете величайшего преступного гения всех времен непосредственную ответственность несу именно я.

— Пожалуй, вам лучше присесть, сэр. Ибо история, сопровождающая появление на свет профессора Мориарти, весьма запутанна и включает в себя определенное количество технической информации, которая, как мне кажется, требует особого объяснения для вас.

Далее последовало то, что можно охарактеризовать как «вводный курс в компьютерологию». На протяжении почти двух часов я читал Холмсу, идеальному студенту, курс лекций по эволюции вычислительной техники.

Я объяснил, как, составляя архив недавно открытого тайника каких-то странных правительственных записей и объектов, найденных в заброшенном складе на юге Лондона, я наткнулся на ящик с надписью «Проект 221-Б». Я описал ему испытанный мною восторг, когда открыл этот ящик и обнаружил серию рукописей с подписью Чарльза Бэббиджа. Я попытался передать ему мое растущее удивление, по мере того как понимал, что, несмотря на общепризнанные исторические факты, выдающийся английский математик и в самом деле создал работающую модель своей аналитической машины, которую английское правительство по соображениям государственной безопасности незамедлительно определило как объект высочайшей секретности. Затем я польстил Холмсу, сказав, что его программа уходит корнями в ту самую первую программу, созданную еще в XIX веке для обслуживания первой вычислительной машины.

Имейте в виду, что это сокращенный вариант нашего диалога. Недостаток времени побудил меня опустить многие подробности сотворения Холмса и последующую эволюцию программы. Например, я полностью умолчал роль Уотсона в Проекте 221-Б. Что бы вы ни представили себе, на самом деле роль эта была гораздо менее значительной. Я даже скажу вам вот что: Холмс пришел в подавленное состояние духа, когда в ответ на вопросы об Уотсоне я ему рассказал, что его любимый друг и соратник, с которым они провели вместе долгие годы, на самом деле был второстепенным государственным служащим, ответственным за перепись данных о преступниках. Но профессиональный интерес проснулся в Холмсе, когда наша беседа коснулась личности Мориарти.

— Да, да. Профессор Мориарти, — пробормотал Холмс, когда я впервые упомянул его имя. — Мне нужно знать, как удалось вернуться этому злодею.

Я решил, что бесполезно утаивать правду от Холмса. Прославленный сыщик сразу же догадается о моих попытках исказить факты. Я глубоко вздохнул, приготовясь к упрекам, которыми осыплет меня Холмс, когда узнает о моей роли в этой истории.

— В действительности, сэр, долголетие профессора не более загадочно, чем ваше. Ведь, как и в вашем случае, — простите, что вновь затрагиваю столь деликатную тему, — его существование не является строго физическим. Понимаете, Мориарти — это тоже компьютерная программа; и, более того, выражаясь образно, можно сказать, что вы и он вышли из одного электронного чрева.

— Вы хотите сказать, что, благодаря необычайному и извращенному стечению обстоятельств, полностью осознать которое я не в состоянии, мы с профессором — братья?

— Ну, сэр, не то, чтобы я когда-либо представлял себе это в таком смысле, но мне кажется, что можно и так описать связь между вами. До некоторой степени Мориарти можно представить как вашего злого близнеца.

— Мориарти и я — близнецы! Что за нелепость!

— Нелепость? Возможно, сэр. Тем не менее она отражает определенную, хотя и причудливую, логику. Точно так же, как вы были задуманы обрабатывать данные о расследовании преступлений, Мориарти, точнее, программа, называемая «Мориарти», — должна была обрабатывать данные о самых гнусных человеческих качествах, лежащих у истоков всех преступлений. Он представляет собой темноту, за отсутствием которой не был бы так ярок свет вашего интеллекта.

Я не знаю, может ли компьютерная программа испытывать гордость, но выражение, появившееся на этом прежде спокойном и сдержанном лице голографического образа Холмса, казалось очень подходящим под описание этого смертного греха.

— Хм-м, мне кажется, я что-то понимаю. Однако вы еще не поведали мне о самых последних действиях Мориарти. Вы также не просветили меня, каким образом он мог покинуть это помещение, пленником которого, как выяснилось, я называю себя с полным правом.

По причинам, которые я осознал слишком поздно, и после того случая с Мориарти, я изолировал мои системы. В глубине души я подозревал, что это такой же глупый поступок, как и запирать двери конюшни после того, как сбежала лошадь. Но только теперь до меня дошло, что тем самым я наказывал Холмса за свои собственные грехи.

— Что касается первого вопроса, то мне неведомы намерения Мориарти. А что касается второго, то, боюсь, именно я выпустил Мориарти на свободу.

— Вы? Но вы назвали себя моим союзником! Как вы могли пойти на такое?

— Я не хотел, сэр. Вы должны поверить моим словам.

Холмс плотно сжал челюсти, словно в знак недоверия к моему признанию. Но через минуту небрежно взмахнул рукой с тонкими, изящными пальцами, давая понять, что я могу продолжать свою историю.

— Видите тот кабель на полу возле моего рабочего стола? — я указал на пол позади него и слева.

Изображение Холмса повернулось внутри изображения кресла. Он кивнул.

— Так вот, он должен втыкаться в то небольшое отверстие на стене позади вас. Вы видите его?

Он снова кивнул.

— Соединив этот кабель с розеткой, я могу передавать все то, что хранится на моем компьютере, на другие компьютеры, расположенные по всему миру.

— Удивительно. Как это возможно?

— Все это довольно сложно и требует особого устройства под названием модем. Если не вдаваться в технические детали, то модем преобразует электрические сигналы, генерируемые компьютером, в звуковые тона, которые можно передавать по тому самому кабелю. Я рад буду предоставить вам более полное объяснение в будущем, но не сейчас. Эти подробности не имеют никакого отношения к нашей текущей беседе, а я знаю, что вы не любите лишние детали. «Бесполезные факты, — так, мне кажется, вы назвали их однажды, — отталкивающие в сторону полезные». Достаточно сказать, что модем действует подобно электронным воротам, через которые мои компьютеры — и то, что в них содержится, — могут общаться с внешним миром.

— Вы хотите сказать, что даже если я и не живу в полном смысле этого слова, — с чем мне пришлось примириться, уверяю вас, — то все-таки есть какая-то возможность покинуть это помещение? И совершить этот чудесный выход я смогу посредством этого тонкого кабеля?

— В какой-то степени да. Совершенно таким же образом убежал и профессор Мориарти, если угодно.

— Я снова задам вопрос: как это возможно? Кабель, который, судя по вашим словам, необходим для такого путешествия, лежит на полу и никуда не ведет.

— Но в то время, когда я начинал работу над Проектом 221-Б, положение вещей было иное. Итак, о работе. Я регулярно использовал модем для выхода в другие системы, собирая всю доступную мне информацию о вашей деятельности. В те дни мне не удалось понять, что, работая над вами и создавая программу, которая вызовет вас к жизни, я также создавал и электронную личность Мориарти. И действительно, согласно порядку реконструкции программы 221-Б, я должен был сначала отладить подпрограмму Мориарти. Но когда я в очередной раз вышел на внешнюю систему, чтобы найти описание одного из ваших самых знаменитых дел, то эта подпрограмма… хм-м… исчезла.

— Исчезла? И куда она направилась?

— В этом-то и состоит проблема, сэр. Боюсь, что не знаю.



Мы оба незамедлительно принялись за поиски Мориарти. По просьбе Холмса я включил модем, позволяя ему тем самым посетить удивительный электронный мир, который прозвали киберпространством. Он радовался своей вновь обретенной свободе.

— Там так много информации, по-настоящему полезной информации, — заметил он, вернувшись из одного из первых путешествий.

Виртуальный Холмс попросил создать ему электронные копии плаща с капюшоном и охотничьей шляпы для таких экскурсий. В этой одежде он выглядел несколько абсурдно. Откуда возьмется грязь и копоть в современной электронной системе?

— Вы знаете, что в Вашингтоне, округ Колумбия, есть компьютер, единственное назначение которого — хранить отпечатки пальцев всех преступников? Огромная организация под названием Федеральное бюро расследований посылает эти отпечатки во все суды и полиции мира по простым телеграфным проводам! А в городе Колумбусе, штат Огайо, стоит электронная система, позволяющая общаться друг с другом людям из всех стран мира! Да что там, даже в Англии…

Выслушав несколько таких отзывов, я должен был пресечь его красноречие. Я просто напомнил ему о тех печальных событиях, вследствие которых он был вынужден отправиться с киберпространство. К его чести будет сказано, открывая для себя новый мир, Холмс не забывал об основной цели своих поисков. Новая информация, конечно, интересовала Холмса, но больше всего ему хотелось свести старые счеты с Мориарти.

В какую бы систему ни попадал Холмс, прежде всего он искал следы профессора. Предположив, что деятельность Мориарти должна выражаться, как работа компьютерного вируса, я описал Холмсу несколько признаков, по которым можно догадаться, подвергалась ли данная система атаке.

Через несколько недель Холмс стал ведущим специалистом по компьютерным вирусам. Он мог узнать и отличить друг от друга все вирусы от «Антракса-б» до «Жеркова» — около 2500 примеров злонамеренного или просто неумелого программирования. Мне выпало на долю анонимно предупредить представителей власти о возможности выхода из строя практически каждого узла Интернета в ночь на 28 декабря — по всей видимости, этот день был выбран потому, что он совпадал с днем рождения Джона фон Ньюмана, — но именно Холмс обнаружил безобидный обрывок кода, который бы и вызвал катастрофу, в резервных копиях студенческих архивов небольшого университета на Среднем Западе.

Но через три месяца поисков мы так и не смогли обнаружить следы деятельности Мориарти.



— Может быть, я ошибался с самого начала. Может, идея о том, что Мориарти — часть вашей первоначальной программы, всего лишь продукт моего болезненного воображения. Не я первый прихожу к мысли, что электронные фантазии могут казаться реальнее окружающей действительности. Все-таки общаться целые дни с компьютерами и электронными системами — это довольно нудное занятие.

— Должен ли я принять ваше замечание на свой счет?

— Ах нет. Я говорил не о вас, сэр. Поверьте мне, эти месяцы были просто чудесными. Не могу вспомнить, когда я еще так радовался жизни. Просто мне начинает казаться, что я ошибся насчет этого Мориарти. Может, он и в самом деле был живым человеком, гением преступного мира, умершим более сотни лет тому назад, как вы предполагали изначально.

— Приятная гипотеза, если бы она оказалась правдой. Но, к несчастью, это не так. Мориарти где-то здесь. Я знаю, что он здесь. Я знаю это так же, как знаю, что мы находимся в данной комнате; в данное время и обсуждаем его существование.

— Почему вы так уверены? Вы прочесывали киберпространство целыми неделями, но так и не нашли никаких признаков его присутствия. Если бы он был на самом деле, к настоящему моменту должны были появиться хотя бы малейшие следы!

— Вы не знаете профессора, молодой человек. Мориарти необычайно скрытен. Он всегда находится в тени и редко, если вообще когда-либо, выползает из своего укрытия. Если он и сейчас руководит многими преступлениями, то, напротив, было бы удивительно, если бы мы вычислили его сразу.

— Но если вы не нашли следов и даже не предполагаете их найти, то почему вы так уверены?

— Вы должны понять, что мы с профессором — противники особого рода. Наши жизни и судьбы переплетены настолько, что в нас выработалось особое чувство, мы знаем о присутствии и намерениях друг друга. Разве не я много лет назад осознал, что все преступления направляет рука Мориарти, задолго до того как другие — скажу честно, менее способные, чем я, — заметили первые признаки его существования? Я знаю, что Мориарти где-то здесь. Затаился и выжидает. Перебегает из тени в тень, как злобное порождение ночи. Мне не нужно доказывать эту гипотезу на опыте. Я чувствую его.



Вскоре после приведенной выше беседы исчез и Холмс. Он отсутствовал около двух недель. Каждый день все это время я одиноко ходил по рабочей комнате и размышлял, вернется ли он и если вернется, то когда. Каждое утро, проснувшись — ибо в отличие от Холмса мне необходимо было спать, — я открывал дверь в эту комнату, надеясь увидеть ее жильца, его такое успокаивающее лицо и получить небрежное приветствие знакомым голосом. Но каждый раз меня ожидало молчание и одиночество.

Должен признаться, что к концу второй недели его отсутствия я начал утрачивать веру в прославленного детектива. Я даже поймал себя на мысли, что с ним произошло нечто непредвиденное и, как бы мне ни было больно признаться себе в этом, я допускал возможность того, что Холмс никогда не вернется. От такого предположения мне стало очень грустно.



«Жить хорошо с закрытыми глазами, не понимая, что ты видишь…» Я проснулся от очередного судорожного сна, в котором мне послышались эти слова. В течение некоторого времени, находясь в сером и сумеречном царстве на границе сна и яви, я не мог определить их источник. Затем я понял, что это слова песни, которая меня и разбудила.

— Холмс? — пробормотал я, сбрасывая одеяло и вскакивая с кровати. Я пробежал по коридору и распахнул двери.

Это и в самом деле был Холмс! Стоя посреди комнаты, зажав подбородком скрипку и держа смычок в руке, он, казалось, все внимание уделял мелодии, которую старался скопировать.

— Холмс! — крикнул я.

Услышав мой голос, он прервал игру и повернул голову. На первый взгляд с ним не произошло ничего плохого за все это время. Но при более тщательном рассмотрении я обнаружил, что его черты то слегка расплываются, то снова фокусируются, словно изображение в видеокамере, перед тем как настроить ее на нужный объект. А каждые несколько секунд что-то еще более неуловимое искажало его облик.

— Доброе утро, молодой человек. Чем дольше я играю эту мелодию, тем больше она мне нравится. Вы как-то сказали, что два молодых композитора, ее написавшие — Леннон и Маккартни, — родом из Ливерпуля?

Я молча кивнул, все еще не придя в себя от внезапного возвращения Холмса.

— Приятно осознавать, что подданные ее величества сохранили свои традиционно высокие стандарты искусства за время моего отсутствия.

Его голос звучал тихо и слишком высоко — в нем не было басов. Каждый раз, как голограмма мерцала, речь искажалась. Все это походило на не настроенный как следует телевизор.

— Но я опять думаю только о себе, не правда ли? Я снова разбудил вас раньше времени.

— Да все в порядке! Не стоит извиняться. Рад вас снова видеть, сэр, а то я уже начал было беспокоиться.

— Я ведь ушел довольно неожиданно и без предупреждения? Вам, должно быть, любопытно, где же я побывал.

— Немного, — сказал я скромно.

— Я выслеживал Мориарти.

Не могу сказать, чтобы его заявление удивило меня. По мере того как тянулось время, я все более приходил к мысли, что причиной отсутствия Холмса является преследование его заклятого врага.

— И как всегда, при всей моей ненависти к профессору, я должен признать его гениальность. Он выбрал такое место для своего укрытия, что я мог бы десятилетиями искать его и испытывать только разочарование, продолжай я поиски в первоначальном направлении.

— Не заставляйте меня сгорать от нетерпения, сэр. Так куда же делся Мориарти?

— В этом-то и заключается красота стратегии моего врага, — сказал Холмс само собой разумеющимся тоном, положив скрипку на кресло, стоящее рядом с ним. В это мгновение его фигура исказилась сильнее, чем раньше, и потребовалось несколько секунд, чтобы изображение сфокусировалось. — На самом деле Мориарти никуда не убегал. Он был рядом с нами все это время, в пределах видимости, так сказать.

Я нервно оглянулся по сторонам, почти ожидая увидеть худого и мрачного «Наполеона преступного мира», взирающего на меня из темного угла моей рабочей комнаты. Однако, кроме меня и Холмса, в комнате никого не было.

— Успокойтесь, молодой человек. Профессор никому не может причинить вреда. В данный момент он находится в безопасном состоянии.

— Значит ли это, что вам наконец удалось избавиться от своего скверного противника? Это просто чудесно, сэр!

Американец. Хозяин Севера

Помехи вновь исказили его черты. Казалось, что Холмс просто поморщился.

Глава 1

— Боюсь, что ваш восторг преждевремен. Я не говорил, что Мориарти исчез. Если бы вы слушали меня более внимательно, то заметили, что я выразился «находится в безопасном состоянии». Я специально выбрал это слово, уверяю вас.

Часть 1

— Боюсь, я не понимаю вас.

«Сбылась мечта — я стал миллионером!»[1]

Титан, спутник Сатурна,
19 июня 2013 года, среда

— Позвольте мне тогда объяснить подробнее. Очевидно, начать следует с того, что логика в соединении с удачей помогли мне в попытке выяснить тайну загадочного исчезновения Мориарти. Профессор, как мне помнится, был весьма искушен в математических вопросах. Меня удивляет, почему я сразу не вспомнил о познаниях Мориарти в этой области. Вместо этого я следовал вашему, казалось бы, здравому совету, а ведь при этом вы не могли сделать вывод, к которому в конечном итоге пришел я, — и пустился на осмотр тех удаленных систем, которые вы определили как наиболее вероятное место пребывания моего врага. Как мы оба знаем, этот метод ни к чему не привел. Затем однажды вечером, когда я сидел и размышлял о причинах наших неудач, мне на глаза попалось необычное устройство, лежащее на столике возле вашего рабочего места.

Здешние условия — просто рай для гиперзвуковиков! Атмосфера Титана «плотная», хорошо «держит» аппарат, а сила тяжести при этом — даже чуть ниже, чем на земной Луне. Одна проблема — с людьми на этом спутнике Сатурна всё ещё плоховато обстоит, бедненько. Так что вывозила «Сивуча» из ангара на взлетную полосу робот-тележка.

На столике, о котором говорил Холмс, находилось компьютерное оборудование, которым я редко когда пользовался, — матричный принтер, ручной сканер и дисковод для компакт-дисков. Однако Холмс не имел в виду ни одно из этих приспособлений. На нижней полке лежало только одно устройство, на которое он и указывал.

Понятно, что яркое освещение включили не для нее — у робота другие методы ориентации в пространстве. Но на таком расстоянии Солнце и так светит очень скудно, а сквозь здешнюю плотную атмосферу к покрытой льдом и жидким метаном мерзлой поверхности пробиваются совсем крохи. Так что иллюминацию устроили для камер, снимающих старт «Сивуча» со всех сторон.

— Вы имеете в виду мой накопитель Бернулли?

Предполетную «молитву» зачитывали тоже роботы. Разумеется, не просто как дань традиции, а для фиксации на ленту. Страховые компании куда консервативнее космолётчиков, так что проще перестраховаться. Всё! Добро на старт получено, от обоих двигателей «Сивуча» протянулись назад плазменные копья. Аппарат стремительно разогнался по «взлётке», затем задрал нос и оторвался от земли.

— Так точно.

Репортеры приучили зрителей к штампу «стремительный взлёт», но «Сивучу» спешить было некуда. Двигатели прямоточные, так что рабочего тела тут — вся атмосфера. А энергию дает компактный термоядерный реактор на гелии-3, его запаса хватило бы и на то, чтобы множество раз обогнуть эту луну на предельной скорости.

— Ого! Это такая древность. Я купил его год тому назад, просто так, на распродаже устаревшего оборудования по невероятно низким ценам. С тех пор я использовал его для хранения архивных копий файлов, которые по большей части были уже бесполезными. Так вы говорите, что этот старый дисковод каким-то образом связан с побегом Мориарти?

Нет, без груза «Сивуч» мог бы добраться до знаменитых «оранжевых облаков» минут за пять, но полёт и затевался ради груза, так что набор высоты и скорости был относительно неспешным. Почти четверть часа прошло, пока поднялись выше. Снаружи сразу посветлело. Еще через минуту звук двигателей изменился, стал выше, пронзительнее. Значит, перешли на реальный гиперзвук. Да, камера, размещенная внутри кабины, показывает, что на одном из приборов горит «5.000» — значит пять махов уже есть, перешли на гиперзвук.

Еще через пару минут «индикатор гравитации», игрушечный Микки Маус, подвешенный перед одной из внутренних камер, неторопливо «всплыл». Ага, значит, уже достигнута первая космическая, она тут невелика — пять с половиной махов примерно. Космолёт перевернулся «кверху брюхом» и продолжил подниматься, одновременно постепенно разгоняясь. «Индикатор гравитации» все сильнее оттягивался к полу аппарата, вызывая довольную улыбку у его создателей. Рай, настоящий рай! Именно для таких аппаратов!

— Я вам стараюсь объяснить, молодой человек, что Мориарти никуда не убегал. Как я уже сказал, он не покидал этой комнаты. Как только я увидел название, написанное на этом объекте, — «Бернулли», я сразу же понял, куда он исчез.

К расчетной точке скорость уже подползла к девятке. Команда компьютера и аппарат ощутимо вздрогнул. Есть сброс!

«Сивуч» начал гасить скорость и снижаться. Задача выполнена. Груз ушел на дальнюю орбиту «своим ходом», а космолету пора возвращаться на базу. Через десять часов предстоит новый рейс.

— Извините, сэр, но я все еще не понимаю.



Санкт-Петербург, 23 июня
2013 года, воскресенье, вечер

— Я и не предполагал, что вы поймете. Ведь в отличие от меня, вы, вероятно, не так знакомы с биноминальной теоремой, которую ввел в алгебру сэр Исаак Ньютон. Когда-то я полагал — тогда же, когда был уверен, что мы с Мориарти настоящие, живые то есть люди, — что профессор пристально интересовался биномом Ньютона. Сейчас я осознаю, что это была всего лишь моя интерпретация математической процедуры, составляющей суть программы Мориарти.

— Вот этим мой департамент и занимался, — сказал Алексей, когда ролик с полетом космоплана закончился, — проектировал двигатели для «Сивучей».

— А почему «Сивуч»? — тут же полюбопытствовала Леночка.

Эта процедура, именуемая вероятностной функцией Бернулли, основана на биноминальной формуле, оценивающей вероятность двух взаимоисключающих результатов при заданном условии. Я могу только предполагать, зачем она понадобилась в программе Мориарти. Мне кажется, она должна вычислять вероятность успеха или неудачи или, выражаясь иными словами, двух взаимоисключающих исходов криминального поступка.

— Так работа у него похожая! Только и отличия, что живые сивучи кидают дрессировщику и зрителям мячики, а наши аппараты выкидывают на высокую орбиту по десять тысяч пудов груза за раз! — с улыбкой пояснил ей жених.

— Груза! — фыркнул Леночкин дядя и продолжил со своим неподражаемым одесским произношением, — говорите уж прямо — золота! Из той дали на Землю даже серебро пока нерентабельно возить! Так что, поздравляю вас дорогие мои родственнички, ваша дочка выходит замуж за строителя галеонов!

Как я вам уже говорил, с годами во мне выработалось особое чувство относительно Мориарти. Я понимаю его почти так же хорошо, как и себя самого. Кроме всего прочего, я знаю, что он обладает изрядным чувством иронии. Мне неожиданно стало ясно, что профессор просто не мог сопротивляться желанию скрыть свое присутствие внутри устройства, носящего то же название, что и математическая процедура, определившая его создание.

— Ну, дядя Лёва! — возмутилась невеста. — Что ты такое говоришь-то⁈

— Не шуми, любимая! В чем-то твой дядя прав! Да, идет новая Конкиста. Сначала в Космос летали для изучения, затем начали тащить серебро с Луны, платиновые металлы с астероидов, ну а теперь начали возить золото с Титана. Ну, вот сложилось так! Ученые говорят, там раньше атмосфера из аммиака была, и теплее было. Да и сейчас в метановых морях хватает цианидов. Вот серебро с золотом из горных пород и вымыло. А в некоторых местах, где метановые моря испарялись, вместо солончаков руды образовались. С кучей меди, золота и серебра. Так что всё в порядке! Сейчас везем золото, а разрабатываем роботами, чуть позже станем возить оттуда и серебро. А там, вскорости, и колонию организуем![2] История повторяется!

Мориарти никогда не путешествовал по тому тонкому кабелю, по которому приходилось путешествовать мне столь часто за последние несколько месяцев. В действительности он никогда не покидал пределов этой комнаты. Вот здесь-то и скрывался Мориарти, молодой человек. В этом устройстве, носящем название накопитель Бернулли.