Обед оказался, как и следовало ожидать, обильным и вкусным; мы только вскользь упомянем о громадном блюде жареной рейнской рыбы, рагу из зайца с аппетитным запахом и узаконенной преданиями колбасе, этих основных блюдах каждого хорошего обеда в Робертсау, которые, однако, Люсьен обставил некоторыми гастрономическими лакомствами, чисто парижскими.
Все это было полито надлежащим образом белым винцом с розовым отливом, которого вкус отзывался кремнем. В конце обеда весело распили дюжину бутылок, подаренных отцом Люсьена.
Считаем долгом заявить, что в самый разгар этого пира тост за здоровье Гартмана был провозглашен Петрусом Вебером. Только голос его так показался грозен его соседке Марии, что она с перепугу, невзначай выпив свой бокал шампанского, подхватила бокал соседа и залпом осушила его. Разумеется, Петрус скорчил преглупую физиономию, когда увидал перед собою пустоту.
Ни один праздник в Робертсау не обходится без танцев.
При первых звуках местного оркестра — надо сознаться, довольно дикого — у молодых девушек запрыгали ноги; они так завертелись на стульях, что студенты, сами, впрочем, радуясь движению после продолжительной неподвижности, согласились на их просьбы. Парами направились к месту танцев со смехом и с песнями. От хорошего вина были немного навеселе, что составляет необходимое условие удачного пикника.
Несмотря на все усилия над собою, Ивон Кердрель не принимал живого участия в общем веселье. Когда он задумывался или полагал, что на него не обращали внимания, брови его сдвигались и выражение беспокойства, почти грусти помрачало его лицо. Но возле него были два бдительных приятеля. Люсьен с одной стороны, Мишель с другой, ни на минуту не теряли его из вида; как только они замечали, что он хмурится, тотчас же они и принимались отвлекать от тяжелых дум дорогого гостя и друга. Скажем тут кстати, что братья питали один к другому живейшую привязанность, отчасти сыновнюю со стороны Люсьена и в некоторой степени отцовскую со стороны Мишеля, и оба они любили Ивона Кердреля, как будто он их третий брат.
Люсьен увлек за собою веселое общество, оставив с намерением позади Мишеля с Ивоном, чтоб они могли переговорить между собою на свободе.
— Именно этого и добивался пилот НЛО?
Отсутствие двух военных возбудило неудовольствие пленительных гризеток. Шалунья Мария даже заметила это Петрусу, но тот ответил ей жалобным тоном, что поведение ее находит почти неприличным, и девушка не решилась настаивать.
— Не исключено. Вот только зачем?
Итак, Ивон и Мишель медленно следовали за веселыми товарищами на расстоянии ста шагов.
— Что с тобою, любезный друг? — внезапно спросил Мишель, чтоб как-нибудь начать разговор. — Куда девалась твоя обыкновенная веселость? Я просто не узнаю тебя эти дни; ты смотришь сущим сентябрем.
— Но ведь его преследовал истребитель, так что… — Мерфи пожал плечами. — Нет, не знаю. Пожалуй, следует подумать над этим. Когда у меня появятся какие-то соображения, я вам обязательно сообщу.
— Правда, Мишель, я действительно грустен; более даже чем в силах тебе высказать.
— Отчего же?
Огилви кивнул и некоторое время молчал.
— Не знаю. Мне очень тяжело на сердце. Я привык к приятной жизни здесь, с тобою и твоими родными, которые оказывали мне столько доброты. Приказ явиться в полк застиг меня врасплох, когда я только что собирался принять надлежащие меры для выхода в отставку.
— В отставку, Ивон?
— Знаете, доктор Мерфи, — сказал он наконец, — у вас, похоже, котелок варит, хотя вы и из УПИ.
— А почему же нет? Мои родители богаты, как тебе известно, и давно желают видеть меня дома.
— Плохая отговорка, дружище. Под этим кроется что-то еще, чего ты мне говорить не хочешь. Когда, подобно тебе, молод, богат, пользуешься общим уважением, заслужил крест почетного легиона и ожидаешь с минуты на минуту производства в офицеры, карьеры своей не бросают из пустяков, какие ты мне ставишь на вид. Повторяю тебе, тут кроется что-то другое.
— Что вы имеете в виду, полковник? — осторожно поинтересовался Мерфи.
— Но уверяю тебя…
— Есть что-то другое, говорю тебе. Ты таишься от меня. Ты упорно молчишь. Хорошо, как тебе угодно, я настаивать не буду, но тайна, которую не хочешь мне поверить…
— Зовите меня просто Бэйрд.
— Тайна?
— А меня — Зак.
— Разумеется, тайна. За ребенка что ли меня принимаешь, Ивон? Разве ты не знаешь, как я тебя люблю? Тайна, которую ты считаешь скрытою в глубине твоего сердца, я угадал ее; хочешь, скажу?
— О! Ради Бога ни слова! — вскричал Ивон, крепко сжимая руку приятеля.
— Хорошо, Зак… — Они пожали друг другу руки. — Вы ведь нормальный ученый, верно?
— Видишь, безумец. Ей-богу, это было бы уморительно, если б не приводило в отчаяние со стороны друга. Все влюбленные на один лад.
— Влюбленные! Я влюблен?
Нормальный ученый… Как будто бывают нормальные ученые!..
— Да, ты. Не корчи же невинного. Ты влюблен, и до безумия в придачу; осмелься уверять меня в противном!
— О! Мой друг, мой друг…
— Я астрофизик, если вы об этом спрашиваете.
— Видишь, духу-то и не хватило. Упрямый бретонец. Говорят, мы эльзасцы упорны. И Боже мой! Куда нам угнаться за вами, бретонцами! Ну можно ли так ребячиться, я спрашиваю? От тебя без ума и отец, и мать; даже бабушка смотрит на тебя благосклонно. Слуги считают тебя членом семейства, а мы с Люсьеном любим как брата…
— Похоже, я в вас не ошибся, Зак. Вы не строите предположения, а задаете вопросы. Вы не торопитесь с выводами и не подгоняете факты к теории, которая вас больше всего устраивает в данный момент. А взгляните, к примеру, на мисс Мередит…
— Все так, но есть еще особа, — промолвил Ивон вполголоса.
— Действительно, есть еще особа, и та…
Он не договорил, но отступил в сторону, как бы приглашая Мерфи самому вынести суждение. Мередит Синтия Луна уже вполне оправилась после перелета и, взгромоздившись на стол для пикников, села в позу «лотоса»: ладони покоились у нее на коленях, голова была откинута далеко назад, глаза закрыты. Несколько солдат даже остановилось, чтобы поглазеть на нее, но проходивший мимо офицер приказал им вернуться к работе.
— Меня не любит!
— Ты почем знаешь? Спрашивал ты ее?
— Я спросил, что это она делает, — вполголоса пояснил Огилви. — И она ответила, что пытается войти в единение. Даже не в контакт, а именно в единение…
— О! Я скорее умер бы, чем осмелился задать ей этот вопрос.
В единение, подумал Мерфи. Значит, она еще и последовательница Шрайбера… Боже, только этого не хватало!
— Стало быть, ты ничего об этом не знаешь.
— Она не из моего отдела, — сказал он сухо. — Если ей что-то понадобится, дайте ей это. Мне совершенно все равно, что она делает, только держите ее от меня подальше.
— По крайней мере, она совершенно ко мне равнодушна.
— Значит, вы не думаете, что она может чем-то нам…
— Как же ты это можешь знать, повторяю? Разве ей следует говорить первой?
— …помочь? Вряд ли. Но и избавить вас от нее я тоже не могу.
— Возможно ли?
— Я примерно так и подумал. — Огилви немного помолчал, потом снова заговорил, на этот раз совсем тихим голосом:
— А когда говорить надо тебе, то отчего же ты не объясняешься?
— Пожалуй, она ответит отказом.
— Откровенно говоря, мои люди относятся к вам, гражданским специалистам из УПИ, без особого уважения. Таких, как вы, мы обычно называем между собой «попрыгунчиками», однако у вас, Зак, неплохая репутация. По слухам, вы один из самых надежных парней во всем Управлении. Если вам кажется, что вы понимаете, что к чему…
— Сестра девушка благовоспитанная, любезный Ивон, и этого не сделает, — смеясь, возразил приятель.
— Ты надо мной смеешься?
— Я польщен, Бэйрд, но это не так.
— Ничуть, мне только хотелось бы уяснить тебе, что женщина цитадель, которую надо уметь брать. Не удерживает ли тебя, чего доброго, мысль, что мне это будет неприятно? Напрасное опасение. Могу тебя заранее уверить, что мы с Люсьеном видели бы этот брак с величайшим удовольствием; мы лучшего ничего не желаем.
— Спасибо, спасибо, Мишель; но родители твои…
— Видите ли, для нас всех такие дела в новинку, и вы наш единственный эксперт в подобных вопросах. — Огилви глубоко вдохнул. — Покуда мы будем действовать сообща, все будет нормально. Агент Санчес со своими коллегами уже решают, как сделать так, чтобы сохранить это происшествие в тайне как можно дольше. Пока нам везло: никто не видел, как эта штука спускалась, и полиция успела блокировать район, но шила в мешке не утаишь. Очень скоро о появлении НЛО пронюхают зеваки и корреспонденты, и тогда…
— Уж будто они так строги и неприступны? Ответь мне, положа руку на сердце, на вопрос, который я тебе сделаю.
— Ты этого желаешь?
— Как скоро?
— Я даже требую твоего честного слова, что ты ответишь прямо, без обиняков.
— Так спрашивай, я готов.
— Через шесть — двенадцать часов, максимум — через сутки, так что времени у нас мало. Я уже давно мог бы вызвать сюда дополнительные силы со специальным оборудованием, но прежде нам надо узнать, с чем мы имеем дело. Как вы думаете, доктор Мерфи, вам удастся это выяснить?
— Любишь ты мою сестру?
Интонация Огилви была вопросительной, но Мерфи хорошо понимал, что, по сути дела, это никакой не вопрос. И у полковника, и у него самого было свое начальство, перед которым придется держать ответ, а начальство, как известно, не любит слышать «нет».
— Люблю, — едва слышно промолвил Ивон с опущенными глазами.
— Да, я смогу это сделать, — ответил Мерфи.
— Обязуешься ли ты просить руки ее перед отъездом?
— Ни за что на свете, хоть бы умирать приходилось с отчаяния.
— Хорошо же; на что ты не решаешься, то исполню я. Руку сестры я попрошу за тебя.
Время неизвестно.
— О, друг сердечный, ты спасаешь мне жизнь! — вскричал Ивон, бросаясь приятелю на шею.
— Следовательно, ты рассчитываешь на благоприятный ответ, лицемер?
— Прости, Том…
Молодой человек молча поник головой.
— Полно, развеселись, Ивон. Я дал тебе слово и, кто знает, не придется ли мне самому привезти тебе ответ, которого ты ждешь, если оправдаются слухи, разнесшиеся о войне. Надейся, друг, и уезжай спокойно; что бы ни случилось, в неведении я тебя долго не оставлю. Однако, нас, кажется, зовут; надо вернуться к веселым товарищам и теперь уже ни о чем более не думать, как о том, чтобы забавляться вместе с ними.
Фрэнк бережно сложил руки Хофмана на груди, потом накрыл тело простыней. Еще несколько мгновений он молча стоял рядом с ним на коленях, потом встал и, осторожно ступая по сильно наклоненной палубе, поднялся к двери пассажирского отсека.
— Спасибо, Мишель; более чем жизнью, счастьем, буду я тебе обязан, если ты доставишь мне благоприятный ответ.
— Не говори об этом, Ивон.
Он только что вышел в коридор, когда раздался какой-то тупой удар. Фрэнку показалось, что стучат снаружи, и он, напряженно прислушиваясь, на мгновение замер у переборки, но удар не повторился.
Бал был в самом разгаре. Студенты и студентки вальсировали и прыгали с увлечением просто отчаянным. Пиво лилось разливанным морем. Крики, песни и смех сливались со звуками, все более и более резкими, деревенского оркестра.
Мишель и его друг вмешались в группы танцующих и вскоре не уступали в воодушевлении никому. Мишель потребовал от приятеля этой последней жертвы. А тот, с сердцем, исполненным надежды, не долго сопротивлялся его убеждениям.
Он стоял в коридоре до тех пор, пока из командной рубки не раздался голос Меца.
Часам к одиннадцати вечера веселые посетители Робертсау не менее весело отправлялись обратно в Страсбург по образу пешего хождения.
— Эй, Фрэнк! Иди сюда! У нас тут проблема.
На другое утро в пять часов Люсьен и Мишель провожали Ивона Кердреля на станцию железной дороги.
— Я полагаюсь на твое слово, — сказал Ивон, обнимая Мишеля.
Если бы одна, не без горечи подумал Фрэнк и стал пробираться по темному коридору к люку командной рубки. Люк был открыт, но палуба так сильно накренилась, что Фрэнку пришлось опуститься на четвереньки, чтобы пробраться внутрь.
— Будь спокоен.
Пора было расставаться. Раздался свисток, поезд тронулся и вскоре скрылся из глаз двух братьев, которые медленно направились домой, опечаленные разлукой с другом.
Мец, сидевший в пилотском кресле, казался тенью на фоне неярких ламп аварийного освещения. Большинство экранов работали в информационном режиме, сообщая о повреждениях, и только один показывал, что происходит за пределами корабля.
Когда Мишель подходил к дому отца, он увидал ожидавшего его вестового дивизионного генерала. Взяв бумагу, которую подал ему солдат, он пробежал ее глазами и быстро передал брату, не говоря ни слова.
Это был приказ из военного министерства, которым Мишелю Гартману предписывалось явиться в полк, из отпуска по болезни, к 20-му июля.
— О Боже!.. — вырвалось у Фрэнка. — Откуда они взялись?
Было 4-е число и молодому офицеру оставалось провести не более трех дней в кругу родных.
— Видно, я привезу Ивону обещанный ответ скорее, чем сам это думал, — пробормотал он, складывая приказ, который ему возвратил Люсьен.
На экране он увидел трех солдат, подплывших к «Оберону» на небольшой резиновой лодке. Один из них держал в руках древнего вида винтовку, второй водил из стороны в сторону старомодной видеокамерой, третий осторожно греб длинным пластмассовым веслом. Первые двое то и дело оборачивались на гребца, который испуганно всматривался в воду под лодкой.
— Какой ответ?
— Скоро узнаешь, брат. Они вошли в дом.
— Я не видел, как они подплыли, — сообщил Мец шепотом, словно боясь, что солдаты могут его услышать. — Я чинил одну штуку под пультом и не знал, что они здесь.
— Я кое-что слышал, — кивнул Фрэнк. — Лодка прошла над затопленным краем «Оберона», и гребец, должно быть, задел корпус веслом. Маскировочный режим включен?
Глава II
Как Мишель Гартман научился языку цветов
Мец бросил быстрый взгляд на один из экранов.
Филипп Гартман пользовался в Страсбурге большим почетом.
Его высокое положение в коммерческом мире было приобретено долголетним трудом. Основание его фирмы относилось к началу XVII века, и с той поры она не выходила из их рода. Строгая честность, чистота нравов, обширный кругозор и сила ума давали ему полное право на одно из первых мест между самыми уважаемыми гражданами города.
— Пока работает. Они нас не видят, но если им придет в голову подойти вплотную…
Он был председатель коммерческой палаты, муниципальный советник и, так сказать, отец всех бедных города, которых не только с чванством, но даже тайно наделял каждый год через посредство жены щедрым подаянием.
Его дом принадлежал к небольшому числу тех, которые устояли против систематического развращения наполеоновского правления. В нем сохранились древние обычаи и строгие нравы минувшего. Слуги жили из поколения в поколение, считая себя членами семьи. На их глазах родились дети, они же их вырастили; можно было положиться на их беспредельную преданность, увы! явление редкое в наше время.
Он не договорил, но все было ясно и без слов. Солдаты знали, что хронолет находится здесь. Первые грузовики появились на песчаном берегу меньше чем через час после того, как «Оберон» совершил вынужденную посадку, и хотя режим «хамелеон» хорошо скрывал хронолет от их глаз и аппаратуры, все же неясные очертания его корпуса вполне можно было различить, если смотреть под определенным углом при ярком полуденном свете. Несколько раз над островом пролетали вертолеты, еще никогда обитатели этой эпохи не подбирались к хронолету так опасно близко.
То же было с работниками, служащими на фабрике. Гартман построил на свой счет больницу, где раненых или больных работников пользовал с величайшим тщанием домашний врач семейства Гартман, а несколько сестер милосердия наперерыв одна перед другой ходили за больными, кто бы ни были они, протестанты или католики. Этого требовал Гартман, хотя сам был католик.
Кроме того, он основал богадельню для фабричных, которые или по годам, или по болезни не в состоянии были работать. Дети их обучались безвозмездно в школе, которую госпожа Гартман приняла в свое исключительное ведение.
К счастью, диафрагма входного шлюза оказалась под водой. В данный момент она была прямо под надувной лодкой, и найти ее без аквалангистов было весьма затруднительно. Впрочем, если судить по бурной деятельности на берегу, появления ныряльщиков следовало ожидать в самое ближайшее время.
Итак, мы, разумеется, не преувеличивали, говоря, что все находившиеся в зависимости от этого великодушного человека любили и уважали его как отца.
Весть о скором отъезде поручика распространила глубокое уныние. У всех сердце сжималось от мрачного предчувствия.
Фрэнк и Мец молча смотрели, как солдаты в лодке сделали еще несколько кадров — с такого близкого расстояния, словно они снимали свои собственные искаженные тени — а потом поспешно уплыли. Когда они удалились на порядочное расстояние, Мец шумно выдохнул.
Действительно, положение политических дел становилось очень натянуто. Каждый сознавал, а Гартман, благодаря своему высокому положению, более других, что политический горизонт становится с каждым днем грознее.
— Они попали почти в яблочко, — проговорил он нормальным голосом. — Это даже хуже, чем в Далласе.
Императорское правление, вынужденное против воли даровать народу права, все-таки неудовлетворительные, прибегло к опасному всегда средству плебисциста, для восстановления своей плохой популярности.
Хотя плебисцист и дал правительству в деревнях, вследствие принятых мер ограничения свободы воли, а в особенности средств к подкупу, которыми располагала власть, громадное большинство голосов, он потерпел самую плачевную неудачу в Париже и во всех больших городах, где население, более развитое умственно, начинало усматривать вырытую скандальным правлением империи под их ногами бездну, которая грозила поглотить в одно и то же время благосостояние Франции и ее перевес в Европе.
— Гораздо хуже, — сказал Фрэнк, впрочем, без тени упрека. Обвинения были бессмысленны: что бы ни случилось в 1937 году, положение экспедиции было отчаянным. Том Хофман — главный специалист проекта — был мертв, он сломал шею во время первого удара «Оберона» о воду. Сам хронолет оказался на земле, и было неизвестно, какие он получил повреждения и сможет ли снова подняться в воздух. Кроме того, обитатели этой исторической эпохи засекли место посадки «Оберона», и они, увы, были вполне цивилизованными людьми, а не троглодитами, способными зафиксировать появление хронолета лишь в расплывчатых легендах и таинственных наскальных рисунках.
Все люди со смыслом, а их везде находится немалый процент, понимали, что императору для утверждения на троне своей династии оставалось одно средство — победоносная война против сильной державы.
Да, это последнее обстоятельство было, пожалуй, хуже всего. Конец двадцатого столетия всегда считался самым опасным периодом человеческой истории.
Войдя во вкус ужасающей резни и успехов неполитичных военных действий в Италии, преемник брюмерского героя, которому подражал во всем, твердо решился прибегнуть к оружию. В его одностороннем уме, уже расслабленном и чахлом, одно упорство и гордость сохранились во всей силе. Словом, император Наполеон жаждал войны во что бы ни стало. Только предлог ему был нужен. Пруссия позаботилась ему доставить.
— Они напуганы, но они вернутся. — Фрэнк подобрался поближе к пульту управления, чтобы взглянуть на экраны. — Как наши дела?
Со времени войн первой империи и жестокого поражения под Иеною пруссаки питали к французам неумолимую ненависть и втайне готовили блистательную месть.
— Тебе какую новость сначала, хорошую или?.. — Мец осекся, перехватив напряженный взгляд Фрэнка. — Извини. Я проверяю всю систему, вплоть до главной силовой установки. Она по-прежнему в аварийном состоянии, но ИИ сумел найти, в чем там дело. Повреждена главная энергетическая шина, придется заменить с полдюжины распределительных ячеек. Я перепрограммировал несколько ремонтных устройств на ликвидацию последствий аварии; они уже работают, так что через час или около того все должно быть готово. Резервные системы, однако, в полном порядке, так что…
Сознавая себя не в силах открыто напасть на неприятеля, они тщательно с кошачьим терпением скрывали свою вражду, не переставая работать исподтишка над замышляемыми кознями.
Фрэнк нетерпеливо постучал пальцем по пульту, и Мец вернулся к главному.
С каждым днем они усиливали свою власть; то поглощали одно за другим маленькие владения; то отнимали у Дании часть ее земель, чтоб иметь гавани и создать себе флот; то ласкали Австрию, чтобы вернее задушить ее, и успевали в этом благодаря явной неспособности нашей дипломатии; то грабили Гановер; то попирали ногами Германский Союз и во имя германского единства, о котором в сущности нимало не заботились, создавали себе самую громадную феодальную державу, какую видел девятнадцатый век. Наконец, они уже стали с худо скрываемым нетерпением ждать только последней ошибки того, кто недостоин был держать в своих руках судьбу Франции, чтоб напасть на нее, схватиться грудь с грудью, уничтожить ее единство и на развалинах воздвигнуть германскую империю.
Целый год Испания требовала у Европы короля, но та не отзывалась. Пруссия предложила одного из Гогенцолернов.
— Гондолы негатронов целы, и отремонтировать главный движитель будет довольно просто; правда, решетка модулятора затоплена, но она начнет нормально функционировать минимум через шестьдесят секунд после того, как мы поднимемся в воздух.
Некоторые, быть может, не знают, что Гогенцолерн, о котором шла речь, не принадлежал ни с какой стороны к царствующему в Пруссии роду и что он, напротив, был близкий родственник Бонапартам.
— Слало быть, мы можем выбраться отсюда, верно?
Эти семейные соображения, которые не лишены важности с династической точки зрения, однако не тронули императора Наполеона; он жаждал войны, повторяем, и всякий повод для него был хорош.
Мец не ответил.
Пруссия, выставив ловушку, сумела искусно воспользоваться глупостью мнимого Кесаря. Она так ловко вела свои подкопы, что хотя и способствовала войне изо всех сил, однако успела заставить противника объявить ее и тем привлечь всю Европу на свою сторону; Франция так и осталась отчужденною от всех.
В страшном волнении находились Эльзас и Лотарингия, которые первые должны были пострадать от неприятеля, если, как это легко было предвидеть, вспыхнет война между двумя великими державами. К волнению примешивался и страх, потому что вера в империю совершенно исчезла; далеко уже было то время, когда одно слово властителя Франции привлекало на его сторону общественное мнение и возбуждало всеобщий энтузиазм.
— Ну же, говори, — поторопил его Фрэнк. — Можем или не можем? Что нам мешает?
Между 1859 и 1870 годами легла бездна. Франция открыла глаза; она хладнокровно обсуждала положение дел и пришла в ужас; она чувствовала себя обессиленною именно тем, кто приносил клятву сделать ее великою и счастливою, а между тем недостойно изменил всем клятвам.
— Два обстоятельства. О первом ты уже знаешь — силовая установка дает лишь пятнадцать процентов нормальной мощности: этого едва хватает, чтобы поддерживать работу искусственного интеллекта и маскировочный режим. Я поставил ядерные синтез-батареи на полную перезарядку; к счастью, необходимый нам водород мы можем выделить из воды… — Он улыбнулся. — В этом смысле посадка в озеро имеет свои преимущества. По расчетам ИИ, мы сможем подняться в воздух часов через шесть, если все пойдет нормально. Даже раньше, если будем экономить внутренние энергетические резервы.
Великодушный Эльзас, этот верный страж французских Фермонил, как будто предчувствовал, что его коварно выдадут неприятелю и, в его доблестном населении дрогнула струна геройского патриотизма. Если ему и суждено пасть, то он, по крайней мере, подобно древним жертвам, ляжет костьми с улыбкою на губах, исполнив свой долг.
В портерных, на площадях, в домах — везде обсуждали политические известия. Везде жали друг другу руки, говоря:
— Ты имеешь в виду выход на низкую орбиту и открытие переходного тоннеля? — спросил Фрэнк, и Мец кивнул, но его лицо оставалось мрачным. Фрэнку даже показалось, что пилот внутренне напрягся, стараясь держать свои чувства в узде.
— Умрем, но не сдадимся. Разве мы не передовые стражи отечества?
— А что это за второе обстоятельство, о котором ты говорил?
К этому общему воодушевлению уже примешивалось не одно частное горе. Много семейств поражено было тяжелыми утратами.
Все военные, находившиеся в отпуске или в резерве, внезапно призваны были к своим частям и направлены к корпусу, к которому причислялись. В городах, местечках, селениях и до самых маленьких деревушек пронесся слух, что вызовут подвижную гвардию, как это уже было в Сенском департаменте.
Мец вздохнул.
Разумеется, везде царствовала грусть.
— Мы не знаем, когда мы. Где — более или менее известно. ИИ рассчитал наши координаты незадолго до падения. Мы находимся в Теннесси, на плато Камберленд, в озере Сентерхилл… точные данные о широте и долготе хранятся в банке памяти бортовой навигационной системы. И, судя по тому, что мы до сих пор видели, это конец двадцатого столетия, скорее, даже 90-е годы. Но вот точнее…
Война, это магическое слово, которое обыкновенно вызывало такой энтузиазм в французах, теперь напротив леденило ужасом и граждан, и солдат. Самые храбрые не сочувствовали войне, не видя в ней ни малейшей необходимости или пользы, тогда как при настоящем положении Франция могла только пострадать и ничего не выиграть.
Семейство Гартман было глубоко огорчено. Брат Гартмана командовал бригадою императорской гвардии. Два сына этого генерал находились при нем ординарцами. Мишель Гартман, как уже сказано, только что получил приказ немедленно явиться в полк. Оставался один Люсьен, да и тот по своим годам входил в состав подвижной милиции и мог в скором времени быть призван к оружию.
— То есть, какой сейчас год?..
Спокойствие и мирное счастье этого патриархально-дружного семейства сменились унынием и жгучею тоскою, еще усиленною мрачными предчувствиями. Последние два-три дня перед отъездом Мишеля прошли в слезах.
— …я не знаю. — Мец покачал головой. — В этом-то и заключается самая главная проблема. Основной приемник телеметрической информации не работает, так что мы не можем задействовать внешние источники. Даже сейчас мы не можем подключиться к местным информационным сетям. Я мог бы попытаться сделать это до аварии, но у меня не было такой возможности…
Несмотря на твердость духа и патриотическое самоотвержение, Гартман едва сдерживал горе, которое переполняло его сердце; он тщетно силился обманывать самого себя, проводя целые дни в ратуше, где муниципальный совет находился в постоянном заседании для принятия надлежащих мер, чтоб городом не овладели врасплох, и когда объявлена будет война, граждане могли оказать сопротивление.
Люсьен не отходил от брата. Обычная молодому человеку беспечность сменилась сильнейшим беспокойством. Это уже не был тот беззаботный юноша, с которым мы познакомили читателя. Грусть наполняла теперь молодое сердце, где прежде царствовала одна радость, и веселая пирушка в Робертсау стояла выше всего. Печаль родных отразилась в нем; легкомысленный и миролюбивый студент вдруг замечтал о боях и сражениях.
— Понимаю…
Не было сердца, которое не откликнулось бы на призыв отчества, и студенты уже глухо волновались, придумывая, как бы и им в минуту грозившей опасности иметь свою долю в опасностях или, вернее, в славе.
В критических обстоятельствах Мец действовал практически безупречно. Он сделал все, что было в его силах, чтобы спасти экипаж и благополучно посадить хронолет на землю. Увы, без точной даты бортовой ИИ «Оберона» не мог правильно рассчитать траекторию возврата к воронке тоннеля; приближенные данные тоже не годились — ИИ должен был знать предельно точно, где и когда находится хронолет. Пространственные координаты были вычислены им без труда, но временные оставались неизвестны, и, следовательно, в алгоритме четырехмерного перехода недоставало самой важной компоненты.
В Страсбурге существовало два совершенно противных направления мыслей; люди рассудительные хладнокровно обсуждали положение дел и предвидели поражение; молодые люди, не зная ничего, рассчитывали на победу и отвечали на вопли стариков криками восторга и радостными песнями. Страсбургская молодежь призывала всеми силами души начало борьбы, исход которой, по ее мнению, только мог покрыть Францию славой.
Люсьена опечаливала грусть близких и дорогих ему существ: матери, сестры, отца, бабки; но стоило ему выйти из дома, как, окруженный товарищами, студентами училищ прав и медицины, он уже составлял с ними планы кампании и от души присоединялся к их восторженным крикам ура и проклятиям, которыми они наделяли Пруссию за ее честолюбие и завоевательные притязания. Мишель улыбался юношеской восторженности брата. Он знал настоящее положение дел, но ничего не говорил, чтоб не усилить возрастающей озабоченности отца и горя матери и сестры, еще более жгучего, так как оно было безмолвно и сосредоточенно.
— Извини, Фрэнк, — проговорил Мец, и в голосе пилота впервые не прозвучало ноток самоуверенности. — Мне очень хотелось бы порадовать тебя лучшими новостями, но…
Словом, Эльзас не вполне закрывал глаза на вероятный исход борьбы, однако принимал ее, если не восторженно, то, по крайней мере, с хладнокровной решимостью. Эльзасцам сильно надоели хвастливые выходки и презрительная надменность народа, с которым они то и дело приходили в столкновение вследствие близкого соседства, и не без тайного удовольствия видели они приближение той минуты, когда им, наконец, будет дозволено проучить задиристых соседей-фанфаронов, дерзость которых они переносили с трудом.
— Как ты думаешь, что могло вызвать этот парадокс, эту аномалию? — спросил Фрэнк.
Приближалась минута отъезда. Мишель отправлялся на следующее утро с пятичасовым поездом. Гартман созвал для прощального обеда родственников и коротких друзей, да нескольких товарищей Люсьена и Мишеля.
— Леа пытается это выяснить. Если хочешь, попробуй ей помочь. — С этими словами пилот снова повернулся к пульту управления и не поднимал головы до тех пор, пока Фрэнк не покинул командную рубку.
Двадцать восемь человек сидело вокруг стола, заставленного сытными кушаньями; обед вообще имел характер пантагрюэлевских пиров, тайну которых, по-видимому, сохранил один Эльзас. Жители его много едят и пьют, как это свойственно всем сильным и живым натурам, но к чести их надо отнести, что они редко доходят до пьянства.
Фрэнк нашел Леа в библиотеке. Она просматривала кадры, запечатленные «наблюдателями» на борту «Гинденбурга». Как и Фрэнк, Леа потратила несколько минут на то, чтобы смыть нанокожу, и теперь снова выглядела так, как обычно. Длинные черные волосы Леа были собраны в тугой конский хвост, падавший на широкие плечи. Стоя у консоли счетно-решающего устройства, она даже не обернулась, когда Фрэнк вошел в аппаратную.
Хозяин исполнял свою обязанность с пленительной любезностью и с истинным радушием; но все усилия его оставались тщетны. Гости ели мало. Обстоятельства были так невеселы, причина собрания так грустна, что, разумеется, все находились под тяжелым впечатлением.
— Есть что-нибудь интересное? — спросил он.
Даже слуги и те исполняли свою обязанность с безучастною и машинальною покорностью. Можно было прочесть на их лицах, что они в душе разделяли общее настроение духа.
— Да, пожалуй, — откликнулась Леа. — Кажется, я нашла точку дивергенции.
Десерт только что поставили на стол, когда старшая из служанок, кормилица Гартмана, которая имела только надзор над остальными слугами, а сама, по старости лет, уже не исполняла никакой обязанности, подошла к хозяину дома и сказала ему несколько слов на ухо.
— Пусть войдут, — ответил Гартман вслух с улыбкой, которой старался придать выражение веселое.
Фрэнк оперся на консоль, и Леа набрала на клавиатуре команду.
Дверь столовой отворилась, и вошло пять человек, одетых просто, но чрезвычайно опрятно. Им могло быть от тридцати пяти до сорока пяти лет. Черты их, довольно резкие, носили отпечаток энергии. Это явились работники с фабрики.
— Материала было слишком много, поэтому я сосредоточилась на последних трех часах перед посадкой. «Гинденбург» был бы над Лейкхэрстом уже часа в четыре, но ему пришлось долго маневрировать из-за порывистого ветра и высоких кучевых облаков.
— Здравствуйте, дети мои, — обратился к ним хозяин, протягивая каждому руку. — Доротея, дайте стулья этим честным малым. Садитесь возле меня и выпейте по стакану доброго французского вина.
— Очень охотно, — ответил старший, уже десять лет служивший помощником мастера на фабрике.
— Да-да, я помню.
— Меня не удивляет, что вы пришли; я вас ожидал сегодня.
— Мы так и думали. Разве могли вы предположить, чтобы мы отпустили старшего сына дома, не пожелав ему доброго пути? Не правда ли, господин Мишель, вы знали, что мы явимся к вам на прощанье?
— Мы долго летели на юг вдоль побережья Нью-Джерси, чтобы обойти грозовой фронт. Согласно историческим записям, через полтора часа такого полета капитан Прусс получил с аэродрома телеграмму, в которой говорилось, что погодные условия остаются неблагоприятными и ему следует подождать с посадкой. Капитан Прусс ответил, что он не подойдет к Лейкхэрсту, пока ему не дадут с земли разрешение. Эта телеграмма была отправлена в 17 часов 35 минут по местному времени. А теперь — смотри…
— Не только знал, но и желал вас видеть. Мне было бы грустно уехать, не пожав вам руки.
Леа нажала на клавиатуре кнопку «воспроизведение», и на настенном экране появилось изображение просторных внутренних помещений «Гинденбурга». Фрэнк сразу понял, с какой камеры производилась съемка: на экране был металлический мостик под отсеком № 4, где они установили «наблюдатель» во время экскурсии по кораблю. Цифры в нижнем углу экрана показывали 06.05.1937/17:41:29, когда на мостках появилась одинокая фигура в мешковатой одежде. У подножия ведущего наверх трапа человек ненадолго задержался, чтобы оглядеться по сторонам, и на мгновение его лицо попало в поле зрения камеры. Это был Эрик Шпель — матрос воздушного судна, заложивший в газовом отсеке бомбу.
— О! Вы, кажется, не со вчерашнего дня нас знаете; вот мы к вам и явились, — молвил подмастерье. — Итак, — продолжал он, обращаясь к Гартману, — с вашего позволения, сударь, я скажу, что мы очень опечалены на фабрике отъездом господина Мишеля. Вчера по окончании работ мы собрались и решили с общего согласия, что пятеро из нас пойдут сегодня в Страсбург проститься с вами, господин поручик, от имени всех и передать вам наши пожелания успеха во время кампании, чтоб вы вскоре вернулись к нам с густыми эполетами. На нас пятерых и пал жребий исполнить поручение товарищей. В три часа мы пришли к старшему управляющему, господину Поблеско, который заменяет вашего батюшку в его отсутствие, отпросились у него, и вот мы тут.
— Спасибо, Людвиг, спасибо, добрый друг, — ответил Мишель. — Скажите вашим товарищам, что я глубоко тронут чувствами, которые вы мне выразили от их имени и от своего. Вынужденный к временной разлуке с теми, кого люблю, я ценю ваше сочувствие. Пожелания ваши, я уверен, принесут мне счастье, и я вернусь вскоре если не с густыми эполетами, то, по крайней мере, очень счастливый тем, что нахожусь опять посреди вас.
Шпель поднялся по трапу наверх и пропал из вида.
— С вашего позволения, господин Мишель, если объявлена будет война, как говорят, уже вы задайте добрую трепку этим пруссакам. Они стоят того.
— Он отсутствовал примерно шесть минут, — сказала Леа, нажимая кнопки на клавиатуре, чтобы пропустить эту часть записи. — Смотри.
— Постараюсь, — ответил Мишель, смеясь.
В 17 часов 47 минут Шпель снова появился на трапе. Спустившись на мостки, он еще раз огляделся по сторонам и, удостоверившись, что его никто не видел, пошел по направлению к носу дирижабля.
— О! Я полагаюсь на вас. Если же они пожалуют сюда, будьте спокойны, они найдут, с кем переведаться; эти толстые швабы, мы их посадим на их каски с острыми верхушками.
— Я просмотрела запись с этой камеры до самого конца, — проговорила Леа. — Я видела все, что происходило у отсека № 4 до посадки и после посадки. Эрик Шпель больше не возвращался.
Немного рискованная острота старого подмастерья вызвала улыбку на всех лицах. Грустно начавшийся обед был кончен со смехом, с шутками и обильными возлияниями, в которых Людвиг и его товарищи приняли значительное участие, прежде чем вернулись на фабрику, слегка выписывая мыслете и весело распевая старые застольные песни.
— Будь я проклят, если он не приходил сюда, чтобы переставить таймер!
Часам к десяти вечера гости разошлись. Мишель простился с отцом и с матерью, и, сказав несколько слов сестре, вышел с Люсьеном пройтись по городу.
— Верно, Фрэнк. Да, он перевел время. И сделал это вскоре после того, как капитан Прусс во второй раз отложил посадку.
Гартман и жена его, которые в присутствии дорогого сына имели твердость сдерживать свое горе, тотчас ушли к себе, чтобы без свидетелей дать волю душившим их слезам.
— Но почему он не сделал этого раньше? — Фрэнк задумчиво потер подбородок. Ощущать под пальцами свою собственную плоть, а не опостылевшую нанокожу было приятно. — Почему он так неожиданно передумал?
Молодые люди гуляли недолго. Они скоро вернулись домой и распростились. Мишель сократил прощание под предлогом, что надо еще уложить чемодан; Люсьен пошел лечь и не замедлил заснуть со свойственной молодости беззаботностью, которую никакое событие, как важно бы ни было оно, потревожить не может.
Леа негромко вздохнула.
Когда же Мишель удостоверился, что все в доме спят, он вышел из своей комнаты со свечою в руке, прошел коридор и, дойдя до двери, смежной со спальней родителей, остановился и слегка постучал два раза.
— Может быть, твоя догадка верна. Возможно, Эрик действительно вспомнил женщину, с которой он столкнулся за день до того на этом самом месте. — Леа показала на пустые мостки. — Он подумал и решил, что не может взять на себя ответственность за ее смерть. Поэтому он вернулся назад и перевел стрелки таким образом, чтобы взрывное устройство сработало не раньше восьми часов вечера. Он был уверен, что к этому времени «Гинденбург» успеет благополучно пришвартоваться, и все пассажиры сойдут.
Дверь немедленно отворилась и сестра его появилась на пороге.
Фрэнку хотелось успокоить ее, сказать, что она напрасно обвиняет в случившемся себя. Материал, заснятый миниатюрными камерами, не мог служить неопровержимым доказательством вины Леа — он был убежден в этом. Фрэнк просто не мог поверить, что история изменилась только потому, что они двое оказались на борту «Гинденбурга».
— Входи, Мишель, — сказала она, — я ждала тебя с нетерпением.
— Ты хочешь сказать, что мы с тобой создали альтернативную темпоральную линию?
Молодой человек вошел, тщательно затворил за собою дверь, задул свою свечу, теперь не нужную, и сел на кресло возле сестры.
— Да. Дирижабль в конечном итоге все равно был уничтожен, но на этот раз движение Сопротивления сумело извлечь выгоду из того, что сделал Шпель.
— Как я тебе благодарна, Мишель, что ты мне уделяешь свое последнее посещение и последние минуты перед отъездом! Ты не можешь представить себе, как я признательна за такое предпочтение с твоей стороны.
— Мы слышали это по радио. Но какое значение это может иметь?
— Полно, так ли, сестрица, и не другая ли у тебя мысль на уме? — улыбаясь, возразил Мишель.
— Какую же другую мысль могу я иметь?
— Это вопрос… — Леа печально побарабанила пальцами по консоли. — Давай примем в качестве исходной предпосылки, что Шпель добился того, чего хотел. «Гинденбург» был символом могущества нацистов, и его уничтожение могло послужить сигналом к началу массовой оппозиционной кампании, которая, в конце концов, привела к тому, что Гитлер был отстранен от власти. Не исключено также, что удалось одно из многочисленных покушений на диктатора…
— Как знать! Кто может льстить себя убеждением, что читает в сердце девушки? Самая невинная и прямодушная имеет тайны, которые часто скрывает от непосвященных и даже иногда силится скрыть от самой себя.
— Не слишком ли много предположений? — перебил Фрэнк.
— Что ты хочешь этим сказать, брат?
— Ничего более, кроме того, что сказал.
— Возможно, но… — Леа немного поколебалась. — Есть еще одно… Это очень незначительная деталь, но все же…
— Признаюсь, я тебя не понимаю.
— Будто бы? Ну, Лания, сознайся откровенно, разве я не подстрекнул твоего любопытства, когда сказал тебе сегодня по уходе гостей, что мне надо поговорить с тобою о важном деле, которое должно остаться между нами?
— Давай выкладывай.
— Однако…
Леа повернулась к клавиатуре и набрала еще несколько команд.
— Без изворотов, пожалуйста! Ответь мне откровенно, сестра.
— Да ведь я же не была бы женщиною, если б не чувствовала любопытства.
— Помнишь те самолеты, которые преследовали нас после того, как «Оберон» вошел в земную атмосферу? Они вели переговоры по радио…
— То есть, что твоя головка заработала, стараясь угадать, что бы я мог тебе сказать.
— Правда, Мишель, я не вижу причины скрывать этого.
Фрэнк удивленно приподнял брови, но промолчал.
— И ты, пожалуй, угадала? — прибавил он, плутовски улыбаясь.
— Я просмотрела аудио-, видеозаписи, которые сделал наш внешний полетный регистратор, потом ввела данные в библиотечную систему и заставила ее проследить исторические источники. Вот что я получила…
— Ну, уж этого-то нет! — с живостью вскричала она, вспыхнув как маков цвет. — Клянусь, что я не подозреваю!
— Берегись, сестренка! — шутливо погрозил он ей пальцем.
Два самолета появились на настенном экране в виде двух точек, оставляющих за собой длинный инверсионный след. (Фрэнк сразу обратил внимание, что в нижней части экрана не было цифр, обозначающих дату.) Когда точки приблизились к камере, в динамиках зазвучал голос пилота, перебиваемый громкими всплесками статических разрядов:
— Зачем ты меня так мучишь? — вскричала она с движением досады.
«Росомаха-Один — Сьюэртской Башне, подтверждаем наличие воздушной цели в квадрате…»
— Вот тебе на, теперь! Я ее мучу, а еще ничего не говорил!
— Ну да, потому и мучишь, что ничего не сказал. Говори скорее, зачем ты пришел?
Леа остановила воспроизведение и несколько раз нажала пальцем на сенсорную панель. Когда над ближайшим из двух самолетов появился небольшой прямоугольник, она увеличила изображение в несколько сот раз. На экране открылось прямоугольное окно-вставка, в котором во всех подробностях был показан преследовавший «Оберон» истребитель.
— Ты в самом деле не угадываешь?
— Нет, нет, тысячу раз нет! — ответила она, краснея все сильнее и сильнее.
Еще несколько нажатий, и рядом с фотографией появилось схематическое комбинированное изображение.
— Если так, то я должен тебе во всем сознаться. Я пришел…
Она наклонилась к нему с напряженным вниманием.
— Ты уже заинтересовалась?
— Справочно-библиотечная система уверенно опознала этот летательный аппарат как «Игл» Ф-15Ц, — продолжала Леа. — Этот одноместный истребитель-перехватчик состоял на вооружении Военно-воздушных сил США с конца семидесятых вплоть до начала девяностых годов, когда его заменила более совершенная двухместная модификация Ф-15Е. Мы знаем, что нас преследовали именно Ф-15Ц, потому что из кабины истребителя, пролетевшего сквозь рабочее поле негатрона, катапультировался только один пилот.
— Ах! Ты несносен, Мишель. Не знаю, право, что с тобою сегодня, — заключила она и вдруг откинулась назад, пленительно надув губки.
— Ну и что?
— Однако, ведь это не так легко, Лания! Если б еще ты мне немного помогла…
— Из радиопереговоров пилотов я узнала, что их наземная база называется Сьюэртская Башня. Я проверила эти данные по библиотеке и выяснила, что база ВВС США в Сьюэрте была ликвидирована в конце шестидесятых. Ее вообще не должно существовать, не говоря уже о том, что на ней не могут быть размещены самолеты, принятые на вооружение десять лет спустя.
— Как же мне помочь, злой ты этакий, когда я ничего не знаю?
— Скажи, пожалуйста, как странно наше положение! Ты ничего не знаешь и я ничего, а между тем мы оба хотели бы знать.
Фрэнк долго и пристально рассматривал изображение на экране.
— О, Господи! — пробормотала она и с досадою стала кусать свои розовые ноготки.
— Престранно, право, — повторил он как бы сам с собой, — именно то же говорил мне бедный Ивон, обнимая меня, когда прощался.
— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Ты меня убедила. Значит, мы находимся на альтернативной мировой линии.
— Что ты там бормочешь о господине Кердреле?
— Вот как! Ивона мы теперь уже величаем господином Кердрелем!
— На альтернативной мировой линии, которую мы сами непреднамеренно создали, — поправила его Леа. — И когда мы попытались вернуться из 1937 года в наше собственное время, то наткнулись на разрыв пространства-времени… на расходящуюся петлю замкнутого времяподобного цикла. Нам еще повезло, что нас не уничтожило на месте. Вместо этого нас выбросило сюда…