– Мне было неловко, – ответила Фрэнсис, – что я никак не соберусь послушать твои пластинки. Я решила, как только послушаю, сразу к тебе зайду, и вот наконец на прошлой неделе разложила их на полу в гостиной, но зазвонил телефон, а потом я готовила ужин и начисто о них забыла. А когда вернулась включить свет, не заметила их на полу.

Я рассмеялся.

— Баскас? Кто это?

В голосе ее сквозило легкое раздражение, точно пластинки сами виноваты.

— Боже мой, да я сейчас вытащу болт и обоссу тебя…

— Неважно. Это долгая история. Постарайся хорошенько выспаться, чтобы утром встать здоровой. Встретимся в бухте в четыре часа, хорошо?

— Нет, — сказал он, — меня интересуют ваши слова, а не ваша моча.

– Я уже позвонила в музыкальный магазин, – продолжала она. – Они найдут замену. Я наступила только на две пластинки, но одна из них, как выяснилось, очень редкая.

Ну вот, он совершенно правильно поставил меня на место, и я почувствовал к нему симпатию. В конце концов я облачился в соответствующую случаю одежду, и Белфорд помог мне спуститься по лестнице. Внизу были Хемингуэй с женой.

— Хорошо, — покорно ответила Сюзанна и печально посмотрела на меня, желая запомнить каждую черточку моего лица, словно не надеялась больше увидеть меня.

Рассу показалось, будто она наступила ему на сердце.

— Господи, да у вас ужасный вид! — сказал Хемингуэй.

Я быстро нагнулся и поцеловал ее. Я торопился поскорее уйти, раздираемый жалостью, любовью и недобрыми предчувствиями.

– Не надо, не ищи, – выдавил он. – Это всего лишь вещи.

— Извини за вчерашнее, Эрни. Я не знал, что она твоя жена…

Открыв окно, я выбрался на пожарную лестницу. Прежде чем закрыть его, я бросил прощальный взгляд на мою Сюзанну. Она снова приподнялась на постели и попыталась сесть. Ее лицо, обращенное ко мне, было залито слезами.

– Нет, я обязательно найду.

— Забудьте, — сказал он, — как насчет чашечки кофе?

– Как хочешь.

— Отлично, — сказал я. — Не повредит.

– Что я говорила? Ты меня ненавидишь.

— Съедите что-нибудь?

– Нет, но… видимо, я тебя не так понял. Мне казалось, мы с тобой собирались… я думал, что могу помочь тебе в твоем эксперименте.

— Благодарю. Я не ем.

Глава 19

– Я помню. Я должна была дать тебе ответ.

Мы сели и молча выпили кофе. Потом Хемингуэй что-то сказал. Не помню, что именно. Кажется, что-то о Джеймсе Джойсе.

Какое-то время я стоял, не пересекая линию круга. Дождь хлестал мне в спину, глухо рокотало беспокойное море в Бухте Морских Звезд.

– Ничего страшного. Перри взялся за ум, я не стану его наказывать.

— Черт возьми! — сказал его жена. — Ты можешь когда-нибудь заткнуться?

– Но я раздавила твои пластинки. И меньшее, что я могу сделать, – дать тебе ответ.

Я смотрел на туманные очертания большого дерева и поваленный молнией ствол, а также на белевшие камни развалин и вспоминал все, что здесь произошло. Я терзался мыслью, что совершаю ошибку, оставляя Сюзанну даже на несколько часов. Но тут же убеждал себя, что наше существование здесь было бы сущим адом, ибо зависело бы отныне от ошибки инспектора Баскаса при опознании трупа, найденного в моей машине, и от вечного страха, что Картер, напившись, расскажет бармену, как Мэйн убил Меллорза…

— Послушайте, Хэнк, — сказал Белфорд, — нам пора. Еще долго ехать.

– Как хочешь.

Наконец я принял решение и пересек черту. В то же мгновение что-то произошло, какой-то щелчок или сдвиг, давший понять, что я снова у себя дома. Мне предстоял долгий путь, но ночь была тихой. Я бодро одолел утесы и вышел на дорогу, ведущую в Фалькомб. Луна низко висела над заливом, и ее свет был добрым спутником, не покидавшим меня в ночной тишине.

— Пошли, — сказал я.

– Я должна признаться тебе еще кое в чем. Я уже попробовала, одна. Не могу сказать, что для меня это стало откровением. Скорее у меня было такое ощущение, будто начался насморк, но через час прошел.

Мы встали и направились к машине. Я пожал руку Хемингуэю.

Расс отвернулся, чтобы скрыть разочарование.

И вот я уже у двери и нажимаю на звонок. Я слышал, как его звук разносился в глубине комнат. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что неприлично звонить так поздно в дверь малознакомой девушки, которая к тому же давно уже спит. Но дверь открылась почти мгновенно. Это должно было удивить меня, но не удивило. Я понимал, что это означало: Марианна ждала меня.

– Я хочу попробовать еще раз. – Она коснулась его руки. – Я… у меня сейчас куча дел. Но давай все равно выберем время. Ладно?

— Я провожу вас до машины, — сказал он.

– По-моему, ты и без меня прекрасно справишься.

Не вымолвив ни слова, она открыла дверь широким и решительным жестом, который должен был предупредить меня — она знает, что в том, другом мире, я нашел то, что искал и во что она не верила.

Белфорд и X. направились к выходу. Я повернулся к ней.

– Нет, давай вместе. Вдвоем. Если, конечно, ты не хочешь позвать Китти.

— До свиданья, — сказал я.

Марианна провела меня в гостиную, жестом пригласила сесть и принесла виски с содовой. Двигалась она как-то тяжело и неохотно, словно устала от осознания того, что я всего лишь использую ее. Пока я пил, она подошла, положила мне руку на плечо и слегка сжала его.

– Я не хочу звать Китти.

— До свиданья, — сказала она, а потом поцеловала меня. Так меня еще никогда не целовали. Она попросту сдалась, отдала себя целиком. Мне еще никто так не отдавался.

Потом Марианна вышла, и я услышал звук льющейся воды в ванной. Наконец она снова появилась с махровым огненно-красным халатом в руках. Я не выдержал и улыбнулся, улыбнулась и она и положила халат возле меня.

– Будет весело, – сказала Фрэнсис.

Потом я вышел из дома. Мы с Хемингуэем еще раз пожали друг другу руки. Потом мы поехали, а он вернулся в дом к жене…

— Увидимся утром, Джон, — наконец нарушила она обет молчания и вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Я стал снимать с себя мокрую и грязную одежду.

Ее воодушевление казалось натужным, а когда Расс вечером позвонил ей, сжимая в руке календарь, они мучительно долго выбирали удобную обоим дату, точно выполняли тягостную обязанность. Экспериментировать следовало в будни, пока дети Фрэнсис в школе, но ровно в те дни, когда она была свободна, Расс отправлял пастырские обязанности. В конце концов Расс, мучаясь дурным предчувствием, условился встретиться с Фрэнсис в Пепельную среду[39].

— Он преподает Литературу, — сказал Белфорд.

После ванны я с удовольствием вытерся большим согретым полотенцем, которое она приготовила для меня, и облачился в халат. Налив виски, я растянулся на мягком диване. Поудобней располагаясь и закутываясь плотнее в халат, я нащупал что-то в кармане и вытащил чек из магазина, датированный сегодняшним числом.

— Ага, — сказал я. Меня страшно тошнило.

Дни ожидания несли предвкушение пепла. Надежда, что Клем передумает бросать университет, пошла прахом еще в Рождество, когда сын позвонил и сообщил, что не поехал в Эрбану к девушке. Он уехал в Новый Орлеан, решив, что лучше встречать Рождество в одиночестве, в дрянном гостиничном номере, чем с семьей. Расс сознавал, что это его вина, хотел написать Клему, извиниться, попытаться наладить отношения, но не знал адреса. В январе Клем время от времени звонил домой, спрашивал Мэрион, не пришло ли письмо от призывной комиссии. В феврале сообщил, что позвонил в призывную комиссию и выяснил, что призывать его не планируют. Рассу бы встретить это известие с тем же облегчением, с каким восприняла его Мэрион, но он обиделся, что ему сообщила об этом Бекки, обиделся, что Клем так и не сказал им свой почтовый адрес, обиделся, что сын не планирует возвращаться домой. Бекки говорила, он работает в KFC.

* * *

— Не знаю, как я буду читать. Что за идиот устраивает поэтические чтения днем!

Мы закончили завтрак почти одновременно, и воцарилось неловкое молчание. Марианна налила мне еще чашку кофе.

— В это время вас может послушать большая часть студентов.

Редкий проблеск света в жизни Расса – что Бекки, вопреки ожиданиям, пришла к вере и поделилась с братьями наследством – померк, когда она перестала ходить на службы в Первую реформатскую. Предложение Расса поступить в конфирмационную школу она с презрением отвергла: выяснилось, что Бекки и Таннер Эванс посещают другие церкви Нью-Проспекта, выбирая свою. Расс спросил почему, и Бекки ответила, что проповеди Дуайта Хефле ее не вдохновляют.

— Через минуту я уйду на работу, — заявила она. — На этой неделе я работаю в субботу и воскресенье.

Пока мы ехали, я понял, что спасения ждать неоткуда. Вечно приходится что-то делать, иначе о тебе попросту забудут. Факт весьма неприятный, но я принял его к сведению и начал обдумывать возможные пути спасения.

– Он в Бога-то верит? – спросила она. – Это же все равно что слушать Рода Маккьюэна[40].

— Боюсь, когда ты вернешься, меня уже здесь не будет. Мне нужно встретиться со Страттоном, а после этого решить массу других проблем.

— Похоже, вам и вправду придется туго, — сказал Белфорд.

Расс и сам сомневался, верит ли Дуайт в Бога, но ответил Бекки, что он, Расс, верит.

— Останови где-нибудь. Купим бутылку виски.

— Не лучше ли будет, если ты позвонишь доктору Страттону и пригласишь его сюда, Джон? Я хочу сказать, пока ты все еще… — Ясно, она хотела сказать «все еще в бегах». Но вместо этого вдруг добавила: — Знаешь, я ему уже звонила, когда ты спал. — Она умолкла в нерешительности. — Он рассказал мне все. Ты говорил правду. Прости меня.

– Тогда, – сказала Бекки, – может, тебе следует чаще говорить о своих отношениях с Ним и меньше обсуждать вечерние новости.

Он подрулил к одной из странных с виду вашингтонских лавчонок. Я купил полпинты водки, чтобы прийти в себя, и пинту шотландского виски для публичных чтений. Белфорд сказал, что публика в следующем заведении весьма консервативная и для виски лучше раздобыть термос. Поэтому я купил термос.

— Что он тебе еще сказал?

На это Рассу было что возразить, но он догадался, что теология – лишь предлог, что она питает к нему неприязнь куда более личную и глубокую: Клему все-таки удалось настроить Бекки против отца. И, пожалуй, не без причины. Раковина ванной комнаты, в которую он теперь регулярно изливал семя, представляя себе Фрэнсис Котрелл и изгнав все помыслы о Боге, была в трех шагах от дочерней спальни.

По дороге мы остановились позавтракать. Славное заведеньице, только трусиков девчушки не демонстрировали.

— Что теперь уже неважно, если кто-то узнает об экспериментах.

Даже перспектива поехать в Аризону казалась туманной. Детей на весеннюю поездку записалось на три автобуса, два из них Расс собирался оставить у подножья Черной Месы, сам же думал поехать с третьей в школу Китсилли. Черная Меса находилась в центре Дине Бикейя. Нигде он сильнее не чувствовал связь с духовным миром навахо, как на разреженном воздухе плоскогорья, под меняющим сознание и пейзаж полуденным солнцем, под ночным небом, давящим тяжестью множества звезд. Первобытные условия Китсилли дадут Рассу возможность щегольнуть перед Фрэнсис умением с ними справляться, испытают ее тягу к новизне. И если Фрэнсис, в отличие от Мэрион, выкажет вкус к походным условиям, перед ними откроются безграничные возможности совместных приключений. Но когда Расс с превеликим трудом дозвонился до Кита Дьюроки, тот отрезал:

Боже мой, всюду были женщины, и больше половины из них вполне годились для ебли, но ничего нельзя было поделать — разве что смотреть на них. Кто выдумал эту страшную пытку? Правда, все они были похожи друг на друга: тут буграми жир выпирал, там не было жопы, — ни дать ни взять поле маковых цветов. Какой цветочек сорвать? Какой сорвет тебя? Это не имело значения, и поэтом}? все было так грустно. И когда подбирался букет, это тоже не помогало, никому и никогда это не помогало, кто бы ни утверждал обратное.

Я удивился этой странной новости.

– Не езди туда.

— Знаешь, я виделся с Сюзанной, — наконец признался я.

Белфорд заказал нам оладьи и по порции яичницы. Болтуньи.

– В Китсилли?

— Я так и думала.

Официантка. Я посмотрел на ее груди и бедра, губы и глаза. Бедняжка. Бедняжка, черт побери. Наверняка ее голову не обременяла ни одна мысль, кроме желания насиловать какого-нибудь бедного сукина сына до тех пор, пока у того не останется ни гроша…

– Не езди туда. Энергии нехорошие. Тебя там не ждут.

Марианна поднялась.

Мне удалось впихнуть в себя почти все оладьи, после чего мы вновь сели в машину.

– Ничего нового, – весело ответил Расс. – В сороковых меня там тоже не ждали. Помнишь, как ты отказался пожать мне руку?

— Я должна идти. Чувствуй себя как дома и, ради Бога, не пропадай, хорошо?

Белфорда занимали только предстоящие чтения. Целеустремленный молодой человек.

Расс ожидал, что Кит посмеется над воспоминанием, как бывало не раз, но Кит не засмеялся.

— Послушай, Марианна, я даже не знаю, как мне тебя благодарить…

— Тот малый, что в перерыве дважды отхлебнул из вашей бутылки…

– В Мэни-Фармс тебе будет безопаснее, – сказал он. – У нас там много работы. Жители месы злы на билагаана[41].

— Не надо, — быстро сказала она и направилась к двери.

— Ага. Он нарывался на неприятности.

– Что ж, я умею налаживать отношения. Давай я приеду, и решим, как быть.

Позднее я позвонил Страттону, и он приехал. Он сидел, не двигаясь, задумчиво глядя на меня, пока я рассказывал ему все, что произошло. Когда же, заканчивая, я сообщил о том, что попросил Сюзанну встретиться со мной в бухте в четыре пополудни, он внезапно прервал меня:

— Его все боятся. Он исключен из университета, но все еще там ошивается. Постоянно торчит под ЛСД. Он сумасшедший.

Помолчав, Кит ответил:

— Мне на это глубоко наплевать, Генри. Ты можешь увести у меня бабу, но виски мое не трожь.

— Здесь происходит что-то странное… Даже когда я пытался придерживаться логики твоих мыслей и поступков, я чувствовал, как происходили изменения. Казалось, матрицы… Я не уверен, что смогу объяснить тебе. Представь, что миры — это параллельные линии и каждая из них вращается вокруг другой, они как бы сходятся, вернее, скрещиваются в каких-то своих точках. Этим и объясняется такое большое число несчастных случаев и происшествий в последние дни. Историческое выравнивание, о котором мы говорили, ускоряется. — Страттон внимательно посмотрел на меня. — Ты моряк, Мэйн. Я вспомнил одно обиходное выражение из морского лексикона. Судьба драит палубы…

– Мы с тобой старые, Расс. Теперь все по-другому.

Мы остановились заправиться, потом поехали дальше. Я перелил виски в термос и теперь пытался заставить себя выпить водки.

— Но не все еще их покинули, — решительно возразил я. Этот человек пытался запугивать меня.

– Не такой я и старый, да и ты тоже.

— Подъезжаем, — сказал Белфорд, — вон университетские башни. Смотрите!

— Да, остались мы с тобой… И Сюзанна, но в другом мире.

– Нет, я старый. Недавно я видел свою смерть. Недалеко, на горе за моим домом.

Я посмотрел.

— Что это за мир? Прошлое, будущее? — спросил я.

– Не знаю, что тебе на это сказать, – ответил Расс, – но я рад, что мы с тобой увидимся снова.

— Господи помилуй! — сказал я.

— Сейчас эти определения не подходят. Все изменилось, Мэйн. Мы догнали будущее, а прошлое наступает нам на пятки. Миры сливаются. Наш эксперимент закончен, больше нечего искать.

Утром в Пепельную среду он оставил машину на парковке Первой реформатской, чтобы она не стояла подозрительно долго у дома Фрэнсис, и направился в гору по тротуарам, мокрым от таявших липких унылых снежинок. Было девять утра – час, более уместный для похода к врачу. Свежеокрашенный величественный особняк Фрэнсис напомнил ему о том, какую кучу денег ей выплатила “Дженерал Дайнемикс”; Расс позвонил, надеясь, что марихуана развеет снедавшее его дурное предчувствие.

При виде университетских башен я высунул голову в окошко и принялся блевать. Блевота растекалась, заляпав бок красной машины Белфорда. А он ехал дальше, целеустремленно. Ему почему-то казалось, что я смогу читать, что блевал я лишь в качестве шутки. Тошнота не проходила.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь послать меня в тот мир, где осталась Сюзанна?

– А вот и ты, – с этими словами Фрэнсис провела его на кухню, – я думала, не придешь.

— Извини, — с трудом вымолвил я.

— Возможно, в этом не будет необходимости, — он загадочно улыбнулся. — Не беспокойся, дружище.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Ничего страшного, — сказал он. — Уже почти полдень. У нас есть минут пять. Хорошо, что мы успели.

Пока Страттон так мрачно рассуждал о создавшейся ситуации, я разглядывал довольно скромную гостиную Марианны. Стены были окрашены в светло-кремовый цвет, кроме одной, напротив двери, оклеенной обоями с вертикальным рисунком, напоминающим бамбуковые заросли. Потолок был ярко-белым, на полу лежал светло-зеленый ковер.

– Надеюсь, мы не совершаем большую ошибку.

Мы поставили машину. Я схватил свою дорожную сумку, вышел и принялся блевать на стоянке. Белфорд потопал вперед.

В гостиной на противоположных стенах висели две картины: на одной был изображен косяк диких гусей в небе над лугом, залитым золотыми лучами заходящего солнца, на другой — морской пейзаж. Мебель была традиционной, как и все в этом доме. Я попытался представить себе, что означает конвергенция параллельных миров, о которой продолжал говорить Страттон, но не смог.

Фрэнсис была в коричневом вязаном платье с широким горлом и в толстых серых носках. Увидев ее в домашнем, а не в воскресных нарядах и не в мальчишеской одежде, в какой она по вторникам приходила на собрания кружка, Расс с сильной тревогой осознал ее реальность, осознал, что она самостоятельная женщина, чьи решения и мысли никак от него не зависят. Ему словно на миг показали, каково это – быть Фрэнсис в любой день и час, жить своей жизнью, и увиденное восхитило его, но и напугало. На кухонном столе их уже дожидалась пепельница и неуклюже свернутый косяк.

— Одну минутку, — сказал я.

Спустя какое-то время я все же прервал его:

– Ну что, начнем, – спросила Фрэнсис, – или будем обсуждать, пока до смерти не наскучит?

Я оперся о столб и вновь начал блевать. На меня смотрели идущие мимо студенты: ну и старик, чем это он занимается?

— Послушай, Страттон, ты обещал мне железное алиби. Я выполнил свою часть договора.

– Не будем. Только скажи, что ты действительно не против.

Я последовал за Бедфордом одной дорогой, другой… по той тропинке, по этой. Американский университет — полно кустов, тропинок и дерьма собачьего. Я увидел свое имя: ГЕНРИ ЧИНАСКИ. ПОЭТИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ.

— Хорошо. Когда я должен пойти в полицию? Все утро я буду занят.

Это же я, подумал я. Я едва не расхохотался. Меня втолкнули в комнату. Кругом были люди. Маленькие белые личики. Маленькие белые блинчики.

Я рассердился.

– Я ведь уже попробовала – ну, как сумела. Но мне не хватило.

Меня усадили в кресло.

— Что, если ты сделаешь это после полудня? Встретимся у меня на яхте, туда же я приглашу инспектора Баскаса. Там мы сможем все ему объяснить без десятка чужих ушей.

Фрэнсис протянула руку, включила вытяжку над плитой, и Расс подумал: интересно, надела ли она нижнее белье. Платье соскользнуло с плеча, лямок лифчика не наблюдалось. Сзади ее гладкие плечи, прежде скрытые выходной одеждой от взгляда Расса, усыпали веснушки. Они тоже были реальны, и Расс затосковал по своим безопасным фантазиям. В фантазиях ему нечего было опасаться, пожалуй, их хватило бы и впредь. Но испугаться реальности Фрэнсис и пойти на попятный – значит подтвердить уничижительное мнение Мэрион о нем. Она дала ему позволение, поскольку считала, что Рассу не хватит духу им воспользоваться.

— Сэр, — сказал парень за телекамерой, — когда я подниму руку, можете начинать.

— Ладно. А в четыре часа мы попробуем переправить тебя.

– Посмотрим, что будет, – сказал он.

Сейчас начну блевать, подумал я. Я пытался отыскать какие-нибудь книжки стихов. Я тянул время. Белфорд принялся рассказывать им, кто я такой… как роскошно мы с ним провели время на великом Северо-Западе, у Тихого океана…

Я вытаращился на Страттона, не веря своим ушам. Но его лицо было непроницаемо.

Парень поднял руку.

Они встали рядом, сгорбясь под вытяжкой. Дым марихуаны обжигал, и Расс остановился бы на первой затяжке, если бы Фрэнсис не настояла, что одной мало. Она затягивалась косяком, держа его как дротик, Расс повторял за ней. Так они прикончили почти весь косяк и остановились, лишь когда невозможно стало держать окурок. Фрэнсис подошла к раковине, выбросила окурок в измельчитель отходов и открыла окно. Летящие снежинки казались Рассу странными, неестественными, точно их сыплет кто-то стоящий на крыше. Фрэнсис вытянула руки вверх, так что подол ее платья поднялся, а с ним и вопрос, надела ли она нижнее белье.

* * *

Я начал.

– Ух ты. – Она раскинула поднятые руки. – Так гораздо лучше. Наверное, что-то почувствовать можно только со второго раза.

Я воспользовался вездеходом станции и вернулся в город. Когда я оставил машину на причале, было уже одиннадцать утра. Услышав заунывные звуки оркестра Армии Спасения, я вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье. Несколько зевак от нечего делать окружили оркестр, дожидаясь, когда откроются пивные.

— Моя фамилия Чинаски. Первое стихотворение называется…

Я даже удивился, увидев свою яхту целехонькой. Солнечный лучик играл на белой сверкающей крыше каюты. Одинокая женщина, стоявшая на причале, наблюдала за мальчишкой, который ловил рыбу с палубы моей красавицы. Я узнал его и вдруг почувствовал прилив раздражения. Мои нервы пришли в полную негодность.

Расс курил впервые, но явно почувствовал эффект. Его молотом оглушила мысль, что февраль – сезон гриппа и один из детей Фрэнсис вполне может вернуться раньше обычного, потому что заболел и его отпустили из школы, и застанет Расса с матерью. Вероятность ненулевая – точнее, вполне реальная, Расс ужаснулся, что не подумал об этом прежде. Ему вдруг показалось, что час далеко не утренний. Скорее ближе к тому времени, когда заканчиваются уроки: он явственно слышал звонок, гомон школьников, вырвавшихся на свободу, в том числе и детей Фрэнсис. Вдобавок его осенило, что в ослепительном свете кухни его отлично видно соседям. Расс поискал глазами выключатель и заметил, что Фрэнсис ушла.

После третьего или четвертого стихотворения я приложился к термосу. Народ смеялся. Мне было все равно, над чем. Я еще несколько раз приложился к термосу и слегка разомлел. На сей раз никакого перерыва. Я заглянул в боковой телемонитор и увидел, что уже полчаса читаю с висящим посреди лба одним длинным волосом, который загибался кверху над самым носом. Почему-то это меня рассмешило. Потом я зачесал его вбок и вновь приступил к работе. Кажется, все обошлось. Аплодисменты были бурными, хотя и не такими, как в прошлый раз. Да и кому какое дело? Главное — выбраться оттуда живым. Те, у кого были мои книжки, подошли за автографами.

— Убирайся к черту с моей яхты, ублюдок! — закричал я, давая волю гневу.

Из передней части дома омерзительно громко, так громко, что наверняка заметят соседи, если не полиция, донесся голос Роберта Джонсона: он пел блюз “Перекрестки”. Расс обнаружил, что погасил почти весь свет на кухне, но люстра еще горела. Он принялся искать выключатель и осознал, что можно просто уйти из кухни.

Ага, ага, подумал я, вот и все, на что способно это дерьмо собачье.

Мальчишка вскинул голову и виновато посмотрел на меня.

В гостиной стоял благословенный полумрак. Фрэнсис растянулась на диване, подол ее сбился. Расс заметил полоску белых трусов, и его обожгло сожаление, что он это увидел. Неприлично так интересоваться ее нижним бельем. В колонках надрывался Роберт Джонсон.

Женщина резко повернулась ко мне, и на ее невыразительном лице появилось возмущение.

Не больше. Я расписался в получении своей сотни долларов и был представлен начальнице кафедры Литературы. Она была воплощением секса. Я решил ее изнасиловать. Она сказала, что попозже могла бы приехать в тот домик — к Белфорду, — но, послушав мои стихи, она, разумеется, не приехала. Все было кончено. Я возвращался в свой пропахший плесенью двор, возвращался к безумию, но зато к безумию моего пошиба. Белфорд с приятелем отвезли меня в аэропорт, и мы уселись в баре. Я купил выпивку.

– Что думаешь? – довольно крикнула Фрэнсис. – Ты что-нибудь почувствовал?

— Кто позволил вам так кричать на него? — вступилась она за юного нахала.

— Странно, — сказал я. — Кажется, я схожу с ума. Я все время слышу свое имя.

– Я думаю… – начал Расс и солгал: он уже забыл, о чем думал. А потом вдруг вспомнил: —Я думаю, надо сделать потише.

— Это моя яхта!

Я не ошибся. Когда мы добрались до летного поля, мой самолет уже укатил и как раз поднимался в воздух. Пришлось вернуться и зайти в специальную комнату, где со мной принялся беседовать какой-то тип. Я чувствовал себя школьником.

— Ну и что? Что плохого он вам сделал?

— Хорошо, — сказал он, — мы отправим вас следующим рейсом. Но на сей раз постарайтесь не опаздывать.

Еще не договорив, он понял, до чего это прилично и старомодно. И приготовился, что Фрэнсис над ним посмеется.

Ее маленькие глаза сверкали неподдельным гневом. Было ясно, что она готова к длительной перепалке. Мальчишка с явным интересом наблюдал за происходящим. Мы его теперь интересовали больше, чем удачный улов.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я.

— Вы со своими яхтами и деньгами думаете, что вам все позволено в этом городе!.. — Она, видимо, уже полностью вошла в свою привычную роль.

– Ты должен рассказывать мне обо всем, что чувствуешь, – ответила Фрэнсис. – Мы же договорились. Точнее, мы об этом не договаривались, но что проку в эксперименте, если нельзя сравнить результаты?

Он произнес что-то в телефонную трубку, а я вернулся в бар и заказал еще выпивку.

— Я не потерплю, чтобы мою палубу пачкали рыбьими кишками, — орал я в ответ. — Он может ловить рыбу с причала.

Расс подошел к проигрывателю, убавил громкость – слишком сильно. Прибавил – опять слишком сильно. Снова убавил – слишком сильно.

— Все нормально, — сказал я. — Лечу следующим рейсом.

— Нет, не может, потому что мешает ваша яхта. Она заняла все свободное место. Я живу здесь сорок лет и вижу, как с каждым годом вас наезжает сюда все больше и больше. От вас покоя нет, всюду гадите!.. Я не позволю, чтобы кто-то орал на моего сына, не думайте, что вам это сойдет с рук!..

– Садись ко мне, – крикнула с дивана Фрэнсис. – Я чувствую кожу – понимаешь, о чем я? Как в песне “Битлз”, я хочу держать тебя за руку. У меня такое чувство, будто я на диване, а мои мысли во всех углах комнаты. Будто я надуваю огромный шар, а воздух – мои мысли. Понимаешь, о чем я?

И тут мне почудилось, что, опоздав на следующий рейс, я опоздаю навечно. И буду вечно ходить к тому типу. С каждым разом все хуже: он будет все больше злиться, а я — все глубже раскаиваться. Такое вполне могло бы случиться. Исчезли бы Белфорд с приятелем. Пришли бы другие. Был бы учрежден небольшой фонд помощи мне…

Вскоре поток ее слов мог бы соперничать по скорости с морзянкой, и я практически не разбирал ничего. Махнув рукой на дальнейшие выяснения отношений, я решительным шагом направился к мальчишке. Тот в испуге попятился. Его мамаша раскричалась еще больше, что подстегнуло меня. Мальчишка оказался у самого борта, пятиться было некуда, и он испуганно вскрикнул. Я попытался ухватить его за полу куртки, но он, нелепо взмахнув руками, упал за борт.

— Мамуля, а что с папой случилось?

Я вышел на перекресток, детка, взглянул на запад и на восток,У меня нет любимой, Боже, как же я одинок.

— Он толкнул его, я видела, он толкнул! — завопила женщина.

— Он умер за столиком в баре сиэтлского аэропорта, когда пытался не опоздать на самолет в Лос-Анджелес.

Теперь, когда мальчишка был наказан, я почувствовал облегчение и, обращаясь к оравшей женщине, довольно вежливо сказал:

Стоящий возле проигрывателя Расс погрузился в шипящий мир низкокачественного звука, из которого пел Роберт Джонсон. Расса точно впервые пронзила красота блюза, мучительное совершенство голоса Джонсона – и впервые охватило отчаяние. Откуда бы ни пел Джонсон, Рассу туда не попасть. Он чужак, паразит последних дней, обманщик. Его осенило: все белые люди – обманщики, раса паразитических людей-призраков, а он хуже всех. И апогей обмана – дать Фрэнсис пластинки в надежде, что их подлинность отчасти передастся ему.

Можете не верить, но на второй рейс я все-таки не опоздал. Не успел я сесть, как самолет тронулся с места.

— Неправда. Я хотел удержать его.

– Ах, преподобный Хильдебрандт, – пропела она, – дорого бы я дала, чтобы узнать, о чем вы думаете.

Я не мог ничего понять. Почему это оказалось так трудно? Так или иначе, я был на борту. Я откупорил бутылку. Меня засекла стюардесса. Строго запрещено.

— А теперь вытаскивайте! Что стоите, как истукан?

— Вы знаете, сэр, что вас могут высадить?

Пластинку, кружившуюся перед ним, выпустила не “Вокейлиен”. И она была на тридцать три оборота, а не на семьдесят восемь. В замешательстве Расса забрезжило смутное опасение, что Фрэнсис заменила его дорогую старую пластинку современной дешевкой, но он не разозлился, а испугался. Кружащаяся пластинка показалась ему водоворотом, темной воронкой, увлекающей его к еще более темной смерти. Вряд ли ему найдется место даже в аду. Если, конечно, ад и жупел вообще существуют. Если сейчас, в эту самую минуту, он не в аду – в мерзости своего обмана. Спиной он чувствовал близость чужого тела.

— Разве ваш сын не умеет плавать? — саркастически спросил я, наслаждаясь превосходством победителя.

Командир только что объявил, что мы летим на высоте 50 000 футов.

– Похоже, музыка тебя интересует больше, чем я, – произнесла позади него Фрэнсис.

— Сейчас отлив, его унесет в море! — кричала женщина. — Помогите ему! Что вы за человек?

— Мамуля, а что с папой случилось?

– Извини.

— Он был поэтом.

Я как-то не думал о том, какой я человек, ибо до сих пор в себе не сомневался. Лишь два обстоятельства не позволили мне тут же прыгнуть в воду и вытащить мальца. Пока я вместе с его матерью бежал по краю причала, в памяти вставала уже однажды виденная сцена. Я знал, что мальчишка в конце концов уцепится за бакен и его благополучно снимут.

– Не стоит извиняться. Ты волен чувствовать, что хочешь. Я лишь пытаюсь узнать, что именно ты чувствуешь.

— А что такое поэт, мамуля?

Вторым обстоятельством, удерживающим меня от самоотверженного поступка, был страх за свою жизнь. Я не хотел дать судьбе шанс свести со мною счеты именно сейчас, когда до встречи с Сюзанной осталось всего несколько часов.

– Извини, – повторил он, уязвленный ее упреком, убежденный в его справедливости.

— Он говорил, что не знает. Ну ладно, иди мыть руки, обед на столе.

— А почему бы вам самой не прыгнуть в воду и не спасти его? — спросил я.

— Не знает?

– Может, выключим музыку?

— Ради всех святых, помогите ему, я не умею плавать, мистер, — со слезами молила женщина, глядя на меня.

— Вот именно, не знает. Ну ладно, я же сказала, иди мыть руки…

Поспешность, с которой он ухватился за ее предложение и поднял тонарм, вопила о том, что он чересчур охотно уступает чужим желаниям, поскольку своих у него маловато. Пластинка замедлилась, остановилась, Фрэнсис обняла его сзади, прижалась головой к его спине.

Куда девалась ее ненависть и сварливость?.. Что-то щелкнуло во мне, словно встало на место.

– Ты не против? – спросила она. – Дружеское объятие.

У входа в гавань Фалькомба нет бакена, его снесло штормом неделю назад. Я вспомнил, что сам видел, как это случилось. Новый бакен пока не поставили…

Ее тепло вошло в его тело, разлилось по чреслам.

Я бежал через толпу зевак к паромной пристани. На этот раз мне не повстречалась старая бродяжка. На пристани никого не было, и, спустившись к воде, я ждал. Увидев в быстром течении голову мальчишки, я не раздумывая бросился в ледяную воду и поплыл к нему. На причале тоже было пусто.

– В этот раз гораздо лучше. Наверное, чтобы поймать кайф, обязательно нужно, чтобы кто-то был рядом. Что думаешь?

Но когда полчаса спустя я выбрался на берег с потерявшим сознание мальчишкой на руках, нас уже ждала ликующая толпа. Я понял, что стал чем-то вроде героя.

Приехала машина «скорой помощи», мальчика уложили на носилки.

Он думал, что его голова вот-вот лопнет от страха. Он слышал свой смешок, предваряющий речь. Смешок был омерзительно лживый, вычурный скрип мышц и сухожилий, непроизвольно вызванный малодушным стремлением подладиться, угодить, сойти за подлинного человека. Теперь все слова, когда-либо им сказанные, внушали ему отвращение, казались неискренними, пропитанными своекорыстием, точно все люди слышали, какой он дурак, и презирали его. За всю его жизнь никто ни разу не высказал ему в глаза, что думает о нем: только Клем был с ним честен. В груди Расса, точно гигантский воздушный пузырь, который не выпустить ни из легких, ни из желудка, теснилось страдание – оттого, что он обидел сына. Расс наклонился вперед, открыл рот, пытаясь изгнать из себя пузырь. Сейчас он походил на прихожан, чьи последние минуты ему доводилось наблюдать: челюсть отвисла, как при агональном дыхании, кожа лица натянулась, точно под ней проступила эмблема смерти. Казалось, следующий миг этой агонии станет для него последним.

Грандиозная дзэнская свадьба

— Поблагодари мистера, Тим, — приказала ему мать.

Фрэнсис выпустила его, но он не почувствовал облегчения – только стыд. Она ощущала радость, он – ужас. И этот унизительный факт, казалось, неприятно озарил гостиную.

Он поблагодарил меня. От холода и воды его глаза были красными, как у кролика-альбиноса. Медицинская сестра заботливо укрыла его одеялом. Звали ее Марианна Питерс. Она была красива и казалась мне нереальной. Она едва удостоила меня взглядом, занятая своим пациентом. Меня же угостила рюмкой коньяка дирижер оркестра Армии Спасения.

Я сидел сзади, в компании румынского хлеба, ливерной колбасы, пива, прохладительных напитков; с зеленым галстуком на шее — первым галстуком за десять лет, с тех пор как умер отец. Ныне же мне предстояло стать шафером на дзэн-буддистской свадьбе. Холлис вела машину со скоростью 85 миль в час, а четырехфутовая борода Роя, развеваясь, лезла мне прямо в лицо. Это была моя «Комета» шестьдесят второго года, только сесть за руль я не мог: отсутствие страховки, два попадания за езду в пьяном виде и неминуемое новое опьянение. Холлис и Рой три года прожили вместе, не заключая брака, причем Рой жил у Холлис на содержании. Я сидел сзади и посасывал пивко. Рой по порядку описывал мне всех членов Холлисовой семьи. Рою лучше всех давалась интеллектуальная чушь. Или трепотня языком. Стены их квартиры были увешаны фотографиями уставившихся в объектив жующих парней.

– Свет какой-то странный, – заметила Фрэнсис. – Каждую секунду другой – интересно, он всегда так? Может, травка обостряет зрение?

Мать мальчика, совершенно разбитая и потрясенная всем случившимся, продолжала благодарить меня. Взаимная неприязнь была забыта.

Ее дружелюбный тон усугубил муку Расса. Небывалое милосердие – ее не отвратило ни уродство его, ни слабость. Он один в целом свете фальшив, он один – человек-призрак.

Кто-то довез меня до пристани. Я переоделся и приготовился ждать прихода Страттона. Он прибыл, уже полностью осведомленный о моем героическом поступке.

Был там и снимок дрочащего Роя в преддверии оргазма. Этот снимок Рой сделал сам. То есть перехитрил камеру. Без посторонней помощи. Бечевка. Провод. Некое приспособление. Рой утверждал, что для получения безупречного снимка ему пришлось дрочить шесть раз подряд. Работенка на целый день. И вот она возникла: эта млечная капелька — произведение искусства. Холлис свернула с автострады. Ехать предстояло недолго. Кое-кто из богатеев имеет подъездные аллеи в милю длиной. С этой дело обстояло попроще — четверть мили. Мы вышли из машины. Тропический сад. Четыре или пять собак. Черные мохнатые зверюги, бестолковые и слюнявые. До двери мы так и не добрались — там, на веранде, со стаканом в руке, глядя на нас свысока, стоял он, богатей. И Рой вскричал:

– Вроде и правда ярче, – неожиданно для себя сказал он, и его поразило, что его рот, произведший эти слова, омерзительно полон слюны.

Я подробно рассказал ему обо всем — о препирательстве с матерью мальчика и о том, как тот свалился в воду.

— Харви, сволочь ты этакая, как я рад тебя видеть!

– Что с тобой? – спросила Фрэнсис. – Я читала, у некоторых трава провоцирует приступы паранойи.

— Думал, он сам выберется, — оправдывался я. — Я совершенно был заморочен этими паралелльными событиями и абсолютно забыл, что бакена у входа в гавань нет. Черт побери, малец вполне мог утонуть!..

Харви едва заметно улыбнулся:

Расс невольно ощутил, что его действительно охватила паранойя. Устыдившись себя, он хрипло солгал:

Губы Страттона кривились в странной усмешке.

— Я тоже рад тебя видеть, Рой.

– Разве что совсем чуть-чуть.

Одна из черных мохнатых зверюг вцепилась мне в левую ногу.

— Однако параллельность событий сохранена. Мальчишка и здесь спасен. — Речь Страттона после выпитого виски стала замедленной. — Мальчишка, во всяком случае, пережил это утро. Возможно, так же все обойдется с ним и в других мирах. А в тех, что отстоят безмерно далеко от нас, ему вообще ничто не угрожает. Итак, ни о чем не подозревая, он благополучно пережил этот день, третье ноября… — многозначительно закончил Страттон.

— Убери своего пса, Харви, сволочь ты этакая, рад тебя видеть! — завопил я.

Подойти к ней оказалось выше его сил. Его вновь обуял страх, что дети Фрэнсис застанут их, и еще кухня! Даже с включенной вытяжкой кухня провоняла марихуаной. Надо бежать, пока его не разоблачили. Он мысленно составил фразу “прошу прощения”, пытаясь определить, не выдаст ли она его врожденное уродство. Он не помнил, сказал ли ее, прежде чем вышел из комнаты и схватил висевшее на лестничных перилах пальто.

В голове у меня все окончательно перепуталось. Я подумал, что сейчас нам не мешало бы выпить по хорошей чашке кофе. От сигаретного дыма и запаха газа стало трудно дышать. Пора бы наконец устранить эту протечку. Пропан — опасный газ, он собирается в трюмах, стелется по полу. Это бомба замедленного действия. Я знал, что иногда скопившийся газ приходится откачивать трюмной помпой.

— Аристотель, немедленно ПРЕКРАТИ! Аристотель убрался восвояси, как раз вовремя. Потом.

Я разлил виски по стаканам. Страттон снова бросил на меня свой странный изучающий взгляд. Недобрая улыбка застыла на его губах.

Он шел обратно в церковь, и ему казалось, будто все его видят, как паука, ползущего по белой стене; Расс силился и никак не мог подобрать выражение лица, в котором не читалось бы смущение. Чудо, что никто на него не глядел. Добравшись до машины, Расс заперся изнутри, улегся на переднее сиденье, спрятавшись от всех. Постепенно он отметил, что паника отступила, но паранойя мучила его с прежней силой. Он вернулся домой, намереваясь укрыться в кабинете и помолиться, но сперва заглянул в кладовку и вытряхнул в ладонь содержимое пепельницы Мэрион. Размазал пепел по лицу, насыпал в рот.

Мы поднимались и спускались по лестнице, перетаскивая в дом салями, соленых венгерских зубаток, креветок. Хвосты омаров. Глазированные булочки. Рубленые голубиные жопки.

— Хорошо, ему повезло, но не все же такие счастливчики, а? Мне кажется, он тебе симпатичен. А если бы на его месте оказался кто-то другой, ты вполне мог бы позволить ему утонуть, не так ли?

Наконец мы перетащили все. Я сел и схватился за пиво. В галстуке был я один. Кроме того, только я один купил свадебный подарок. Я спрятал его между стеной и ногой, изжеванной Аристотелем.

— Черт побери, что за ерунду ты городишь?

Начался Великий пост – пожалуй, и к лучшему. Стыд и самоуничижение по-прежнему открывали перед ним двери Господней благодати. Былой парадокс – слабость, которую человек переносит с достоинством, укрепляет его в вере – никуда не делся. Смирившись с неудачей, постигшей его с Фрэнсис, Расс попросил Китти Рейнолдс провести следующую встречу кружка без него. Дома уничижился перед Мэрион, сказал, что она прекрасно выглядит, проявил к ней интерес. Она с хладнокровным изумлением ответила: “Я так понимаю, дела с подружкой идут не очень”, – но Расс подставил другую щеку. “Валяй, издевайся, – ответил он. – Я заслужил”. Дни становились длиннее, и когда Расс сидел в сумеречном кабинете, вымучивая мысли, достойные проповеди, из соседней комнаты доносилось покашливание Мэрион: она нашла применение своим литературным способностям – брала на дом корректуру, а на заработанные деньги покупала себе новую одежду, стриглась у лучшего парикмахера. Теперь она выглядела элегантнее, больше походила на ту пылкую девушку, в которую Расс когда-то влюбился, и он задавался вопросом: быть может, брак их все-таки небезнадежен и они сумеют договориться?

— Чарльз Буковски…

Глаза Страттона странно косили, губы не слушались, и речь становилась все невнятней. Я понял, что он все эти дни сильно пил. И выпивка у меня на сегодняшний день была не первая.

Но спала она по-прежнему на третьем этаже и не стирала его белье, да и Расс, несмотря на обновленный обет Богу, не мог избавиться от мыслей о Фрэнсис. Изживая стыд за свое поведение в гостиной, он снова и снова перебирал в голове случившееся и яснее вспоминал, как вела себя Фрэнсис: попросила его, причем несколько раз, взять ее за руку; обняла его сзади, якобы по-дружески (разве друзья обнимают друг друга сзади, а не спереди?), и вдобавок платье, выбранное ею для встречи, так и просило, чтобы его задрали. Теперь он с ужасом понимал, что она дала ему все шансы, о которых он мечтал. И даже если бы он овладел ею только один раз, если бы оказалось, что для нее он лишь случайная прихоть, которую она под кайфом решила потешить, для него это значило бы очень многое.

Я встал.

— Я говорю о тебе, Мэйн, — пробормотал он. — Ты жестокий себялюбец и убийца, использующий других как орудие для достижения своей цели. И что самое ужасное — тебе все сходит с рук.

— Ах, Чарльз Буковски!

— Давай-ка лучше выпьем кофе.

Он оплакивал упущенный шанс, но вмешалось божественное провидение. В новом году Расс ходил на все занятия “Перекрестков”, хотя и чувствовал, что Бекки и Перри неловко. Формально он был наставником, но смирился с тем, что уступает Рику Эмброузу, и держался как новичок, который пришел участвовать в упражнениях и исследовать свои чувства, а не помогать молодежи расти во Христе. В последнее воскресенье февраля, после того как Эмброуз заставил толпу в зале собраний расступиться, точно Чермное море, и одной половине велел написать свои имена на бумажках, из которых другая должна была выбрать себе партнера по упражнению, Расс развернул вытащенную бумажку и увидел, кого послал ему Бог. На бумажке было написано “Ларри Котрелл”.

— Угу.