Вместо обычной рекламы что-то тараторил озабоченный диктор в синем костюме. Дали картинку: бегущие люди, кто в белых халатах, кто в обычной одежде, с носилками и каталками.
Болтаются трубки капельниц.
Крупным планом – чье-то залитое кровью лицо, не разобрать, мужчина или женщина. Обломки стены, кусок лестничного пролета, босая ступня под бетонной плитой, кривые линии арматуры, непонятные тряпки….
«Теракт», – первое, что подумал.
Все. Приехали. Докатилось и до китайцев.
Этого я ожидал меньше всего…
Взорвали что-то мощное – камера выхватывала груды битого бетона и стекла, обломки мебели. Мелькнуло несколько страшных серых лиц, припорошенных пылью от взрывов.
Головная боль китайцев – тибетцы и уйгуры. Их, как могут, держат в узде, но террор тем и страшен, что непредсказуем. Понять бы, где и что случилось…
Появилась карта страны – на весь экран.
Рваным красным пятном выделялась одна из провинций.
– Сычуань… – услышал я знакомое слово.
Нет.
Все в порядке.
С нею все хорошо.
На теле провинции пульсировали круги.
«Чэнду» – показывала стрелка.
Это не теракт!
Землетрясение. Ничего страшного.
Она жива и здорова. За обедом я писал ей смс, она ответила – уже приехали, и панды очень смешные.
Что бы там ни случилось, в Чэнду ее нет.
Она далеко от города, в заповеднике.
Карта сдвинулась чуть выше.
Круги замелькали сильнее.
«Вэньчуань».
Не может быть.
Этого.
Не может.
Быть.
Открылись двери автобуса, я рванул к выходу, прямо по ногам, на ходу выдергивая застрявший среди тел рюкзак.
Побежал обратно по мосту, на ходу набирая ее номер.
«Дуй бу ци…
[16] – раз за разом слышался в трубке ровный женский голос. – Телефон выключен или находится вне зоны доступа».
У входа на кампус перед огромным экраном толпились люди.
Остановился перевести дух.
На фоне знакомо пульсирующей карты диктор, на этот раз женщина со строгой прической, спрашивала о чем-то корреспондента – его фото виднелось в углу экрана. Он отвечал, но из-за помех я почти ничего не понимал.
«Люди», «дома», «школа», «дети»…
Какие-то цифры…
Дернулся и опять побежал.
Компьютер грузился неохотно, будто нарочно медленно. Хотелось вмазать по нему кулаком, но сдержался, понимая – останусь без информации.
Давай, давай, сука такая.
Давай!
Есть.
Новости.
Прыгал глазами по строчкам, возвращался в начало, перечитывал, пытался осознать.
Нет, – говорил себе, – нет.
Нет.
Нет.
Нет!
«В китайской провинции Сычуань сегодня в 14:28 по местному времени (10:28 по Москве) произошло мощное землетрясение, магнитуда которого составила от 7,6 до 8 баллов. Люди в пострадавших районах не могут связаться друг с другом, повреждены коммуникации – отсутствует телефонная связь. По данным властей, жертвами стихии стали 8533 человека. Таковы последние данные по провинции Сычуань, без учета соседних с ней регионов, где также имеются жертвы».
Все будет хорошо, твердил я себе. Все обойдется. Вот же – говорят, что нарушена связь. Повалило вышки – и мобильники отрубились.
Она жива. Не может дозвониться, только и всего. Растерянная, напуганная, среди кричащих людей, в руке – бесполезный телефон.
Болтается на ремешке медвежонок Путин…
«Дуй бу ци… – в который раз ответила трубка. – Дуй бу ци…»
Я перескакивал с одной страницы на другую.
«Эпицентр бедствия находился в 92 км от г. Чэнду – административного центра провинции, но подземные толчки ощущались во многих городах страны и даже на Тайване, в таиландской столице Бангкоке и во вьетнамском Ханое».
Да плевать и на Тайвань и на вьетнамцев.
Скажите одно: что – с ней?
Где моя девочка?
Снова хватаюсь за телефон.
«Дуй бу ци…»
«Дуй бу ци…»
«Дуй бу ци…»
Заставил себя оторваться от монитора.
Спустился на улицу.
Обычный вечер, душный и тихий. Ковыляли, шаркая тапками, старухи, возвращаясь с прогулки. Тренькали велосипедные звонки. Кривоногий малыш семенил по газону за мячиком. Играли в «догонялки» неотличимые друг от друга девочки в светлых платьях. Курили охранники у ворот поселка.
В магазине тоже было спокойно. Рылась в лотке для мороженого тетка с бигудями на голове, сутулый дедок изучал надписи на бутылке йогурта. Скучал за кассой знакомый продавец, зевая и выставляя напоказ металлические зубы.
Будто и не случилось ничего.
Я купил сигарет. Помявшись, взял бутылку байцзю.
– Если с ней все в порядке, я брошу пить. Даже пиво.
Продавец оживился, зыркнул в мою сторону с любопытством.
Вряд ли он понял, что я сказал, но разговаривающий сам с собой лаовай – всегда интересное зрелище. В поселке живет трое сумасшедших, их все знают. Но они – свои, стало быть, неинтересные. Лаовай – другое дело.
– Что там, в Сычуани? – спросил, расплачиваясь.
Зная мои способности к китайскому, продавец изобразил руками, будто трясет погремушки-маракасы. Подумал, ухватился за стойку с конфетами, пошатал ее.
Поразило, что во время этой пантомимы он улыбался.
Дома жахнул полстакана водки, запил водой и приник к монитору.
Новости повторялись, англоязычные ничем не отличались от наших. Появились фотографии: завалы, врачи, спасенные младенцы, расплющенные машины.
Алкоголь лишь взвинтил. Не допив бутылки, я отправился к Ласу.
Фриц осторожно приоткрыл дверь – видать, я здорово барабанил кулаком.
– Помоги мне купить билет до Чэнду. Закажи по интернету, я сам не могу. На утро, в одну сторону.
Лас деликатно кашлянул. Показал – заходи.
В комнате пахло анашой.
Я сгреб в сторону вещи, раскиданные по кровати.
Сел и обхватил руками голову.
– Мой друг…
Лас полез в ящик стола.
– Если ты в курсе, что там случилось…
– Именно. Там Ли Мэй, ты понимаешь, хрен очкастый?! Там люди под… – я забыл, как сказать по-английски «завалы», – там людям помощь нужна.
Лас терпеливо кивнул. В руках его зашуршал пакет с «травкой».
– Вот из-за того, что там случилось, ты туда и не попадешь. Мне очень жаль, но аэропорт в Чэнду не работает.
Немец отсыпал на стол приличную горку.
– Будешь?
– Нет.
Меня начало бесить его спокойствие.
– А как туда можно добраться?
– Никак. Тебя никто не пустит.
– С чего это вдруг?
– Ас того… Подожди, где моя трубка? Ты, кажется, сидишь на ней.
Чуть не швырнул ему в лицо железную «дудку».
– Ну, так почему?
– А потому, что Сычуань – это не только панды и острая кухня. Интересовался бы ты положением дел побольше, тогда бы знал: в этой провинции имеются «важные промышленные объекты». И что с ними произошло сейчас – никому неизвестно. Кроме тех, кому положено знать, разумеется.
– Какие, на хрен, объекты еще… Там же люди… Там она!..
– Людей много… А с нею, надеюсь, все в порядке, – поймав мой взгляд, добавил немец. – Там химзаводы, причем военные. И ракетные базы. Полный хаос вокруг, а ты, лаовай, хочешь туда проникнуть.
– Абсурд…
– Если ты сомневаешься, можешь попробовать. Но только время потеряешь и под наблюдение попадешь.
– Лас, что делать? Она не отвечает.
– Не берет трубку?
– Недоступна.
– В новостях сказали, связи с районом нет. Звони родителям.
– Я не знаю ни их телефона, ни адреса. Да и не говорят они по-английски.
– Так. Завтра или все прояснится, или пойдем в деканат, узнаем адрес и телефон. А там видно будет. Это пока все, что можно сделать.
Толстые пальцы немца ловко разминали «травку».
– Уверен, что не хочешь? Расслабляет…
Я вернулся к себе.
Допил водку, не чуя ни вкуса, ни запаха.
Включил телевизор.
Бесконечно повторялись дневные сюжеты.
Снова показывали карту, а закадровый голос называл города и цифры. Слово «тысяча» звучало постоянно. Не мог понять – погибших, раненых или эвакуированных.
С трудом попадая в нужные кнопки, набрал и отправил сообщение.
«Я знаю, с тобой все в порядке. Как только наладится связь, позвони мне. Я люблю тебя».
Улегся в одежде на кровать.
Хотелось скулить по-собачьи.
На пару часов провалился в тяжелую дрему.
Едва рассвело, встал и принялся читать новости. Число пострадавших… может значительно увеличиться… населенные пункты в горах разрушены почти полностью… в помощь спасателям… войска… Стоп. Вот оно… Британцы искали пятнадцать своих граждан – те пропали в районе заповедника. Дурацкие ссылки на статьи о пандах. Западный мир беспокоится о «живом символе Китая».
Сдохните, панды, сдохните англичане, сдохните, журналисты!
Пусть только она вернется.
Найдите ее.
Я прошу тебя, прошу… – умолял я то ли Будду, то ли саму Ли Мэй.
Ее телефон не отвечал.
Неумытый, с перегарной вонью изо рта, в мятой одежде, я отправился к стоянке автобуса. Ехать в новый кампус, работать весь день…
Не представлял, как смогу это.
Серое, тихое и паскудное утро. Низкие сплошные облака закрывают небо.
Старухи перед общежитием завели уже, как ни в чем не бывало, музыку для упражнений.
По дороге купил «China daily» на английском.
Черно-красная передовица, несколько мелких фотографий.
«День, когда земля содрогнулась!» На второй и третьей страницах – репортажи об эвакуации, рассказы очевидцев.
Остальные двадцать страниц – будто и не случилось ничего: политика, бизнес, культура, спорт.
В автобусе встретил Ласа. Сел рядом, показал газету.
– Квота на негативные новости – объяснил немец. – Страна должна быть спокойна и уверена в завтрашнем дне. Ладно, после обеда попробуем что-нибудь узнать. Ты бы вздремнул, пока едем – видок у тебя, я скажу, неважный. Да, и жвачки в буфете купи, несет от тебя на весь автобус.
Перед занятиями снова пытался дозвониться.
Глухо.
В перерыве побежал в соседний корпус, на кафедру. Заведующая, приветливая моложавая китаянка Нина, сидела перед компьютером.
– Уже слышал, что случилось? – кликая мышкой, спросила она.
– Слышал…
Внимательно оглядела меня, ничего не сказала.
– У меня там…
Я осекся. Личную жизнь от коллег лучше держать подальше.
– Друг там у меня… Как раз вчера поехал в заповедник.
– Я только что читала – насчет россиян данных пока нет, посольство в Пекине сообщило.
– Он китаец.
– Надеюсь, все с ним в порядке. Хочешь новости посмотреть?
– Если можно.
Нина уступила место.
Перекатывая в сухом рту комок жвачки, перешел на страницу «Яндекса».
«В эпицентре стихии 80 % зданий разрушены до основания, а все подступы к ним завалены камнями. Спасателям приходится работать в крайне тяжелых условиях: линии коммуникаций оборваны, проливной дождь парализует вылеты вертолетов, а подземные толчки продолжают повторяться. Только за ночь их было здесь свыше тысячи».
Последняя фраза придавила меня.
Ледяной, безнадежный ужас перехватил сердце.
Закрыл глаза и увидел Ли Мэй – не ее даже, а только руку и плечо – под огромным и мокрым куском бетонной плиты.
Она не кричит.
Ей не больно.
Она мертва.
В измученном мозге будто лопнуло разом множество сосудов.
Опустил голову и застонал.
Заведующая что-то тихо говорила, секретарь пихала мне в руку стаканчик с водой. Я просидел в стылом отупении до конца перерыва. Отказался от предложения сердобольной Нины подменить меня и пошел на урок.
Мел в моих пальцах ломался, крошевом осыпался к ногам.
Я смотрел на студентов, и от их спокойствия мне хотелось орать, выть и рычать, срывать таблицы со стен, опрокидывать парты, бить прямо в безмятежные лица, ломать тонкие шеи…
Понял, что как преподаватель я больше не существую.
Вместо ланча опять сидел за монитором на опустевшей кафедре.
«Первые обнародованные цифры ужасают: землетрясение силой 7,8 баллов унесло жизни, по меньшей мере, 12 000 человек, около ста тысяч человек в горном районе Сычуань оказались отрезанными от мира, 60 тысяч местных жителей пропали без вести. Также неизвестна судьба двух тысяч туристов».
Ласу удалось раздобыть адрес и телефон ее родителей.
Вечером он позвонил им. Несколько раз ему пришлось объяснять, кто он такой и почему звонит. Его не понимали или не слышали – из мембраны доносились крики и женский плач. Лас настойчиво говорил что-то.
Сцепив руки, я сидел рядом и вслушивался в китайскую речь. Лас знал китайский гораздо лучше меня, но и он не мог разобрать ответы.
– Попросил позвать отца, – сказал шепотом. – Мать неадекватна.
С отцом Ли Мэй Лас общался минут десять. В основном просто слушал, вставляя ободряющие слова.
– Ничего пока не ясно.
Положил трубку и посмотрел на меня.
– Жених, невеста, и двадцать шесть гостей – все пропали. Отец, кажется, в ступоре. Повторяет одно и то же – ее пока не нашли. Ни живой, ни… В общем, дело серьезное. Сам понимаешь – двенадцать тысяч. Думаю, будет больше. Спокойно, спокойно. Пойдем, выпьем. Я сказал, позвоним еще.
Мы звонили каждый день, всю неделю, пока Лас не сказал, что делать этого больше не стоит, хватит травмировать родителей.
Если она найдется, добавил Лас, они позвонят нам.
Она сама позвонит, если чудо все же случится.
Прошла еще неделя.
В алкогольном сумраке, в отупении, в ожидании неизбежного мертвящего ужаса правды.
По ночам я лежал на кровати, прислушиваясь к неровным толчкам сердца и звону в ушах. Днем отрешенно листал страницы новостей.
«Количество погибших в результате землетрясения в китайской провинции Сычуань достигло 65 тысяч 80 человек, еще 23 тысячи 150 человек считаются пропавшими без вести, а 360 тысяч 58 человек были ранены. Таковы, как сообщает AFP, данные, распространенные в понедельник правительством Китая. Премьер-министр Китая Вэнь Цзябао заявил в субботу, что число погибших в итоге может составить более 80 тысяч человек, добавив, что надежды обнаружить под завалами живых – больше нет».
Тела ее не нашли.
Год, что провел я в Китае после тех майских событий, ничего не изменил.
Во всяком случае, в лучшую сторону.
Иногда, просыпаясь посредине ночи от шорохов и голосов в моей пустой комнате, я садился на кровати, выпивал оставленную наутро заначку и думал о том, почему Ли Мэй перестала мне сниться.
Я разыскал среди груды вещей ее браслет и, продев в него шнур, носил на груди как амулет.
Это не помогало.
Она не приходила ко мне в сны.
Все, что я мог – хранить ее в памяти, жил одним прошлым, соскальзывая в него, как в пропасть.
Так пьяный путник, идущий вдоль оврага, оступается и катится вниз, карабкается обратно и снова валится, пока не переломает, наконец, себе ноги…
归途
Путь домой
…Ноги мои едва передвигаются. Болят ступни, гудят колени, ноют спина и плечи. Все же здорово нашлялся за сегодня…
Смотрю на часы – половина первого ночи: значит – уже «за вчера».
К наступившему «сегодня» я равнодушен, оно еще толком не наступило. Я и не заметил, как меня вынесло в район Хонкоу. Это радует – «автопилот» не сбился, и я ковыляю в сторону дома.
За моей спиной – погасшие огни Пудуна и набережной.
В густой мгле едва различим силуэт телебашни.
Справа от меня – высокий забор, где даже ночью гремит стройка: забивают сваи, трещат отбойные молотки, в свете прожекторов описывает полукруг башенная стрела. Пахнет пылью, цементом и бензиновым выхлопом.
На улице движения почти нет. Изредка пролетает мотоцикл или скутер, с шуршанием проносится одинокое такси. Выезжает со стройки неуклюжий грузовик, газует, по асфальту ползет клякса вонючего дыма.
В каждой руке у меня по бутылке пива. Я прикладываюсь то к одной, то к другой.
Где-то с час назад я еще сидел возле закрытого метро на Народной площади, смотрел на желтую от фонарей дорогу, на мрачные без подсветки глыбы небоскребов. Общался – не помню, на каком языке и с кем…
Слова и мысли сыпались из меня, как горошины, выскакивали в плотный городской воздух, падали на гладкие плиты площади, отскакивали и улетали в ночное небо, веселя и меня и неведомых моих собеседников.
Так и сидел, пока не осекся вдруг, не запнулся и вновь не услышал:
«Встань и иди!»
Может, я сам себе это сказал – в таком случае, не стоило и слушать.
Но я встал и пошел, с одержимостью отца Федора, осознавшего полный крах своего предприятия.
Заходя в каждый встреченный по пути шандянь и отмечая путь пустыми бутылками.
Можно взять такси, но у меня только семьдесят юаней десятками. Я уже несколько раз пересчитал их. С каждой купюры, глядя куда-то в сторону, но мне кажется, что прямо на меня – взирает серый в темноте лик Председателя Мао. На губах его джокондовская улыбка.
«Что, тезка, как дела-то?» – дружелюбно спрашивает меня Великий Кормчий.
– Да так, как-то… – отвечаю ему негромко. – Все не так как-то…
Денег вполне хватает, чтобы добраться до дома. Но мне не хочется отдавать их очередному шифу с длинными желтыми ногтями – в обмен на сэкономленные силы и время.
Ведь силы и время – не те ценности, чтобы мне их беречь.
Пиво я допил, усмирив охватившую меня после уйгурского «косяка» жажду. Живот свисает теперь тяжелым бурдюком, выпячивается под футболкой.
На двадцатку я покупаю бутылку шанхайского бренди и пакетик шоколадного драже на закуску. Бренди – некрепкое, тридцать пять градусов. На этикетке написано, что этот напиток укрепляет и оздоравливает организм, потому что настоян на особых травах, названия которых мне все равно неизвестны.
На ходу оздоровившись парой хороших глотков, я жую драже и прикидываю свои финансовые – в других я нисколько не сомневаюсь – возможности.
Денег мне хватает ровно «на подрочить», поэтому выискивать, разглядывая через стекло массажного салона, девок и интерьер поприличнее – откровенно лень. Не все ли равно, что за девка уныло и равнодушно подергает меня за член. Не знаю почему, но дрочка в таких местах называется «фэйцзы» – «самолет». Сначала предлагают массаж – помять немного руки-плечи, но можно отказаться и сразу перейти к главному. Девка стаскивает с клиента штаны до середины бедер, берется за его естество и начинает процесс, держа наготове салфетку. Может страстно поохать и даже для ускорения процесса заголить грудь.
Обычно каждая пытается раскрутить на услугу подороже, например, когда ту же дрочку делают по очереди две девушки. Можно помыть член теплым влажным полотенцем, смазать детским кремом и потереться об него грудью, до счастливого финала. Все это не выходит за рамки понятия «массаж» и относительно легально.
Еще можно договориться на отсос и на обычный секс. Правда, не в каждом из заведений, но – можно.
Я тяну на себя стеклянную дверь.
Да, конторка не из лучших. Низкие продавленные диваны, невнятного цвета стены, старый вентилятор на стойке. Дверной проем в дальней стене прикрыт серой шторой. В щель видны несколько кушеток, похожих на медицинские. Накурено.
Четыре девицы сонно поглядывают то на меня, то на экран телевизора в углу зальчика. Две из них, в блеклых ночных рубашках, не совсем девицы, но страшные тетки с костлявыми коленками. Третья, тощая и маленькая, с короткой стрижкой, склонилась над бумажной тарелкой и ковыряется палочками в заварной лапше. Мой взгляд останавливается на последней – в сиреневом платье с глубоким вырезом на груди. Простая прическа, круглое лицо, миловидное и юное. Хотя, может, просто кажется таким в неярком освещении.
– Пойдем?
Отпиваю из бутылки еще, стараясь не морщиться.
Девица нехотя встает, не отводя глаз от телевизора. Там два седобородых китайца в ярких халатах летают над верхушками деревьев, яростно размахивая мечами. Принцесса с набеленным лицом голосит истошно – среди зеленых суставчатых стволов бамбука. Историческая драма, не иначе.
Девица отодвигает край занавески, приглашая рукой: проходите, пожалуйста.
Я прохожу во внутреннюю комнату, такую же крохотную, как и зал. Три кушетки. Укладываюсь на одну из них. Бутылку ставлю у изголовья.
Звенят кольца еще одной шторы, у стены – девка огораживает нашу кушетку. Усаживается сбоку и задирает мне футболку.
– Подожди…
Я поднимаю голову, стягиваю с себя шнур с браслетом. Прячу в карман.
– Теперь можно.
Вид у массажистки усталый, словно у врача в поликлинике. Я бы не удивился, если бы сейчас в ее руках появился стетоскоп и она начала бы слушать мои легкие, командуя: «Дышите. Не дышите». Но лжеврачиха механически пощипывает мои соски, покручивает их, будто настраивая приемник.
Взгляд у нее пустой, как у молодой собаки.
– Тебя как зовут? – спрашиваю, хотя мне совершенно безразлично, что она скажет.
Она что-то отвечает, но я не слушаю и не могу повторить ее имя.
Затем следует традиционное:
– С двумя девушками не хочешь массаж?
– Нет. Они мне не нравятся, некрасивые слишком. С тобой хочу.