Сперва он сообщил собеседнику, какого придерживается мнения о его Федерации, о его происхождении и родстве с наиболее отвратительными животными. Федерал развернулся в кресле и с интересом слушал. Кромин сообразил, что на наюгири все это звучит совершенно в другом смысловом плане, а потому перешел на старый добрый терранский, понимая, что наблюдатель явно владеет им.

Слова относительно матушки федерала и ее порочных пристрастий возымели ожидаемый эффект. Федерал вскочил с места и, сжав кулаки, подошел к Кромину. Замахнулся было, но тут же застыл, отпрянув, а потом ногой откинул полу кафтана.

— Ха, — сказал он. — Хитрый пожиратель мертвечины! Ты думал, я нагнусь, чтобы ударить в твое мерзкое лицо, а ты пнешь меня в живот?

— Нет, — ответил Кромин. — Мне надо было, чтобы ты только подошел ко мне.

Не успел федерал сообразить, что из этого следует, как Кромин зацепил одной ногой его ступню, а другой врезал ему по колену. Федерал с грохотом улетел к генераторам и врезался в их ребра головой. Кромин быстро поднялся на ноги и, оглядевшись, перерезал веревки на локтях об острый край одного из металлических угольников, на которых стоял пульт. Выбравшись из-под пульта, Кромин понял, что он сердит, очень сердит.

Для начала он надежно связал федерала, подтащил его к дверям и выкинул в коридор, к мычащим и извивающимся охранникам. Закрыв дверь на механическую защелку, он вернулся к мониторам, взял с пульта оба импульсника и мрачно оглядел помещение.

Большие прямоугольники в углу, очевидно, были блоками памяти и управления. Кромин растратил на них почти половину зарядов, пока толстые стенки не раскалились и наконец не поплыли. Ну а потом пара горячих в каждую дыру сделали свое дело.

Мониторы погасли один за другим, генераторы тонко взвыли и сдохли, освещение замигало и перешло на автономный, люминесцентный режим. Скоро и это слабое свечение иссякнет.

На всякий случай Кромин разрядил импульсник в блоки памяти, а последние заряды истратил на пульт.

Теперь надо пробиваться к терминалу. Он взял второй ствол, проверил, на месте ли батарейка, которую федерал извлек из его кармана, и пошел к двери.

Оттянул в сторону тяжелую плиту и осторожно выглянул в коридор. И в тот же миг импульсник был выбит из его рук, а на него навалилась груда тел.



«Надо же, — подумал Кромин, — почти всех победил, и такой плачевный финал». Его не связали, просто каждую руку крепко держали по два наюгира, а еще один противно щекотал ему крестец острием меча.

В коридоре у входа в разгромленный наблюдательный пункт федералов набилось человек десять. Федерала развязали, и теперь он, стряхивая с себя пыль, требовал, чтобы его немедленно провели к высшим правителям, дабы он смог принести жалобу по всей форме…

Здесь же находился и ректор. Он подобрал с пола оброненный кем-то из охранников длинный тонкий меч и задумчиво водил пальцем по его блестящему клинку.

— Ну ладно, давайте покончим с этим, — сказал Кромин. — Я никого из ваших не убил, хотя мог рассчитаться за профессора Горбика.

Ректор застыл, и глаза его расширились.

— Мне кажется, — очень медленно произнес он, — что вы превратно воспринимаете то, что у нас происходит. Я не понимаю, как вы собираетесь «рассчитываться». Если один к одному, так мы уже в расчете. Коллега Изольд, я полагаю, не будет настаивать на полной компенсации. Мы все сторонники деловых отношений, но не до такой же степени!

— О чем это вы? — прищурился Кромин. — Дела — делами, а убийство — убийством.

Ректор снова растерялся.

— В вас, оказывается, еще не вызрела суть нашей методики… — догадался он. — Моя вина, надо было разъяснить сразу…

— Требую немедленного протокола! — перебил его федерал, но ректор быстрым движением кисти вонзил острие меча в горло федерала и продолжил разговор.

— Так вот, я приношу свои извинения…

Кромин остановившимися глазами смотрел, как из шеи федерала ударила струя крови, тот слабо взмахнул руками и упал лицом вперед.

— Он не заслуживал этого, но не пропадать же знаниям втуне, — сказал ректор и подал знак охранникам. Те отпустили Кромина, подняли тело федерала и быстро уволокли его по коридору. Ректор отдал меч оставшемуся охраннику.

— Вы торопитесь вернуться в свой мир, — сказал он, участливо заглядывая в глаза Кромину. — Пойдемте, я провожу вас до терминала.



Большое, на всю стену окно терминала выходило на поверхность Наюгиры, раскаленную, сухую, изнуряюще ослепительную в лучах безумного светила. Глядя отсюда, кто бы догадался, что глубоко внизу теплится жизнь, вгрызается в толщу скал, расползается по каньонам, используя все силы, чтобы не отступить перед натиском жара и песка.

Ректор сидел спиной к окну, он сразу сказал, что ему неприятен вид мертвой поверхности, и Кромин не видел его лица. Лишь темное пятно напротив. Бот с орбитальной станции был уже в пути.

— Я понимаю, — прервал долгое молчание Кромин. — Не мне судить традиции иных цивилизаций. Когда-то и земляне были каннибалами.

— Какой ужас! — сказал ректор, а Кромин чуть не выругался.

— Мы никогда не были людоедами! — продолжил ректор. — Другое дело, что по причинам, которые никто уже не помнит, письменность у нас была запрещена. В усвоенных знаниях мудрейшие иногда вспоминают какие-то страшные картины разрушения и смерти, превращения некогда цветущей Наюгиры в средоточие ужаса. Каким образом это было связано с письменностью, неизвестно. Но перед нами оказался трудный выбор — научиться передавать знания или выродиться, а потом исчезнуть. Долгие века в изустных преданиях от отца к сыну передавались знания, секреты мастерства и тайны ремесел, но с каждым поколением что-то забывалось, что-то искажалось, а сравнить было не с чем… Мы стояли на грани исчезновения, и это было за века до того, как прилетели первые люди со звезд.

— Но кто вам мешает сейчас ввести письменность? — вскричал Кромин. — Вы-то все понимаете!

— Таких, как я, мало, и понимаю я это благодаря мудрости, переданной мне профессором Горбиком. Но предложи это сейчас наюгирам, мгновенно вспыхнет бунт, да и правители не пойдут на это. Есть страх, который у нас в крови. Со временем, когда кровь наша будет разбавлена иной…

— Так вот в чем ваша методика!..

— Всего лишь передача знаний, — наклонил голову ректор. — Мы и представить себе не могли, что вы рассматриваете это как принятие пищи! Передача знаний: очень быстрая, почти без потерь, со временем память усвоенного отдает принявшему все ценное и нужное. Вот и вы постепенно начинаете более терпимо относиться к методике наюгиров. Прошло много веков, эстафета знаний передается от лучших к лучшим. У вас, конечно, все не так, но ваш мир больше пригоден для жизни. Поэтому у вас главная ценность цивилизации — человек. Личность. А у нас — сохранение расы наюгиров. Вот почему каждый из нас со всеми нашими личными интересами — исчезающе малая величина по сравнению со всей расой. Вот почему законы и воспитание у нас исходят из того, что наюгир рад, счастлив отдать себя на благо всех. Если бы это было злом, мы бы исчезли, а ведь жизнь каждого из нас удлиняется, население постепенно растет, мы не отступаем, а наоборот, осваиваем новые территории. Со временем, когда многие постигнут ваш язык, мы, возможно, станем терпимее относиться даже к письменности. Видите, я уже не вздрагиваю и не озираюсь, когда произношу это слово.

— Так значит, из-за меня того преподавателя…

— Вы полагаете, долгие и прочные, а главное — взаимовыгодные отношения не стоят такого самопожертвования?

— Боже мой, — пробормотал Кромин. — Один убитый обучает одного живого…

Он чувствовал какую-то раздвоенность сознания: с одной стороны, он возмущался такой чудовищной практикой, с другой — следил, чтобы слова произносились в уместно-сожалеющем ключе, однако ни в коем случае не переходящем в грустное неодобрение.

— Нет, не один к одному! — возразил ректор. — Методика пути знаний не стоит на месте. Один преподаватель позволяет обучиться теперь уже двадцати наюгирам.

— Хорошо, что хоть двадцать! — сказал Кромин, подумав при этом: «Велика радость!»

— Да. И не менее пятнадцати из них уже возведены в сан преподавателей. И каждый из них с радостью и благоговением отдаст…

— Я понял. Скажите, а какие у вас связи с Федерацией Гра?

— Теперь уже никаких, — сказал ректор. — На ваших глазах мы прервали с ними всяческие связи.

— Но почему?

— Трудно сказать, — замялся ректор. — Мы разумны, но не рациональны. Для нас имеют значение не только знания, но и настроение, нюансы. Считайте, что вы нам понравились больше.

Свист и рычание турбин за переборкой возвестили о прибытии бота.

Эпилог

— У меня есть сильное подозрение, что меня хотели использовать сразу в нескольких взаимоисключающих целях, — сказал Кромин, отхлебывая прохладное пиво.

Муллавайох испытующе поглядел на него.

— Нет, просто в тебе проснулись старые программы. У тебя была простая и ясная задача — научиться языку. Все остальное — шутка биохимии нейронов.

— Ты знал о том, что ждет Горбика?

Кромин ожидал, что Муллавайох будет долго и тяжело молчать, а потом начнет косноязычно врать. Но тот и не думал отмалчиваться.

— Это, в общем-то, секретная информация, но какие от тебя секреты! И я знал, и Горбик знал, но дело того стоит. Без тяжелых металлов Федерация Гра нас быстро задвинет в угол. Кстати, к твоему сведению, эта методика не так уж и оригинальна. У нас ее изучали, кажется, чуть ли еще не в двадцатом веке. Тогда эта штука называлась «Транспортом памяти». Вводили необученному животному экстракт мозга другого, обученного, и второе животное получало все то, что хранилось в памяти первого. На молекулярном уровне, понятное дело, поэтому и передавались в основном только знания, а не свойства личности. Мы остановились на животных, кажется. А эти ребята пошли дальше…

— Но это же варварство! Жестокость!..

— Вселенная жестока, — вздохнул Муллавайох. — А ты отдыхай. Скоро начнется такая интенсивная работа по Наюгире, что люди со знанием языка будут нарасхват. Тебе придется подучить наших ребят.

— Э-э, — Кромин чуть не поперхнулся пивом. — Надеюсь, меня не будут есть с потрохами? В целях быстрейшего изучения?

— Скорее всего, нет, — начал Муллавайох, но, увидев лицо Кромина, быстро добавил, — я пошутил, расслабься! Ты немного одичал у наюгиров и забыл, что у нас есть клон-машины.

— Ффух! — шумно выдохнул Кромин. — С тебя станет и на живодерню послать! Погоди, — вскинулся он, — а почему мы не предложили им репликаторы? Тогда действительно одного клона, да не клона даже, а частички его хватило бы размножить на всю ораву!

А вот на этот раз Муллавайох замолчал надолго. Он сопел, разглядывал свои пальцы, переводил глаза с иллюминаторов на Кромина и обратно, а потом негромко сказал:

— Ты забыл и о том, что информация по репликаторам засекречена. Не хватало еще, чтобы наюгиры узнали о технологии клонирования. Вот тогда их не остановить! Наши свары с Федерацией Гра покажутся мелкой склокой, если эти «самураи» вырвутся отсюда, да еще в придачу с такой методикой усвоения информации.

Муллавайох вышел из кабины для отдыха, а Кромин прижался к иллюминатору и долго смотрел на желтый шар Наюгиры, что плыл в черной, враждебной жизни пустоте. Кромину казалось, что если он сильно прищурится, то разглядит, как там копошится неугомонный Изольд, разыскивая столь нужные Терре минералы. А в узких каньонах трудолюбивые жители ущелий изо дня в день отстаивают свое право на лучшую жизнь, крестьяне пашут, ремесленники трудятся, мудрецы обучают и обучаются, правители управляют… Есть в этом гармония и смысл, или жалкий кусочек белковой массы вцепился в каменистый шар и просто существует? И еще он подумал, что все-таки терране весьма несправедливо поступают по отношению к благородным наюгирам. Кромин вдруг обнаружил, что последняя мысль в нем прозвучала в ключе отложенного негодования. Он усмехнулся и решил, что это ему показалось…

Василий Головачёв

Приговоренные к свету

На этого молодого человека в безукоризненном темно-синем костюме обратили внимание многие посетители ресторана «Терпсихора», принадлежащего известному в прошлом певцу Алексею Мариничу. Ресторан открылся недавно, однако быстро снискал славу одного из самых модных мест московской богемы.

Молодой человек пришел один в начале восьмого вечера, когда завсегдатаи ресторана еще только подтягивались к началу вечерней программы: здесь часто выступали известные певцы, актеры и танцевальные группы, а иногда пел и сам хозяин, еще сохранивший обаяние и голос. Обычно это случалось в конце недели, когда Маринич отдыхал в кругу близких друзей. Нынешним вечером он также собирался расслабиться и спеть несколько песен в стиле ретро, что особенно ценилось женщинами.

Посетитель «Терпсихоры» в синем костюме занял столик в хрустальном гроте, поближе к оркестровой раковине, где любил сидеть хозяин ресторана, заказал минеральную воду и стал ждать, разглядывая публику. Он был довольно симпатичен, высок, много курил и явно нервничал, то и дело бросая взгляд на часы. К десяти часам вечера его нетерпение достигло апогея, хотя глаза оставались темными, полусонными, если не сказать — мертвыми, но волнение выдавали руки, ни на секунду не остающиеся в покое. Молодой человек барабанил пальцами по столу, перекладывал из кармана в карман зажигалку, расческу, бумажник, платок, разглаживал скатерть на столе, поправлял галстук, стряхивал с костюма несуществующие пылинки и в конце концов привлек к себе внимание.

— Чем могу помочь? — подошел к нему метрдотель. — Вы кого-то ждете?

Гость посмотрел на часы, допил воду, сказал отрывисто:

— Еще бутылку воды, пожалуйста. Скажите, Алексей Артурович скоро начнет выступление?

Метрдотель покачал головой.

— Сегодня он, к сожалению, выступать не будет, плохо себя чувствует. Так вы его ждете?

— Н-нет, — глухо ответил молодой человек, стекленея глазами.

— Где его… можно найти? Мне с ним надо… поговорить…

— Вам плохо? — обеспокоился пожилой метрдотель. — Вы побледнели. Может быть, вызвать врача?

— Мне надо… встретиться с Алексеем Артуровичем Мариничем… немедленно…

— Ничем не могу помочь. — Метрдотель пошевелил пальцем, подзывая охранников. — Посодействуйте молодому человеку дойти до машины.

— Вы меня обманываете. Алексей Артурович… должен сегодня… быть здесь… меня предупредили…

— Он заболел, — терпеливо сказал метрдотель, хмурясь. — Кто вас предупредил?

— Он всегда… в десять часов…

Метрдотель кивнул, отходя от столика.

Двое плотных парней в черных костюмах и бабочках подхватили парня под руки и повели из зала, но не на улицу, а через служебный коридор на второй этаж здания, где у Маринича был кабинет и где располагались хозяйственные службы ресторана. В комнате охраны парни усадили молодого человека, порывающегося сопротивляться, на стул, и начальник охраны подошел к нему вплотную.

— Обыскали?

— Так точно, Сергей Петрович, чист. Даже ножа нет.

— Зачем ты хочешь встретиться с Мариничем?

— Мне надо… это очень важно… его хотят…

— Ну?

— Его хотят… убить!

— Кто?

— Это я скажу ему… лично…

— Говори, мы передадим.

Настенные часы в комнате тихо зазвонили; стрелки показали десять часов. В то же мгновение молодой человек вскочил, ударом ноги свалил начальника охраны, парня слева просто отшвырнул на пульт монитора телеконтроля, обнаружив недюжинную силу, сбил с ног второго охранника и выбежал в коридор. Секьюрити бросились за ним, и тотчас же раздался взрыв.

Начальник охраны, встававший на четвереньки, успел заметить в открытую дверь, как тело беглеца вспыхнуло фиолетово-сиреневым светом и разлетелось струями огня во все стороны. Ударная волна разнесла половину коридора, часть помещений по обе его стороны, комнату охраны и выбила дверь в кабинет хозяина ресторана, но Маринич не пострадал. Он действительно чувствовал себя неважно и спускаться в зал не хотел, просто намеревался посидеть в кабинете с друзьями и предложить им, как он любил говорить, «продукты от кутюр».

Взрыв был такой силы, что вздрогнуло и зашаталось все старое семиэтажное здание сталинской постройки. К счастью, стены его были толстыми и крепкими, пострадал лишь второй этаж, да рухнула часть потолочного перекрытия третьего этажа. Из четырех охранников, дежуривших в тот злополучный вечер в спецкомнате контроля, уцелело двое, в том числе начальник охраны, он и рассказал прибывшему спецподразделению о взорвавшем себя самоубийце, от которого остались лишь штиблеты, пуговицы да клочья костюма.



Слежку за собой Николай Александрович Зимятов, генерал-майор милиции, заместитель начальника ГУВД Москвы, заметил на другой день после взрыва в ресторане «Терпсихора». С его хозяином он был знаком давно, лет пятнадцать, они дружили семьями, ходили друг к другу в гости, встречались часто, а после того как Леша Маринич стал бизнесменом, владельцем ресторана, эти встречи и вовсе приобрели характер потребности, благо в ресторане встречаться было и удобно, и приятно.

В тот вечер Николай Александрович приехать на посиделки не смог, был с женой на даче, но утром, узнав о случившемся, примчался на Страстной бульвар. Он застал Маринича в подавленном состоянии, уныло взиравшего на руины своего детища, в которое вложил немалые средства.

После разговора с бывшим певцом Николай Александрович понял, что взрыв — не просто дело рук одной из преступных группировок, контролирующих ресторанный бизнес, а нечто другое. Маринич с мафией дела не имел, денег на ресторан ни у кого не занимал — взял ссуду в банке, должен никому не был и собирался зарабатывать на жизнь честным путем. Поэтому и ответил отказом представителям «частной охранной фирмы», предложившим «крышу». За немалые деньги, разумеется. Судя по взрыву, «охранникам» не понравилась самостоятельность новоиспеченного владельца ресторана, не повлияла на их решение ни близость Маринича с генерал-майором милиции, ни принадлежность публики ресторана к артистически-богемной среде. Взрыв показал, что Маринича хотели не припугнуть, а убрать, и решимость бандитов заставляла искать причины и думать о прикрытии группировки: эти люди (если можно было называть их людьми) никого не боялись.

И еще один нюанс смущал Николая Александровича: характер взрыва. Если верить словам начальника охраны ресторана, исполнитель не имел при себе взрывного устройства, и тем не менее взорвался! Но даже если допустить, что его просто неумело обыскали, объяснить полное исчезновение исполнителя было невозможно. От исполнителя не осталось почти ничего!

Поговорив с удрученным Мариничем, Николай Александрович пообещал разобраться с происшествием, позвонил в Управление и вызвал эксперта, хотя в здании уже работала следственная группа МВД. Но у генерала были свои резоны. От взрыва за версту несло спецификой эксперимента, списать его на мафиозную разборку не позволял характер теракта. Прямо из кабинета Маринича Николай Александрович соединился с ФСБ, позвал к телефону своего давнего приятеля полковника Щербатова и поделился своими соображениями по поводу происшествия в ресторане. После этого он попытался успокоить Маринича, а когда вышел на Сретенку, почти сразу же заметил слежку.

Вели его классно, методом «терпеливой очереди», с применением постоянной радиосвязи, однако Николай Александрович работал в милиции тридцать с лишним лет и опыт оперативной работы имел достаточный, чтобы знать все секреты службы наружного наблюдения. Даже будучи заместителем начальника Главного Управления внутренних дел, он не утратил навыков и регулярно занимался спортом, привыкнув держать себя в форме.

Его продолжали «пасти» и дальше, несмотря на то, что ездил Николай Александрович на служебной «волге» и мог привлечь к опознанию наблюдателей оперативную службу спецназовской «наружки». До вечера он дважды выезжал по делам в разные концы города и каждый раз обнаруживал слежку, хотя машины сопровождали его «волгу» разные. В конце концов он не вытерпел и взял с собой на встречу с приятелем-чекистом машину оперативной поддержки, собираясь передать неизвестных наблюдателей в руки профессионалов. Однако с удивлением обнаружил, что никто за ним на этот раз не едет. Наблюдатели словно знали, когда можно «пасти» генерала, а когда нет, словно их заранее предупредили о принятых мерах.

Встречу ему полковник Щербатов назначил в кафе «Тихий омут» на Бережковской набережной, где порой встречались высокопоставленные сотрудники спецслужб. Кафе принадлежало военной контрразведке и обслуживалось по высшему разряду, здесь можно было поговорить о делах и приятно провести время, поэтому оно никогда не пустовало.

Николай Александрович прогулялся вдоль узорчатой чугунной решетки парапета набережной, поглядывая на заходящее за рекой солнце, выслушал доклад старшего группы сопровождения, что все чисто и спокойно, признаков «чужого внимания» не наблюдается, и отпустил машину. Затем увидел выходящего из такой же черной «волги» на стоянке возле кафе полковника Щербатова с двумя телохранителями и направился через дорогу к нему. Дальнейшие события произошли в течение нескольких секунд.

Вышедший в это время из кафе пожилой мужчина в хорошем светлом костюме достал сигарету, двинулся через дорогу к набережной и, встретившись на полпути с Николаем Александровичем, попросил огоньку. Машин по данному участку набережной ходило мало, но все же прикуривать посреди улицы было бы по крайней мере неосторожно, и генерал, задержавшись на мгновение, зашагал через дорогу дальше, не собираясь забирать зажигалку, и в тот же момент человек, попросивший огоньку, взорвался!

Взрыв был такой силы, что тело Николая Александровича взрывная волна отшвырнула на три десятка метров, вплющив в стену кафе. Чугунный парапет снесло в реку, две близстоящие машины перевернуло, а во всех домах, окружавших кафе, выбило стекла.

Генерал скончался, не приходя в сознание, на руках у полковника Щербатова, тоже изрядно помятого и поцарапанного. От самоубийцы, взорвавшего себя на глазах двух десятков свидетелей, не осталось ничего, если не считать зажигалки и клочьев костюма.



Очередная бутылка из-под пива со звоном грохнулась на крышу подъезда, и Потапов наконец осерчал настолько, что решил разобраться с любителями выпивать и выбрасывать бутылки из окна вниз ради забавы.

В этот шестнадцатиэтажный дом на улице Рогова он переехал недавно, полгода назад, когда умер отец, доктор химических наук, бывший завлаб Курчатовского института, и квартира досталась Потапову в наследство. С отцом он особенно дружен не был, заезжал изредка, раз в два месяца, да встречался с ним иногда на его же даче в Горках, но мама таких встреч не одобряла, и Потапов сократил их до минимума, о чем сейчас жалел. Отец, по сути, был добрым человеком, а с матерью не ужился по причине увлеченности работой, отдавая делу все свободное время. Маме же хотелось, чтобы известный ученый-химик хотя бы изредка переставал быть исследовательской машиной и обращал бы на нее внимание чаще, чем два раза в год — в день рождения и на восьмое марта. Прожив с мужем двенадцать лет, она ушла от него и забрала сына, и Потапов вырос в Бибиреве, в однокомнатной квартирке по улице Плещеева. Но не удивился, когда после похорон отца возник судебный исполнитель и прочитал завещание Потапова-старшего о передаче трехкомнатной квартиры в Щукино в собственность сыну. Вскоре Потапов переехал на новое место жительства, разобрал хлам, которым была забита квартира отца, починил старую, но добротную, времен русского ренессанса мебель, переставил все по-своему и впервые в жизни почувствовал себя человеком, не зависящим от квартирных условий.

Михаилу Потапову исполнилось недавно двадцать девять, лет. Работал он в оперативном Управлении по борьбе с терроризмом Федеральной службы безопасности под командованием полковника Щербатова. Служил в армии в десантных войсках, закончил юрфак МГУ, с малых лет занимался рукопашным боем, много читал, увлекся эзотерикой и даже женился — в двадцать один год, но прожил с молодой женой всего четыре месяца, после чего она погибла — утонула при невыясненных обстоятельствах в Киргизии, на озере Иссык-Куль, куда поехала отдыхать с подругой. Потапов тогда поехать с ней не мог из-за экзаменов, он сдавал летнюю сессию. С тех пор он жил один, лишь изредка позволяя себе короткие знакомства и расставания без сожалений. Второй такой женщины, как Даша, он не встретил.



События начались после звонка шефа.

Через полчаса он был в Управлении, где уже собрались следопыты и охотники группы антитеррора «Антей». Полковник Щербатов хмуро сообщил всем о возникшей проблеме, связанной со взрывом в ресторане «Терпсихора» и убийством генерал-майора милиции Зимятова.



За три дня расследования не удалось выйти ни на исполнителей терактов, ни тем более на заказчиков. Мало того, в связи с тем, что на местах взрывов не нашлось ни малейших следов взрывчатки, проблема неожиданно сдвинулась в другую область — научно-техническую, и ею занялись научные консультанты и эксперты Управления, усмотревшие во взрывах в ресторане «Терпсихора» и возле кафе «Тихий омут» физические процессы с «невыделенными характеристиками».

Во вторник Потапов, назначенный командиром оперативно-розыскной группы, встретился с руководителем экспертной бригады, доктором физико-математических наук полковником Трубецким в его кабинете, и тот поделился с ним своими соображениями.

— Взрывы подобного рода можно отнести к так называемым реакциям фотонного самораспада. Мы и раньше сталкивались со случаями самовозгорания людей, по разным причинам превращавшихся в объекты с нестабильной энергетикой, но в тех случаях люди просто сгорали дотла, реакция протекала хоть и быстро, но без взрыва. Нынешние случаи — это уже новый тип подобных реакций. Кто-то научился инициировать биоэнергетические вспышки и использовать людей в качестве живых мин.

— Кто по-вашему это мог сделать?

Трубецкой, маленький, седой, подвижный, вечно занятый какими-то вычислениями, снял очки и близоруко посмотрел на собеседника.

— Если бы я знал, давно сообщил бы. Наши лаборатории такими вещами не занимаются, других проблем хватает. Но эган — очень интересная проблема, у меня у самого руки чесались, я когда-то пытался делать расчеты энергопотоков с вакуумным возбуждением.

— Что такое эган?

— Эгоаннигиляция, сокращенно — эган. Обычно этим термином пользуются психологи, но к нашим случаям он тоже подходит.

— Значит, вы считаете, какая-то криминальная структура научилась использовать людей в качестве аннигилирующих взрывных устройств?

— Не обязательно криминальная, но очень мощная, имеющая соответствующую научно-техническую базу.

— Оборонка? А не может быть другого решения? Скажем, новый тип взрывчатки, не оставляющей следов…

— Никакой тип взрывчатки принципиально не может уничтожить объект таким образом, что от него не остается ничего! Даже пыли! Люди исчезли, понимаете? Испарились, аннигилировали. Разумеется, аннигилировала ничтожная часть их массы, иначе вместо Москвы была бы огромная воронка. И в связи с этим возникает еще одна интересная сопутствующая загадка — проблема зомбирования. В обоих случаях люди были запрограммированы на самоуничтожение. Господину Мариничу повезло, что он остался жив. Видимо, тот, кто посылал к нему смертника-камикадзе, был на сто процентов уверен, что Маринич будет сидеть в зале ресторана. Ищите наводчика или же самого заказчика среди друзей певца.

— Спасибо за совет, Вадим Сергеевич, — поблагодарил эксперта Потапов. — Наверное, вы правы. Но меня смущает еще одно обстоятельство: фактическая демонстративность терактов. Организатор не побоялся раскрыть свои карты, наоборот, как бы заявил о себе: смотрите, чем я владею! Почему? Зачем ему огласка?

— Не имею понятия, — покачал головой Трубецкой. — Может быть, он собирается шантажировать силовые структуры, или правительство, или еще кого-нибудь. Но уверяю вас, так государственные конторы не поступают, они экспериментируют тихо, тайно и свидетелей не оставляют.

— Это я знаю, — задумчиво кивнул Потапов.

До конца дня удалось выйти на след частной охранной фирмы «Аргус», представители которой приходили к Мариничу перед появлением «живой мины», Потапов наметил план работы с фирмой, доложил Щербатову о проделанной работе и вечером отправился в ресторан «Терпсихора», чтобы поговорить с владельцем о его связях с генералом Зимятовым, а также о друзьях и приятелях певца. Версия Трубецкого о том, что заказчик или, в крайнем случае, наводчик террористов находится среди них, имела право на разработку.

Ресторан уже работал по полной программе, ничто не намекало, что недавно здесь был взрыв. Оба его зала, хрустальный и бархатный, к десяти часам вечера были заполнены почти до отказа, и Потапову пришлось ждать, пока ему найдут место за столиком в хрустальном зале, за тонкой стеклянной колонной, изображавшей пальму. Здесь уже сидел какой-то небрежно одетый седой старик и цедил пиво: фиолетовый, в полоску, немодный костюм, зеленая рубашка с расстегнутым воротом, съехавший на бок бордовый галстук времен Брежнева. На приветствие Потапова он не ответил, только посмотрел на него вскользь и отвернулся. Потапов проследил за его взглядом и увидел за столиком у стены пару: молодого человека боксерского вида с неприятным лицом и красивую девушку-брюнетку, слушавшую своего соседа со сдвинутыми бровями и пылающим лицом. Короткое черное платье открывало красивые стройные ноги почти до талии, но она этого не замечала, видимо, занятая ссорой, и все время порывалась уйти, однако собеседник останавливал ее и продолжал что-то доказывать.

Посидев с полчаса, но так и не дождавшись развязки беседы молодых людей, Потапов поднялся на второй этаж (коридор которого был уже отремонтирован), показал охраннику удостоверение и вошел в кабинет хозяина ресторана.

Беседа с Мариничем не заняла много времени. Приятелей у бывшего певца было невероятное количество, особенно в артистической среде и шоу-бизнесе, а вот друзьями он считал немногих. Потапов записал разговор и отметил три фамилии, за которые зацепилось внимание. Возвращаясь через зал, он увидел, что красивая незнакомка со своим кавалером исчезли, и посочувствовал старикану в фиолетовом костюме, на которого она произвела, судя по всему, неизгладимое впечатление, и вышел на улицу. Но усаживаясь в свою машину, снова увидел брюнетку.

Очевидно, это был уже финал ссоры. Девушка сбросила с плеча руку молодого человека с повадками и внешностью гангстера, быстро пошла со стоянки на улицу, но тот догнал ее, схватил за руку, дернул к себе. Девушка снова вырвалась, но парень вцепился в нее, заломил ей руку за спину так, что она вскрикнула, потащил к белому «мерседесу», где сидели еще двое молодых людей. Дверца открылась, парень начал заталкивать девушку в салон, она закричала, и Потапов решил вмешаться.

Подойдя к молодому человеку сзади, он тронул его за шею особым образом, и у того сразу онемела рука, выкручивающая локоть подруги. Девушка вырвалась, отскочила, но ее перехватил вылезший из «мерседеса» крутоплечий отрок с короткой стрижкой, точнее, почти наголо обритый, с небольшим чубчиком над узким лбом. Парень, заталкивающий девушку в машину, оглянулся, глаза у него были светлые, бешеные, с еле заметными точками зрачков. Такие глаза обычно бывают у наркоманов, принявших дозу.

— Тебе чего, козел?

Потапов обратился к девушке.

— Извините, что вмешиваюсь, но они ведут себя не очень прилично. Если хотите, я отвезу вас домой.

Девушка, закусив пунцовую губу, кивнула. С румянцем на щеках, с большими чуть раскосыми глазами, в которых стояли слезы, она была необычайно хороша, и Потапов даже позавидовал тем, кто был с ней знаком.

— Вали отсюда, козел, пока жив! — опомнился «гангстер», сунул левую руку под полу пиджака, и Потапов ткнул его большим пальцем в шею, не желая устраивать «показательные выступления по рукопашному бою». Затем, не останавливаясь, ударил ногой по дверце «мерседеса», отбрасывая на сиденье начавшего вылезать водителя, хлопнул по ушам спортсмена с чубчиком, нанес ему мгновенный, незаметный со стороны удар сгибом указательного пальца в ямку за ухом — так называемый кокэн, и поддержал девушку под локоть.

— Пойдемте, вон моя машина.

Девушка расширенными глазами глянула на своих приятелей, один из которых осел на асфальт, держась за уши, а второй уже сидел у машины спиной к колесу, перевела взгляд на Потапова и, вырвав руку, торопливо пошла прочь.

Михаил пожал плечами, жалея, что ввязался в эту историю, побрел к своему «лексусу», глядя на исчезающую за углом стройную фигурку, оглянулся, услышав щелчок дверцы: это вылез шофер «мерседеса», такой же накачанный, как и его приятели, с цепью на шее и массивными перстнями на пальцах обеих рук.

— Эй ты, придурок! — прошипел он, держа руку под мышкой, где у него, судя по всему, был спрятан в кобуре пистолет. — Ты на кого наехал? Мы же тебя в грязь превратим, смерть легкой покажется…

«Легкая смерть — это еще одна маленькая радость жизни», вспомнил Потапов чей-то афоризм, молча метнул в парня расческу и, пока тот уклонялся и вынимал оружие, в прыжке достал его ногой. Водитель перелетел через капот «мерседеса», уронив пистолет, исчез в кустах под решеткой забора. Потапов сел в свою машину и выехал со стоянки рядом с рестораном. Он не заметил, что кроме прохожих, свидетелей короткой потасовки, его проводила пара внимательных глаз, принадлежавших старику в фиолетовом костюме.

Девушку в черном платье Потапов увидел стоящей на следующем перекрестке. Подъехал, открыл дверцу:

— Боюсь показаться назойливым, но вам все-таки стоит побыстрей уехать отсюда, ваши знакомые сейчас очухаются.

Девушка оглянулась, прикусила губу, затем тряхнула головой и села рядом с Михаилом.

— Улица Рогова, если можно. Знаете, где это? Район Щукино.

Потапов невольно присвистнул.

— Оказывается, мы с вами соседи.

Девушка молча пожала плечами, глядя перед собой остановившимися глазами.

— Как вас зовут?

— Дарья, — безучастно ответила она.

— А меня Михаил.

У Потапова что-то сжалось внутри.

Дарьей звали его жену.

— Чего они от вас хотели? Я заметил вас еще в ресторане, вы сидели неподалеку…

— Это личное, — тем же тоном отозвалась Дарья.

— Может, помочь? Я могу поговорить с ними…

— Спасибо, не стоит. — Девушка очнулась, в глазах ее зажглись иронические огоньки. — Вы очень любезны. Высадите меня здесь, пожалуйста.

— Мы еще не доехали.

— Я выйду.

Потапов остановил машину на площади Курчатова, девушка открыла дверцу и выскользнула из кабины.

— Запишите мой телефон на всякий случай, — он назвал ей номер. — Может, пригодится…

Дарья молча захлопнула дверцу и быстро пошла к метро. Потапов проводил ее взглядом и тронул «лексус» с места. Через пять минут он был дома. Размышляя о превратностях судьбы, о своих отношениях со слабым полом, о невезении вообще и о случайных знакомствах в частности, принял душ, заварил чай и уселся в гостиной перед телевизором, но тут позвонил Боря Липягин, старлей, старший розыскник команды.

— Мы потянули ниточку, Петрович. Охранная фирма «Аргус» связана с какой-то крутой конторой под вывеской «Агропромышленная компания «Восток», расположенной на территории Тимирязевской сельхозакадемии. Мы пробовали подойти поближе, но не смогли: серьезная охрана, фейс-контроль, телекамеры, собаки. Однако самое интересное, что компания с таким названием нигде не зарегистрирована.

— Действительно, занятный факт, — согласился Потапов. — Не светитесь там, спугнуть можете, если это те, кто нам нужен. Я покопаюсь в компсетях, может, отыщу что, тогда и возьмемся за «Восток».

— Я сам могу погулять по серверам силовиков.

— Добро, начинай, утром поговорим.

Липягин повесил трубку, но тут снова зазвонил телефон.

— Быстро на Пятницкую, дом десять, квартира двадцать два, майор! — прогундосил в трубке голос Щербатова. — Одна нога здесь, другая там.

— Что случилось? — подобрался Михаил.

— Только что в отделение милиции позвонил депутат Госдумы Ноздренко, утверждает, что два дня назад его захватили какие-то люди, продержали в подвале, потом пропустили через какую-то установку наподобие рентгеновской, отчего ночью у него стали светиться ногти, затем под гипнозом внушили явиться на утреннее заседаний и поздороваться за руку со спикером Думы. Но он сбежал и теперь прячется у знакомого на Пятницкой. Улавливаешь?

— С какого боку присоединить к нашему расследованию депутата Ноздренко? — осторожно спросил Потапов.

— Ты разговаривал с Трубецким?

— Понял, — после недолгого молчания сказал Потапов. — Вы считаете, это новый заминированный? Как же ему удалось сбежать из организации, имеющей такую аппаратуру?

— Не знаю, может, у него «белая» реакция на внушение: человек подчиняется гипнозу, но помнит при этом все, что ему внушили. Я уже послал туда оперов Богданца, выезжай.

Потапов за минуту переоделся, сунул в наплечную кобуру пистолет и выскочил из дома. Через полчаса он был на Пятницкой. Но, как выяснилось, опоздал.

В арке дома номер десять толпился народ, оттесняемый парнями в камуфляже, тут же располагались две милицейские машины с мигалками и пожарная машина, а в узеньком треугольном дворике, носящем явные следы взрыва (две машины смяты в лепешку боковым ударом, в двух других не уцелело ни одного стекла, в окнах невысоких двухэтажных домиков, образующих со стеной арки треугольный дворик, так же повылетали все стекла), стояла машина скорой помощи, в чрево которой люди в белых халатах грузили носилки с лежащим на них окровавленным мужчиной.

— Кто это? — подошел Потапов к хмурому капитану милиции, командующему следственной бригадой.

— А вас кто сюда пропустил? — буркнул тот.

Михаил показал ему удостоверение, увидел входящих во двор оперативников Щербатова во главе с майором Богданцом, подозвал их движением руки.

— Сворачивайте свою службу, это дело переходит в нашу компетенцию.

— Я попросил бы вас не… — начал капитан, но Потапов уже отошел, кивнув Богданцу, чтобы тот начинал процедуру приема дела, приблизился к следователю, допрашивающему свидетелей.

— Спасибо за помощь, вы свободны.

Следователь, пожилой, невысокого роста, с бледным одутловатым лицом, поглядел на своего командира, пожал плечами и спрятал в карман блокнот. Потапов оглядел свидетелей: двух девушек и пожилого толстяка в шляпе, — попросил их повторить, что они рассказывали следователю, и понял, что приехал сюда не зря. Судя по всему, здесь только что произошло самоуничтожение «фотонного» человека.

Со слов свидетелей картина получалась следующая.

Двое мужчин, один из которых, судя по описанию, и был депутатом Ноздренко, стояли во дворе дома возле мусорного бака и курили. Потом к ним подошел молодой человек в светлом плаще, что-то сказал и бросился бежать. А через несколько секунд раздался взрыв.

От мужчины, похожего по описанию на Ноздренко, не осталось ровным счетом ничего, а его собеседника ударная волна перенесла через весь двор и впечатала в дверь двухэтажного особняка.

Взрыв, по словам свидетелей, сопровождался яркой, словно от электросварки, вспышкой. Девушек, пересекавших дворик, спасло то, что они в этот момент находились в тени высокого джипа, а старик-свидетель, вероятнее всего, бомж, нагнулся за пустой бутылкой у стены арки и отделался шишкой на голове, когда его швырнуло к стене.

Подъехавший спустя четверть часа Щербатов выслушал Потапова, обошел дворик и уехал, озабоченный и чем-то расстроенный. Обсуждать случившееся он не стал, сказал только, что ждет майора с докладом к обеду следующего дня.

Потапов дождался появления Липягина, они поговорили со следопытами Богданца, полюбовались на туфли и клочки серой материи — все, что осталось от депутата, и разъехались по домам. Спать Михаил лег лишь в третьем часу ночи.

Следующий день выдался чрезвычайно хлопотливым.

Потапов встретился с двумя десятками людей, в том числе с Трубецким и еще одним специалистом-физиком, занимающимся биоэнергетикой и теорией полевых взаимодействий, а также со всеми, кто мог бы хоть в малой степени быть полезным розыску «фотонных террористов», как их стали называть сотрудники Управления. Кроме того, Михаил провел информационный поиск по секретным компьютерным сетям спецслужб, еще раз допросил начальника охраны Маринича и вместе с группой Липягина побывал в парке Тимирязевской сельхозакадемии, изучил издали трехэтажное здание «Агропромышленной компании «Восток», располагавшейся на берегу пруда, в конце улицы Пасечной. И хотя особых находок этот день не принес, все же Потапову удалось выделить несколько интересных моментов.

Момент первый: в недрах оборонки существовал ряд закрытых лабораторий, в тематике которых присутствовали все аспекты человеческого бытия, в том числе психотронное влияние на людей, кодирование; было также создание оружия на основе торсионных полей.

Момент второй: неожиданное появление «фотонных» людей, запрограммированных на самоуничтожение вблизи специально выбранных объектов, больше смахивало на экспериментальную проверку «живых мин», а не на выполнение неведомыми террористами плана по уничтожению конкурентов или опасных свидетелей их деятельности. Вряд ли такой технологией могли завладеть обыкновенные бандиты.

Об этом Потапов и доложил вечером полковнику, когда его вызвали в Управление. Щербатов думал примерно так же, но гипотез, по обыкновению, не строил, говорил мало, был хмур и озабочен. На вопрос Михаила: «Не заболел ли часом, Владимир Васильевич?» — он ответил мрачной шуткой:

— Не бойся, майор, моя болезнь не заразная, старость называется.

Потапов внимательно посмотрел на полковника, которому недавно исполнилось пятьдесят два года, и покачал головой.

— До старости еще дожить надо, товарищ полковник. Что случилось-то?

— Пока ничего. Но если мы будем копать дело в прежнем темпе, что-нибудь непременно случится. Короче, наверху, — Щербатов поднял глаза к потолку, — дали понять, чтобы расследование спустил на тормозах. Улавливаешь?

— Значит, моя догадка верна, — хмыкнул Потапов. — Это не мафия, это забавляется какая-то государственная контора, секретная до такой степени, что даже в нашей базе данных ее нет.

— Похоже, что так.

— Значит, мне надо сворачивать поиск?

Щербатов поморщился, достал из сейфа плоскую металлическую флягу, налил в колпачок, выпил.

— Хочешь коньячку?

Михаил молча покачал головой.

— Тогда иди и работай.

— А как же?..

— Работай, я сказал! Ненавижу, когда экспериментируют на людях! Пусть даже с благими намерениями «защиты отечества». Мы призваны защищать народ от террористов, вот и будем защищать… по полной программе. Будь осторожен. Чем быстрее выйдешь на разработчиков «живых мин», тем больше шансов уцелеть. — Он подумал и добавил. — Генерала Зимятова убрали, потому что он кое о чем догадался, а он был моим другом. Улавливаешь?

Потапов вышел из кабинета в смятении чувств, унося в душе тоскливый взгляд Щербатова, понимавшего, чем он рискует. Поужинал в столовой Управления, еще раз встретился с Липягиным и поехал домой.

Вечер провел в каком-то возбужденном состоянии, не понимая, чего хочет душа, пока наконец не сообразил — общения с женщиной. Вспомнил вчерашнюю брюнетку с раскосыми глазами — Дарью, и как только он о ней подумал, зазвонил телефон.

— Михаил? Извините, я не поздно? Вы меня вчера подвозили…

— Дарья?! — не поверил ушам Потапов. — А я только что о вас думал! Где вы?

— Дома. Не хочется проводить вечер в одиночестве…

— Приходите ко мне, дом номер восемнадцать…

— Лучше давайте прогуляемся по парку.

— Давайте, — легко согласился Потапов. — Где вас ждать?

— Возле продуктового магазина на Рогова.

Потапов несколько секунд вслушивался в зачастившие в трубке гудки, не веря столь откровенной удаче, потом опомнился и помчался переодеваться. Через несколько минут он уже стоял у газетного киоска возле магазина, а еще через минуту появилась Дарья в белом плащике и туфлях на высоком каблуке.

Настроение у нее действительно оказалось минорным, хотя она и пыталась бодриться, и Потапов постарался его улучшить, превзойдя себя по части шуток и веселых историй, половину из которых он выдумал на ходу. В конце концов его усилия не пропали даром, Дарья развеселилась, и вечер прошел весьма мило, почти как в юности, когда молодому Потапову очень хотелось произвести впечатление на одноклассницу, влюбленную в другого парня.

Они погуляли по парку, спустились к реке, посидели в новом кафе на Живописной, потанцевали и снова гуляли по тихим и немноголюдным в это время улицам Щукино. В час ночи простились у дома номер четырнадцать по улице Рогова, то есть совсем недалеко от дома Потапова. Михаил подождал, пока она войдет в подъезд, капельку разочарованный, что его не пригласили в гости. Спохватившись, что снова не взял номер телефона девушки, кинулся в подъезд, вспомнив цифры кода домофона, которые набирала Дарья, и остановился, словно наткнувшись грудью на стену.

Она уже входила в лифт, где стоял молодой человек в светлом плаще, тот самый, с которым она была в ресторане. Дверь лифта закрылась, кабина поехала вверх. Потапов повернулся к выходу из подъезда и наткнулся на двух парней в плащах, бесшумно спустившихся с лестницы за спиной. Один из них — с чубчиком, был Михаилу знаком, прошлым вечером он помогал кавалеру Дарьи запихивать ее в машину.

— Тебя разве не учили в школе, козел, не гулять с чужими девками? — осведомился второй «плащ», низкорослый, но широкий, почти квадратный, с таким же квадратным лицом.

Потапов молча пошел прямо на парней. Озадаченный его поведением, парень с чубчиком отступил в сторону, и Михаил, воспользовавшись их замешательством, уложил квадратного ударом ладони в нос, а «чубчику» вывернул руку с ножом, так что тот взвыл и согнулся, поскуливая.

— Кто вы такие?

— Отпусти!.. Больно!.. Мы тебя… изувечим!..

— Это я уже слышал. — Потапов нажал на предплечье парня сильнее, тот упал на колени, снова взвыл. — Спрашиваю еще раз: кто вы? Почему преследуете Дарью? Кто тот белобрысый, что ждал ее в лифте?

— Дарьин… телохранитель… мы тоже… отпусти! Мы работаем в охране… тебе хана, если будешь пялить на нее глаза!

— Кого вы охраняете?

— Отпусти руку, с-сука!

Потапов хладнокровно качнул парня вперед, тот врезался головой в стену, ойкнул, снова заскулил.

— Мы из охранного агентства «Аргус». Ты не представляешь, на кого наехал, болван. Дарья — девушка босса, он тебя живого в бетон зальет…

Потапов присвистнул, отпустил руку парня, повертел в руках его нож, глядя, как тот постепенно оживает, кидая на врага косые яростные взгляды.

— «Аргус», говоришь? Что-то не слышал я ничего о таком агентстве. Впрочем, неважно. Передай боссу привет и скажи ему, что девушка сама должна решать, с кем ей быть и где гулять. Если он будет и дальше контролировать каждый ее шаг, я его найду и успокою.

— Да ты на кого ноздрю поднимаешь, фраер?! — взвился «чубчик», картинно выхватывая из-под полы плаща пистолет. — Лечь! На пол!

Потапов перешел в темп, изящно вывернул пистолет из руки мордоворота, всадил ему локоть в солнечное сплетение. Посмотрел на скорчившееся под батареей почтовых ящиков тело второго мордоворота, сунул пистолет в карман и вышел.

На улице было темно, накрапывал дождик, фонарь в двадцати метрах в ореоле туманных капель не рассеивал мрак в глубине двора, но Потапов сразу почуял человека за будкой ремонтников теплотрассы. Двинулся прочь, не намереваясь выяснять отношения еще с одним представителем охранного агентства «Аргус», но человек сам догнал его и оказался оперативником Липягина.

— Я обалдел, когда вас увидел, товарищ майор, — прошептал он, пряча под куртку бинокль. — Мы тут пасем охранников «Аргуса», в этом доме живет…

— Девушка их босса.

— Нет, директор той самой «Агропромышленной компании «Восток», которую вам показывал старлей. Давайте отойдем отсюда подальше, чтобы нас ненароком не засекли. Перед вами в подъезд зашли трое бугаев из «Аргуса», не встретили?

— Нет, — буркнул Потапов. — Фамилию директора помнишь?

— Калашников.

Потапов еще раз присвистнул про себя. Фамилия Дарьи тоже была — Калашникова.

— Ладно, работай. Ты не один?

— С Пашей Ножкиным. А кого это вы провожали, товарищ майор? Красивая девушка.

Не ответив, Потапов нырнул за кусты, разросшиеся у забора, обошел стоявшие напротив шестнадцатого дома машины и вышел к своему дому, встретив выгуливающего собаку старика. Но он так глубоко задумался над поступившей информацией, что не придал этому значения, хотя время для выгула собак было уже слишком позднее — два часа ночи.



Наутро Потапов собрал совещание группы. Раздав задания на день, сам Потапов решил заняться господином Калашниковым и первым делом вывел на экран компьютера данные по директору компании «Восток». Однако сведений в базе данных службы о Калашникове Н.Н. не нашел, кроме двух строк: «Совершенно секретно. Доступ к информации запрещен». Господин директор несуществующей компании был засекречен, а это, в свою очередь, говорило о том, что он не тот, за кого себя выдает. Гриф «сов. секретно» на материалах досье в таких конторах, как Федеральная служба безопасности, ставился только на досье работников службы. Или на ученых, так или иначе связанных с особо важными исследованиями. Калашников Н.Н., очевидно, был одним из таких ученых. Теперь надо было попытаться определить круг его интересов, чтобы или отбросить версию о причастности компании «Восток» к терактам с использованием «живых мин», или принять ее за базовый вариант.

Щербатова на месте не оказалось, посоветоваться было не с кем, и Потапов продолжал заниматься по плану, утвержденному полковником еще вчера. Михаил тоже не любил циников, кричащих с высоких трибун о «правах человека», о «спасении нации любой ценой» и тут же хладнокровно подмахивающих распоряжения о финансировании «перспективных научных разработок», предполагающих испытание на людях новейших видов оружия.

К вечеру приятель Потапова, хакер из отдела компьютерных технологий, Владимир Тушкан, по прозвищу Тушканчик, взломал секретные файлы Минобороны, и у Михаила появилось досье на доктора физико-математических наук Калашникова Николая Наумовича, отца Дарьи. В частности, в документе была указана его последняя официальная работа, выполненная в тысяча девятьсот девяносто шестом году в Московском энергетическом институте, которая называлась: «Проблемы холодного термоядерного распада». Темы других его работ, выполненных в лабораториях Тимирязевской сельскохозяйственной академии, в данном документе приведены не были.

— Все это лажа, — сказал старлей Липягин, которому Потапов сообщил о своих находках. — Я имею в виду сельхозакадемию. Это объект оборонки. И работает господин Калашников именно по нужной нам теме, лепит «живые мины». Выйти бы на него, а? У тебя нет соображений?

Соображения у Потапова были, но делиться он ими со старшим лейтенантом не стал. Для этого надо было рассказывать о дочери Калашникова Дарье, чего душа вовсе не жаждала. Душа жаждала встречи с этой умной и красивой девушкой, каким-то непонятным образом попавшей в зависимость от босса телохранителей папаши, президента частной охранной фирмы «Аргус». Вечером Потапов надеялся услышать ее звонок, договориться о встрече и попытаться выяснить, чем занимается ее отец на самом деле. На дальнейшее его фантазии не хватало, в благополучное завершение своего «служебного романа» он не верил. Занозой в памяти торчало видение закрывающейся двери лифта, и все чаще душу тревожило странное ощущение забытой вещи, каким-то образом связанное с Дарьей. Лишь вечером Михаил поймал-таки причину срабатывания «ложной памяти», она была проста и незатейлива, как дыра в кармане: Дарья так и не сказала ни слова о причинах конфликта со своими телохранителями в ресторане, хотя Потапов спрашивал ее об этом дважды. Вероятно, она не хотела встречаться с боссом «Аргуса», и ее пытались уговорить. Так во всяком случае представил себе эту картину Потапов, но сама она ничего рассказывать не стала, сделала вид, что не расслышала вопроса.

Телефон зазвонил после девяти часов вечера. В трубке раздался игривый голос Дарьи:

— Привет работникам пера и топора. Ты чем занят, Михаил Петрович?

— Ничем, — ответил Потапов честно, с одной стороны, обрадованный звонком, с другой, чувствуя себя виноватым.

— Тогда заходи в гости. Сегодня я одна, предки уехали на дачу.

Михаил хотел было спросить: а как же телохранители, где их босс? — но вовремя прикусил язык.

— Мчусь!

Дарья продиктовала номер квартиры, и Потапов кинулся переодеваться, сдерживая нетерпение, странное волнение и дрожь в коленях. Очень не хотелось ударить лицом в грязь, показать себя наивным пацаном, очень не хотелось ошибаться в своих чувствах, но еще больше не хотелось играть на чувствах девушки ради получения информации об ее отце.

Он надел все белое — брюки, рубашку, туфли, купил по дороге коробку конфет и поспешил к дому номер четырнадцать, привычно отмечая глазом любое движение.

Старик с собакой, встретившийся у подъезда, показался знакомым. Где-то он уже его видел! И не один раз.

Он обошел дом Дарьи, убедился, что никто за ним не следит, и набрал код домофона. Поднялся в лифте на восьмой этаж, где располагалась квартира Калашниковых, унял поднявшееся волнение, чтобы выглядеть уверенным и спокойным, и, уже нажимая кнопку звонка, вспомнил наконец, где он видел старика: в ресторане Маринича! Этот гнусного вида старикан сидел за его столиком в фиолетовом пиджаке, зеленой рубахе с бордовым галстуком (вкус — жуть!) и смотрел на Дарью! А таких случайностей, как известно, не бывает.

Потапов шагнул было назад, но дверь уже открылась, и ему ничего не оставалось делать, как войти. И тотчас же сработала сторожевая система организма, уловившая дуновение опасности.

Дарья в халате стояла в глубине гостиной с закушенной губой и смотрела на гостя исподлобья, с ясно читаемым испугом в глазах. Она не могла открыть дверь сама, это сделал кто-то другой, но отступать было уже поздно, и Михаил метнулся вперед, перекувырнулся через голову, оглядываясь в падении и видя две мужских фигуры — за дверью прихожей и за спиной Дарьи, вскочил… и все поплыло у него перед глазами от мягкого, но массивного удара по голове, вернее, по всему телу, удара, нанесенного не столько извне, сколько изнутри. Проваливаясь в беспамятство, Потапов услышал крик девушки:

— Не бейте его!..

И потерял сознание окончательно.