Вечером моя близорукость делает окружающий мир поистине феерическим. От фонарей, огней рекламы, автомобильных фар, даже от освещенных окон в домах – тянутся и переливаются лучики света. Если прищуриться, они начинают вращаться, как спицы каретного колеса.

– Хаш-хаш-хаш… – скороговоркой бормочет идущий рядом уйгур.

Останавливаюсь в раздумье.

Уйгур оборачивается.

– Хашиш вери гуд! – подмигивает он, кивая головой в сторону переулка.

По-английски уйгур говорит с типичным хачиковским акцентом, да и внешность его мало чем отличается: та же темная щетинистая рожа, густые брови, из-под них нагловато, с криминальным блеском, смотрят на мир глаза цвета мокрого песка.

Я иду за ним.

Походка моя воздушна и легка.

Уйгур о чем-то спрашивает меня, отвлекая от радостного парения над асфальтом.

– Что?

– Сколько тебе нужно?

С гашишем мне заморачиваться неохота.

– У тебя есть уже готовые косяки? С «травой»?

Уйгур сворачивает в переулок, приглашающе помахивая ладонью. Мы проходим метров триста, и я начинаю жалеть, что связался с ним.

– Далеко еще?

– Пришли.

Прямо на тротуаре, на кирпичных подпорках, стоит длинный узкий мангал. За ним, сквозь белесый дым, видны рожи, неотличимые от приведшего меня зазывалы.

Уйгуры о чем-то быстро переговариваются на своем языке. Я вслушиваюсь в непонятную речь, сплошное «мештык-бештык-кыдым-гыдым» – стук деревянных ящиков и шелест уложенных в них сухофруктов, и смеюсь.

– Салям алейкум! – говорю развязно.

В ответ снисходительное:

– Алейкум ас-саляму.

Рдеют угли. Молодой парень в тюбетейке помахивает над ними картонкой. Взлетают и быстро гаснут яркие искры.

Парень крутит палочки небольших шашлычков, поворачивает их, сдвигает ближе к жару. Из раскрытых дверей ресторанчика, что в паре шагов от мангала, доносится рыдающая тюркская музыка. Над входом, желтым по красному, выписаны толстые крючки арабских букв.

Тот, кто привел меня, трогает меня за руку.

Я лезу за деньгами.

Секунду спустя в моем кулаке оказывается чуть мятая сигарета с закрученным кончиком.

Мангалыцик оглядывается, быстрым движением раскрывает ладонь и показывает мне маленький целлофановый пакет с темным содержимым.

– Хаш. Гуд, гуд.

Отрицательно качаю головой.

Уйгуры теряют ко мне всякий интерес – мелкий клиент.

Я ухожу, но не туда, откуда пришел, а куда-то в сторону – по незнакомой улице, в поисках удобного места.

Замечаю провал подворотни, сворачиваю и попадаю в крохотный тупичок, заваленный мешками с цементом и белесыми от строительной пыли досками. Остро пахнет мочой.

От первой затяжки я начинаю кашлять, удивляясь едкой приторности дыма. Впечатление, будто вместо анаши мне подсунули местные благовония.

Через подворотню до меня долетают звуки улицы – треньканье и бибиканье, какие-то стуки, голоса.

«Косяк» слишком большой для меня, я ведь не частый курильщик. Самому странно, с чего это вдруг увязался за дилером-хачиком…

Перед глазами пляшет цветная мозаика, пальцы и лицо слегка покалывает. Пересохшее горло кто-то мягко, но настойчиво сдавливает.

Сделав пару неверных шагов, я приспосабливаюсь к новым ощущениям. По-индюшачьи вышагиваю из подворотни на свет.

Улица видится мне необыкновенно четко, словно я нацепил почти подходящие по диоптриям очки. Только все слишком плоское, как на панораме в музее истории города.

Вокруг меня задыхается вечерний Шанхай.

Мне нужно найти магазин.

Холодное пиво прямо сейчас.

Много холодного пива.

Немедленно, или я сдохну.

Впрочем, сдохнуть я собираюсь уже давно.

И невесомым пеплом разлететься над городом…

爱人

Любимая

…Над городом плывут торжественно-праздничные, в белых парадных кружевах, высокие облака. Первая неделя мая, по-летнему жаркая.

Когда мы вернулись в Шанхай, я проводил Инну до гостиницы.

Постояли у входа.

За время обратной дороги – в самолете и такси – не перебросились и парой слов. Инка сидела возле иллюминатора – враждебно отстраненная, нацепив огромные, по нынешней дурацкой моде, темные очки.

Отвернувшись от меня, она смотрела на чуждые ей облака, чужую землю между ними – нарезки полей, кубики деревень и поселков, блеск каналов, нити дорог…

Выпивку в самолет я брать не стал: пора было возвращаться в нормальную жизнь. Коротая время в тесном мне кресле, пытался дремать или вяло рассуждать о чем-нибудь отвлеченном. О той же Инке.

Полупохмельные мысли с готовностью укладывались в шаблон – дороги, что разглядывала Инка, я сравнивал с линиями судьбы на огромной распахнутой ладони. Бывшая жена вглядывалась в них сквозь затемненное стекло, и из-за этого ладонь походила на крестьянскую, темную от земли и работы. Инна пыталась рассмотреть, прочитать, угадать, что ее ждет и почему все так вышло. Но чужая ладонь не поддавалась прочтению, скрывала свои тайны под облаками, путала хаосом сплетений, ослепляла вспышками солнца и заслонялась самолетным крылом, будто веером…

Чушь, какая, ведь ничего подобного Инка не думает. Она просто сидит рядом и без затей ненавидит меня. Женщинам нужна ненависть. Былая любовь не превращается у них в спасительную пустоту, как у меня. Им непременно нужно ее заполнить – ненавистью или хотя бы презрением.

Мы сидели и молчали: из пустоты ничего не бывает, и слова из нее не родятся тоже. Лишь у гостиницы решили сделать исключение.

– Зайдешь? – спросила Инна.

– Нет, поеду домой. Завтра на работу.

– Завтра я улетаю.

– Знаю. Я постараюсь подъехать. В аэропорт проводить не смогу, но на такси посажу.

Подхватила сумку, не отвечая.

Развернулась и пошла по ступенькам вверх.

Исчезла за крутящейся дверью.



Какое-то время я еще стоял и смотрел на затихающее вращение стеклянных лопастей. Служащий отеля, в красной униформе, курил возле входа и переводил взгляд то на дверь, то на меня.

Я глянул на часы. Через сорок минут у Ли Мэй закончится последняя пара.

Отошел к краю тротуара и поднял руку.

Такси подкатило сразу же, вынырнув из потока машин, едва не зацепив ехавших с края велосипедистов.

Тяжело опустился на заднее сиденье, придавленный недельной усталостью.

Все позади, – сказал себе, – все наконец-то закончилось.

Уже знал, что завтра провожать Инну не приеду.

У меня есть любимая женщина.

Отправил смску: «Я вернулся. К тебе и навсегда».

Ответа не было долго, лишь уже подъезжая к кампусу, получил короткое:

«Увидимся?»



Ждал Ли Мэй на скамейке неподалеку от общежития.

Еще не стемнело, но солнце уже скрылось. Розовые облака растекались по небу, точно подтаявшее фруктовое мороженое, отражались в стеклах административной высотки.

Суетливыми черными комками метались летучие мыши.

Ближе ко мне, над невысокими кустами с неподвижной листвой, сновали стрекозы, выписывая в золотистом воздухе неведомые мне иероглифы.

На траве сидели и лежали с книжками в руках студенты.

Из репродукторов на столбах вдоль центральной аллеи доносилась бодрая джазовая музыка.

– Привет!

Короткая юбка-шотландка, белая блузка и синий галстук с парой круглых значков на нем. Полосатые гольфы и легкие летние ботинки.

Села на скамью, рюкзак положила на колени.

Неизменный кролик Банни на лямке.

Я не смог удержаться от улыбки.

– Что-то не так? – Ли Мэй огляделась растерянно.

– Наоборот. Ты прекрасна. Только на школьницу очень похожа.

Кивнула.

– Знаю. Вчера с подругами ездила на Суцзяхуэй, целый день ходили по магазинам. Пару вещей купила, для поездки, еще косметики японской, в подарок. Расплачиваюсь, а продавщица и говорит: «Я, когда в школе училась, у меня и одного юаня не было, а вы вон теперь богатые какие!» Подумала, что я еще школьница.

Беззаботный ее тон смутил меня, я ожидал обид, капризов, холодности – чего угодно, только не обычной нашей болтовни. Но решил соответствовать.

– Я бы тоже так подумал, если бы сегодня тебя увидел в первый раз.

– Помнишь, я тебя приняла за студента? Вот, видишь… Мы хорошая пара.

– Выйдешь за меня замуж?

Ответила легко, с улыбкой:

– Конечно. У нас есть пословица: «С неба должен идти дождь, а девушка должна выйти замуж».

– Какой фатализм… А не боишься, что я, как твой двоюродный дядя, буду постоянно влюбляться и жениться? Я ведь уже был женат…

– Боюсь. Но когда человек боится, он осторожен и внимателен.

– Будешь меня охранять от других?

– Нет. Буду тебя любить больше других.



Только сейчас разглядел значки на ее галстуке – лобастая бычья голова и львиный силуэт.

– Наши знаки зодиака, – заметила мой взгляд, – хочу, чтобы они всегда были вместе. Ну и пусть, что плохо подходят друг другу. Теория и практика – разные вещи. Еще куплю значок с сердцем.

– Я тебе дам. И свое сердце, и значок. И сам приколю, можно?

Весело прищурилась.

– Я в интернете видела фото, как принц Альберт награждал военных: прикалывал им медали на грудь, и там почти все были мужчины, только одна женщина. И когда очередь дошла до женщины, принц обрадовался – это видно по фотографии. У него был такой вид, будто он ловит мяч – руки вытянул, пальцы растопырил…

Она довольно похоже изобразила принца Альберта.

– Я тоже видел это фото. Все мужчины одинаковы, что принц, что нищий…

Вздохнула.

– Ничего не заметил во мне нового?

Я растерялся.

– Ты беременна? – спросил напрямик, замерев от непонятного чувства.

Снова вздохнула, на этот раз шумно.

Знакомым жестом провела пальцами вдоль лица, сверху вниз.

Значит, нет.

У меня отлегло от сердца. И тут же я поймал себя на легком сожалении. Странное чувство – рад, что этого не случилось, и жалеешь, что этого не произошло.

Повернулась ко мне лицом, отодвинула ладонью волосы от ушей.

Я разглядел маленьких золотых львов.

– Ты все же решилась?!

– Мы не очень подходим знаками друг к другу. Ты в это не веришь?

– Если честно, нет. В нас с тобой верю, а в знаки всякие – нет. Человек – сам себе хозяин.

– Ну и напрасно. Это же не просто так придумано. Мы должны быть особенно осторожными, если стихии против нас. А в Бога – веришь?

– Нет.

Новый вздох:

– Ты, как мой отец. Кстати, он передавал тебе привет. Просил узнать, сможешь ты со мной поехать, или нет. Нужно ведь заказать и билеты, и места в отеле.

– В одном номере?

– Ты что! Родители умрут, если узнают, что мы с тобой… делаем… ты понимаешь?

– Нет, – поддразнил ее, – не понимаю. Они же знают, что мы встречаемся. Я парень, ты девушка. По небесным знакам – не совсем подходим. Но мы ведь – простые люди. Значит, конечно, должны… делать… ты понимаешь?

– Я-то – отлично. А вот они – нет. Старое поколение.

«Да уж… – подумал я, – ее отец чуть старше меня…»



– Я не смогу поехать с тобой.

Опустила голову, взялась за тряпичные уши кролика Банни. Завязала их узлом, развязала, снова скрутила.

Посидели молча.

– Я ведь поменялся с коллегами, теперь придется отрабатывать.

– Зато отдохнул. Загорел. Повеселился.

– Ну, зачем ты… Я скучал по тебе.

– Ты спал с нею? – вдруг спросила она меня.

Я вздрогнул. Она вглядывалась в мое лицо, в глаза – так пристально, что я забеспокоился, вдруг в сердцевине зрачков она разглядит Инкину бесстыдную ухмылку… Едва не зажмурился в страхе.

– Только скажи честно, не обманывай. Ведь вы жили в одном номере в гостинице, так?

– Нет.

– Нет?

– Ей оплачивала номер компания. Я жил в соседнем, за свой счет.

Помолчала.

– Может, я и похожа на школьницу… Но я давно не маленькая глупая девочка.

– Что ты…

– Пожалуйста, дай сказать. Я бы очень-очень хотела, чтобы ты не обманывал меня.

– Я и не собирался…

– Не ври. Ты же – лаоши! Как ты можешь им быть, если будешь врать? И еще хочешь стать писателем… Кто будет читать такого человека?

– Успокойся. Во-первых, писатели не врут, а сочиняют. Это знают даже дети. А во-вторых, как раз правды никто и не любит. Правду говорят только тем, кого ненавидят. Да и нет ее на самом деле.

– Врать и сочинять – разные вещи!

– Поверь мне, это одно и то же. Импульс и цель разные, а процесс один.

Сердито дернула плечом.

– Мне трудно с тобою спорить. Осторожно обнял ее.

– А ты не спорь. Просто люби меня. Больше всех на свете. Уткнулась мне в плечо и даже не заплакала – заревела.

С газона на нас уставились пятна лиц, сумерки размывали черты.

– Ну, все, все… – не таясь, я принялся целовать Ли Мэй во влажную щеку, в искривленные плачем губы.

– Увидят… – слабо попыталась увернуться она.

– Да и черт с ними. Ты же выйдешь за меня замуж. Да и кому какое дело…

– Ты точно не сможешь поехать со мной?

– К сожалению. Но послушай – это всего-то несколько дней…

– Почти неделя, – шмыгнула носом.

– Ерунда, время быстро пролетит.

– Для меня эта неделя, пока тебя не было, прошла совсем не быстро.

– Понимаю. Я бы вообще умер, если бы ты куда-нибудь со своим другом поехала. Ну, с тем, из Пекина.

– Он мой друг, а не муж.

– И она мне не жена.

– Зато была ею.



То и дело или я или она шлепали себя по рукам и ногам – комары не теряли времени даром.

– Хочешь, поедем летом куда-нибудь? Сразу ответила:

– Только не на Хайнань. Ненавижу его.

– Ты была там?

– Нет. Все равно ненавижу.

– Поедем в Тибет. Там нет комаров.

Осторожно хлопнув ее по голени, я убил еще одного кровопийцу.

– Давай. Будем всю ночь лежать вдвоем в одном спальном мешке.

– Там холодно?

– Это же горы. Ты был в горах?

– Нет. Русскому человеку в них неуютно, у нас от гор одни неприятности. Славяне – люди лесов и полей.

– А я никогда не была в лесу. Только в парке.

– Ну, вот выйдешь за меня замуж, увезу тебя в Россию. Москва тебе быстро надоест: ты же шанхаянка, чем тебя удивишь… Но зато у меня есть дом в деревне, мы туда на лето раньше ездили. Потом отец умер, и перестали. Даже не знаю, что с тем домом теперь… Сделаем ремонт. Собаку заведем, большую и лохматую. Ты ведь любишь собак, вот и будут у тебя сразу две собаки – я и она. Будем в лес ходить, за грибами. На охоту тоже – ружье есть, старое, но хорошее. Научу тебя стрелять. Умеешь?

– Нет, конечно. А ты хорошо стреляешь?

– Разумеется. С самого детства, – приврал я. – У нас такой обычай, у русских – класть в колыбель к малышу оружие. Я уже в восемь лет метко попадал из пробкового ружья медведю в глаз.

Неожиданно она звонко шлепнула меня по лбу.

– Ты что?!

– Комара убила, – сказала невинным голосом. – И кое-кому врать поменьше стоило бы.

– Ну, честно. Просто я не успел сказать, что медведь был плюшевый.

Я достал сигарету, покрутил в пальцах, размял по старой привычке. Поднес к лицу и вдохнул носом пряно-острый запах нераскуренного еще табака.



На мгновение сердце защемило от неожиданно нахлынувшей тоски. Завертелись в голове картинки: то ли их вызвали слова о деревенском доме, то ли пробудил табачный запах – почти такой же, только от родного «беломора», источали куртки и ватники отца и деда…

Вот она – речка, а вдоль берега – пара улиц с серыми домами под горбатыми крышами.

Деревня Червяково.

Заборы – косые, едва стоят, а местами их и нет вовсе.

Рыбацкие мостки, уходящие в темную воду.

Осока и камыши буйной порослью.

Заброшенная церковь на холме – лишь стены да черные ребра купола, остальное растащили на стройматериалы.

Дед родился и всю жизнь прожил в деревне, разве что на четыре года отлучался на войну – чтобы дойти до Берлина. Отец с упоением копался в земле по выходным, а я, к его огорчению, к сельскому труду и крестьянской жизни был неспособен.

И все равно батя упорно таскал меня в деревню. По пятницам, механически жуя ужин, я с ужасом думал, что завтра, ни свет, ни заря, придется тащиться с отцом за картошкой, нужно срочно выкапывать, иначе померзнет или дачники с бомжами разворуют. Машины у нас никогда не было, поэтому перли мешки в Москву на своем горбу.

Еще были каникулы. Солнце, вода, малина и яблоки. Летние друзья – деревенское хулиганье, с которым дрался до кровавых сопель, а потом сдружился и научился курить. Подглядывали вместе за молодой тогда еще Мордвихой, пришлой бабенкой, к ворчанию стариков и нашей радости купавшейся в речке голышом – лишь косынка на голове, красная с золотым узором…

И, конечно, игры с ружьем… Черный, обшарпанный приклад, матовый отсвет стволов и силуэт ястреба на замке. Ружей имелось несколько – три или четыре, сейчас уже не вспомню. Хранили их в узком и высоком шкафчике дальней комнаты, «дедовой» – тот любил в ней поспать после обеда. Иногда дед с отцом уезжали за продуктами в город, а меня оставляли с бабушкой. Я говорил ей, что иду купаться на плотину и осторожно, задками, прокрадывался в сад. Влезал в маленькое окошко, прислушивался. Если в доме было тихо – бабушка возилась в огороде – вытряхивал из дедовского сапога маленький желтый ключик и открывал шкаф. Играть с ружьями, конечно, не дозволялось. Дед иногда разрешал подержать одно из них в руках, несмотря на протесты отца, но удовольствия в этом не было никакого. Совсем другое – когда ты один. Осторожно поглаживая холодный металл стволов, ощупывая изгибы деревянных прикладов, принюхиваясь к тревожному запаху оружия, я воображал себя Следопытом из подаренной отцом книжки… И, увлекаясь, не замечал, как ружье оказывалось в руках. Целился в белеющее окошко, прижав щеку к прикладу и щуря оба глаза, и вздрагивал от сухого щелчка – не заметил, что взвел курки и потянул спуск. Как, при всей своей глухоте и привычке переспрашивать услышанное по нескольку раз, могла этот щелчок слышать бабушка – для меня осталось загадкой. С мокрым, скрученным в жгут полотенцем – в Москве, в раздевалке бассейна, мы хлестались такими же, называя их «морковками» – бабушка врывалась в комнату. С неизменным «черт безрогий!» охаживала меня, куда ни попадя, если я не успевал сбежать через окно. Я не обижался на бабушку, ведь она никогда не рассказывала о моих проделках ни скорому на расправу деду, ни отцу, предпочитавшему долгие воспитательные беседы. После смерти деда мой отец, тихий человек, противник охоты и всякого насилия, сдал все ружья, кроме одного. Дедовское «трофейное» долго лежало в чулане, завернутое в старую занавеску. Я знал, что оно хранится там, но ездить в деревню не было никакого желания.

Когда отца не стало, дом начал сдавать на глазах. Просел, покосился, зарос лебедой по самые окна. Таким я его увидал в последний свой приезд.

В щели когда-то крепких стенных бревен без труда могла вместиться ладонь. Вокруг дома покачивались лопухи с крапивой.

Одичавшие яблони, да старая липа доживали вместе с домом свой век…



…Я закурил и помахал ладонью – то ли отгоняя дым от Ли Мэй, то ли разгоняя грусть воспоминаний.

– Там купаться можно – дом стоит на реке.

– Я же не умею плавать!

– Научу.

– А комары там есть?

– Сколько угодно. Ведь река в двух шагах. А вот туалета нет. Ну, отдельный такой домик есть, конечно…

Покачала головой.

– Да уж, отличное место…

– Зато экзотика. И спальные мешки, что после Тибета останутся, пригодятся. У нас по ночам прохладно, печка старая. А готовить ты умеешь?

– Если я опять скажу «нет», ты подумаешь, что я бестолковая совсем… Или скажешь опять: «Научу!» – умело передразнила меня.

– Ты забыла – я же лаоши. Учить – моя работа.

Комаров становилось все больше. Осмелев в темноте, они нападали уже не в одиночку, а целым роем.

– Бежим отсюда, пока нас не сожрали!

Я встал и потянул лямку ее рюкзака.

– Куда?

Поднялась, расправила юбку.

Скользнул взглядом по ее ногам.

– Ко мне, конечно.

Сомнений, поеду ли я утром провожать Инну в аэропорт, не осталось. В чем сомневался – выйду ли завтра на работу.



На работу я не поехал, хотя и проснулся раньше будильника. Осторожно вылез из кровати, заварил чай.

Я так и не приучился к зеленым чаям. Не привык к местному черному – сами китайцы его называют «красным». Зато я – исправный потребитель «липтона» в патетиках.

Отжав оба пакетика в кружку, я пил чай и разглядывал спящую Ли Мэй. На секунду ее лицо показалось мне несчастным. Едва успел об этом подумать, как она улыбнулась во сне и подтянула коленки к животу.

«Дитя, настоящее дитя…» Что я знаю о ней?

Не так уж много. Но кое-что – известно только мне. Например, я знаю, что она боится, когда я трогаю ее пупок – считает, он может развязаться.



Еще она боится:

кипящего масла на сковородке;

водителей автобусов;

водоносов и доставщиков пиццы;

лежащей на земле мелочи (кто-то наслал заклятье);

насилия и венерических болезней;

мышей;

высоких лестниц;

уйгуров;

лодок, кораблей и спасательных кругов;

смесителя в моей ванной;

всех без исключения насекомых (даже красивых бабочек);

негров;

швейных машинок;

иголок (включая елочные);

солнца;

использованных салфеток;

дождя;

пластикового клоуна из «Макдональдса»;

преподавателя политэкономии и крутящихся дверей.



Любит:

последние модели мобильников;

шоколадки (не столько ест сама, сколько заставляет меня);

японские мультики; интернет (особенно – MSN);

собак (даже самых безобразных);

меня (я не перестаю удивляться, но это так);

грибную пиццу;

карточные фокусы;

караоке;

Вальтера Скотта;

брелоки для ключей и телефонов;

лошадей (но не умеет на них ездить) и Венецию (ни разу не была и не собирается).



Впрочем, я иногда путаюсь в ее страхах и предпочтениях. Ведь на самом деле изо всей этой чепухи меня волнует только один пункт, где прописан я. Остальное может легко тасоваться туда-сюда и даже вовсе исчезать из списка.

Но меня эта девочка любит.