Все, дело сделано.

– Ты же не собираешься съесть своего зверя?

Мы разговорились. Ребята совсем не торопятся возвращаться на работу. Потом двое уходят, но один остается. Представительный дядька с окладистой бородой. Он вообще никуда не торопится. Я говорю, что работаю торговым агентом в одной небольшой фирме. Со смехом рассказываю о том, как кручусь ради того, чтобы заработать не только на хлеб, но и на хлеб с маслом.

– Без дополнительных левых доходов я бы вообще протянул ноги. Честность, конечно, приносит моральное удовлетворение, но одной честностью сыт не будешь.

– Это точно, – соглашается бородач. – Бьешься, бьешься и все равно еле сводишь концы с концами.

В ресторан входит щупленький коротышка-китаец. Предлагает пиратские DVD.

Бородач неодобрительно хмурится.

– Я понимаю, он вряд ли на этом озолотится. Но все равно это неправильно.

Я говорю, что недавно приехал в город и ничего здесь не знаю. Интересуюсь, не знает ли он, где тут можно раздобыть травы.

Он каменеет лицом и поспешно уходит. Законопослушный гражданин. Приятно знать, что такие еще существуют в природе. Но мне от этого мало пользы.

Дейв звонит и сообщает, что тот самый бразильский врач готов встретиться с нами сегодня вечером. Я уже знаю, что нам предстоит загудеть на всю ночь, но у меня нет никаких дел на завтра, и я говорю, что приду.

Мы встречаемся в модном шикарном баре в злачном районе в конце Северо-Западной авеню. Увидев Дейва, официантка пищит от восторга.

– Ты был прав. Ты все точно сказал. Как у тебя получается? А можно я приведу Эми, мою подругу? Она тоже хочет.

Она убегает и приводит еще одну официантку. Дейв берет ее за руку, смотрит ей прямо в глаза и говорит:

– Жак Ижлен. “Insane Clown Posse”. “Graham Central Station”.

Официантки подпрыгивают от счастья и хлопают в ладоши.

К нам подсаживается какой-то Эрик, явный фанат евро-трэша. Он работает в фирме отца, занимается развитием недвижимости. Дейв объясняет Эрику, что вуду – это полная ерунда. Час спустя он объясняет Ави и Макке – двум юным укуркам, которые работают в магазине музыкальных записей, – что с вуду шутки плохи и что однажды он так накурился, что съел три электрических лампочки. Правда, с уксусным соусом.

Бар обретает какую-то особую “барную” атмосферу, когда там сидит Дейв. Я думаю, владельцы ночных питейных заведений должны приплачивать Дейву за то, что он заходит к ним выпить. Он знает, как наслаждаться ночной жизнью города.

Истинный “всадник ночи”. В смысле, скачет всю ночь до утра, а когда ночь подходит к концу, и силы ее на исходе, сам Дейв бодр и весел. И думает, чем бы еще заняться.

– Бразилец, как я понимаю, уже не придет? – уточняю я по прошествии четырех часов ожидания.

– Давай рассмотрим факты. Он лживый мошенник. Мясник. Врач-убийца. Я знаю нескольких человек из известных в узком кругу семей, которые прямо-таки жаждут его прикончить.

Это именно такой человек, о котором ты спрашивал: беспринципный, безнравственный и продажный, неразборчивый в средствах, бесчувственный, жадный до денег маньяк со скальпелем.

Такой человек, если даже дал слово прийти на встречу, вряд ли сочтет себя связанным данным им словом.

Мы выпиваем еще по одной.

– Ну, и что будем делать? – спрашивает Дейв.

– Вообще-то я собирался домой. Уже поздно.

– И что делать дома? Сидеть в одиночестве и скучать?

– Крепкий, здоровый сон по ночам еще никому не вредил.

– Кстати, а как у тебя на личном фронте?

– Да никак.

– Тебе нужно найти себе бабу. А еще лучше – жениться. Тогда можешь трахаться, сколько захочешь. В этом смысле женатым вообще лафа. Обручальное кольцо – оно как магнит для горяченьких штучек. Ты пойми меня правильно. Я обожаю свою жену. Но как только ты женишься, женщины прямо-таки валятся с неба. Бери – не хочу. Вот лично я – не хочу. И не буду. Раньше – да. Случалось, что я себя плохо вел. Но теперь уже

нет. Я не хочу изменять жене. – Дейв разглядывает официантку. – И уж точно не с этой красоткой… слишком тощая, на мой взгляд. – В поле зрения появляется еще одна официантка, с более пышными формами. – Вот ее бы я трахнул. Но я не буду. Раньше – да. А теперь – нет, спасибо.

Дейв поднимается из-за стола и совершает поступок, который, вне всяких сомнений, можно считать проявлением всевозрастающей дружеской близости. Он приспускает штаны с трусами, демонстрируя мне свою левую ягодицу, на которой красуется странный шрам в виде слова “УРОП”.

– Уроп?

– Урод. Мне казалось, что я придумал отличный ход. Спал с двумя молодыми и красивыми одновременно, и их обеих звали Стейси. Очень удобно. Не надо вечно тревожиться, что назовешь девушку не ее именем, а если и назовешь, то никто этого не заметит. И вот представь: я лежу сплю, и вдруг меня будит

кошмарная боль. Я, наверное, подпрыгнул на метр над кроватью. Надо отдать Стейси должное. За ее изобретательность.

Изрезать мой лучший костюм на лапшу или высыпать пачку сахара в бензобак – это было бы слишком банально. А тут человек постарался на славу. Наверняка это было непросто: найти мастерскую, где ей изготовили клеймо, а потом раскалить его докрасна, в домашних условиях.

– А на чем ты прокололся?

– Не знаю. Они мне не сказали. По-моему, это несправедливо. В смысле, они замечательно развлеклись. И уж могли бы мне сказать, на чем я прокололся.

Я хочу домой. Дейв уговаривает меня пойти на какое-то благотворительное мероприятие в гольф-клубе.

– В пользу деток, – говорит он и сует мне листовку с изображением ребенка с больными почками. Даже я не могу отказаться и не поучаствовать в помощи тяжелобольным детям. Это будет не по-людски. Я понимаю, что попаду домой только под утро и что я, видимо, не умею учиться на собственном опыте.

Каждый раз ты клянешься себе не повторять прошлых ошибок – и все равно повторяешь.

Мы выходим на улицу. Там стоит еще один бомж с включенным магнитофоном.

Голос в динамиках громыхает:

– Мы должны сделать выбор. Мы приходим сюда, в этот мир, чтобы сделать свой выбор. Выбирай только правильный путь.

У бомжа на футболке красуется надпись: “Выбирай только правильный путь”. Во мне пробуждается тихая злость. Как будто кто-то захочет выбрать неправильный путь! Ну, если он не клинический идиот. Если бы неправильный путь был обозначен табличкой “Неправильный путь”, никто бы туда и не сунулся.

Проблема в том, что такие таблички никто не ставит. А если даже и ставит, то какие-то невразумительные, явно не вызывающие доверия.

– Сестры Фиксико уже помогли многим людям. Они на ставили их на путь истинный и тем самым спасли их бессмертные души, – гремит голос в динамиках.

– Сестры Фиксико? – озадаченно хмурится Дейв.

– В первый раз слышу.

– Они, наверное, здесь недавно. Похоже, это серьезные конкуренты.

Мы добираемся до гольф-клуба, где проходит благотворительное мероприятие. А меня всю дорогу мучает вопрос: какая разница, где выпивать? Зачем скакать с места на место ради той же самой выпивки? Какой в этом смысл? Официантка бросается к Дейву и обнимает его, как родного.

– Ты был прав. Ты все правильно мне сказал.

– Слишком тощая на мой вкус, – заявляет Пройдоха Дейв, когда мы садимся за столик в самом дальнем углу. Видимо, таково главное предназначение всех официанток и барменш. Они не только разносят еду и подают напитки, но и побуждают клиентов мужского пола размышлять на извечную тему: “Вот этой бы я засандалил. А этой – нет”. Дейв достает из кармана крошечную мельничку и принимается сосредоточенно перемалывать белый порошок. На глазах всего зала. В открытую.

– А может, не надо?

– Слушай, я понимаю, что мы еще плохо друг друга знаем, но ты что, считаешь меня идиотом?

– Нет, но…

– Ты считаешь меня идиотом?

– Ну… – Я указываю взглядом на мельничку у него в руках.

– Ладно, открою тебе секрет. Это аспирин. У меня бывают жуткие мигрени. А так аспирин действует быстрее.

– Ага, понятно.

– Я вообще честный, законопослушный гражданин.

– А как насчет краденых товаров?

– У меня в магазине половина товаров – краденые. Но я их не крал. Это вещи, которые полиция изымает, когда раскрывает кражи. Если не удается найти владельца, вещи распродаются на аукционах. Да, я знаком кое с кем из криминальной среды, я этого не отрицаю, но у меня есть знакомые и среди музейных смотрителей. Да, мне приходится сталкиваться по работе с ребятами из преступного мира, опять же, я этого не отрицаю. Но всем коммерсантам так или иначе приходится иметь дело с ребятами из преступного мира. Да, меня называют Пройдохой. Но это скорее по приколу. Я исправно плачу налоги, а вечером после работы – или утром после гулянки с друзьями – возвращаюсь домой к жене. Так что, наверное, я тебя разочарую. -Э…

– Так что еще неизвестно, кто из нас больший пройдоха, ты или я.

Мы пьем и смотрим благотворительный концерт. Зачем нам о надо? Чтобы вырасти в собственных глазах, ну, как это бывает, когда после большой пьянки мы несколько дней пьем исключительно соки и минералку? Или чтобы казаться лучше в глазах окружающих? Я смотрю на людей, собравшихся в клубе, и даже не сомневаюсь, что уже завтра с утра они вернутся к нормальной жизни: будут обманывать коллег и клиентов, подводить друзей, изменять женам. А как же благотворительность? Допустим, ты искренне хочешь помочь тем, кто нуждается в помощи. И куда обращаться? Кому отдать деньги, чтобы они точно дошли до адресата? Где искать тяжелобольных детей? Дать объявление в газету? А как решить, кто из детей болен серьезнее и больше нуждается в помощи? Если бы я мог изменить этот мир, я бы этим занялся. Вот прямо сейчас.

– Знаешь, что нам действительно нужно? – задает вопрос Дейв.

– Нет, не знаю.

– Получить удовольствие – это легко. Получить удовольствие с кем-то из дружественных официанток Майами – это вообще не вопрос. Когда угодно и где угодно. Что нам нужно, так это… чтобы нас ругали.

– Ругали?

– Ну, да. Конечно, ругань в чрезмерных дозах – тоже не хорошо. Почти так же противно, как когда перепьешь крепкого рома. Когда жена начинает орать, что ты не можешь починить кран в ванной или ворчит, почему ты никак не снесешь на помойку свою любимую красную рубашку, которая уже расползается от старости. Но представь ситуацию: ты уходишь в трехдневный загул, вообще не появляешься дома, спускаешь

все деньги, которые отложены на жизнь в этом месяце, а когда приползаешь домой, жена говорит: “Ничего, милый. Бывает.

Зато ты как следует отдохнул”. По-моему, это ужасно! Где скандалы и ругань, там и есть наш настоящий дом.

Дейв заявляет, что сейчас мы пойдем в какой-то крутой нелегальный бар.

– Тебе надо это увидеть. Это не просто так бар, а нелегальное питейное заведение.

– Мне уже приходилось бывать в нелегальных барах.

– Но такого ты точно не видел.

Я сдаюсь. Мне действительно приходилось бывать в нелегальных барах, и их единственное отличие от легальных заключается в том, что нелегальные бары – значительно хуже. Туда ходят лишь ради того, чтобы приобщиться к запретному. Бар расположен в полуподвале. Оформлен в албанском стиле. Все как один посетители – унылые, донельзя толстые стариканы, не говорящие по-английски. Уже потом, по прошествии долгого времени, я вижу, как сквозь неплотно закрытые жалюзи на окне проникает бледное белесое свечение. Я решаю, что это рассвет. Но, как выясняется, это луна.

Мы выходим на улицу. Дейв заявляет, что мне надо поесть, и он угостит меня ужином. У меня свело шею, так что приходится держать голову вполоборота. Со стороны это смотрится странно, и я не хочу идти в людное место. Ресторан, куда Дейв предлагает зайти, располагается буквально напротив бара, откуда мы только что вышли.

Я пытаюсь отнекиваться:

– Я не пойду в этот сортир.

– Обычно в таких вот, как ты выражаешься, сортирах очень даже неплохо кормят. – Дейв огибает двух обколотых нарков, зависших у двери, и заходит в ресторан с оригинальным названием “Майами”.

Помню, меня поразило, что типично кубинский ресторан в Майами называется “Версаль”, хотя, по идее, его надо было назвать “Гавана”, или “На совесть повешенный команданте”, или “Патриот”.

У меня был сосед – шеф-повар. Он рассказывал, что самый первый ресторан, открытый в Париже, назывался “Лондонская таверна”. Лондонские рестораторы и хозяева клубов имеют привычку именовать свои заведения витиеватыми словосочетаниями, в которых непременно присутствует Париж, Бомбей, Каир или абсолютно любое слово из испанского, французского или арабского языка. Не знаю, как объяснить этот странный феномен, но поверьте мне на слово: будучи в Лондоне, никогда не ходите обедать в ресторан под названием “Лондон”. То же самое верно и для любого другого города. Лондонский “Лондон”, парижский “Париж” и майамский “Майами” лучше всего обходить стороной.

Помимо прочего, если хозяин ресторана, находящегося в Майами, называет свое заведение “Майами”, это говорит о лени и об отсутствии воображения. Ресторан, как оказалось, вьетнамский. Мне доводилось бывать во вьетнамских ресторанах, и среди них попадались такие, где очень даже прилично готовят. Но хорошего сервиса вы там не дождетесь, не говоря уже о светлых, сердечных улыбках. Не знаю, с чем это связано: то ли с трагической историей страны, то ли с трагической историей в жизни хозяев вьетнамских ресторанов, – но мне почему-то всегда казалось, что все официанты, с которыми мне доводилось общаться, потихоньку прикидывали про себя, как бы им так половчее меня убить, чтобы им за это ничего не было.

Как ни странно, но суп нам подали вполне съедобный. Ароматный и острый, так что я даже взбодрился.

– Хочешь, открою тебе свой секрет? – спрашивает Дейв.

– Ну, не знаю. А что за секрет?

– Как сохранить пыл и страсть в браке.

– И в чем секрет?

– Гипноз творит чудеса.

– Гипноз?

– Я посещаю сеансы раз в две-три недели. – Это просто прелестно. – Я ходил к этому гипнотизеру, когда бросал курить. И мне помогло. Словно по волшебству. Я выкуривал две пачки в день, а потом – как отрезало. Даже не хочется закурить. И я подумал, а вдруг оно мне поможет… ну… в смысле

членостояния. Ну, ты понимаешь.

Интересно, оно помогает, потому что действительно помогает, или потому, что ему очень хочется, чтобы оно помогло? Смотрю в окно. Девочка-наркоманка у входа садится на тротуар, готовясь вколоть себе дозу между пальцами ног. Я вырос в большом городе и повидал немало законченных нарков, но таких я еще не видел. Эти двое – не просто конченые люди. Это вообще не люди. В них уже не осталось ничего человеческого.

Мы просим счет. Как выясняется, у нас не осталось наличности, чтобы расплатиться. Старуха с большой неохотой берет кредитную карточку Дейва.

– А это действительно ваша карточка? – вопрошает она, возвратившись.

Дейв достает из кармана удостоверение личности.

– А вас действительно так зовут? – спрашивает въедливая старушенция.

Я читаю имя на карточке. Солейл Д. Магни. В общем, и не удивительно. Ведь у Дейва должно быть и настоящее имя.

– Моему отцу всегда нравились необычные имена.

– А что значит Д.? – не унимается старуха.

– Дейв.

– Странно, – говорит старуха. – У нас есть постоялец, снимает комнату. Его точно так же зовут.

– Не может быть.

– Мы сдаем комнаты наверху. У нас есть постоялец. Его зовут точно так же. И второе имя такое же. Вы и с виду похожи.

– На свете не так много Магни, и уж тем более Солейлов Д., – говорит Дейв. – Или вы просто шутите?

– Странно. Сходите наверх, познакомьтесь с ним сами.

Все это действительно странно. Мы единственные посети

тели в ресторане. Место здесь явно небезопасное, даже если не принимать во внимание двух наркоманов у входа. Мне очень не нравится эта старуха. Она как-то не производит впечатления радушной хозяйки, которой хочется перезнакомить гостей.

Она ведет нас вглубь помещения. Потом – вверх по узкой лестнице. Чем-то жутко воняет, но чем – непонятно. Дейв отступает назад.

Старуха кричит:

– Где вы там?

Дейв заходится долгим надсадным кашлем, чтобы было неслышно, как он достает из кармана пистолет и сует его за пояс. Мне все это очень не нравится. Дейв явно напуган. А когда человек, который всяко покруче тебя, напуган, значит, самое время дрожать от страха. Но меня настораживает другое: Дейв буквально приплясывает от радостного возбуждения.

– Ты же знаешь все эти легенды, да? – шепчет он мне.

– Какие легенды?

– О встрече с самим собой.

– Нет, не знаю. Знаю только, что все они плохо кончаются.

– Это точно.

Я иду следом за ним исключительно потому, что не хочу оставаться один. Мы проходим по темному узкому коридору. Ковер у нас под ногами, как я понимаю, прогнил насквозь.

– Вам сюда, – объявляет старуха, тычет пальцем в обшарпанную дверь и поспешно отступает, что, опять же, наводит на самые тревожные мысли. У меня кружится голова. Я чуть не падаю в обморок от страха. Если кто-то затеет стрельбу в этом тесном коридоре, кого-нибудь точно зацепит.

Дейв делает глубокий вдох, собирается с духом и стучит в дверь. Не то чтобы громко, но и не то чтобы тихо. Мы стоим, ждем. Половицы поскрипывают у нас под ногами. За дверью – ни звука. Полная тишина. Дейв оборачивается к старухе.

– Наверное, он не расслышал, – говорит она. – Постучите еще раз.

– Я уже постучал. Одного раза достаточно.

Уже снаружи, когда мы ловим такси, Дейв наклоняется над канавой, и его рвет.

– Я должен был постучать в эту дверь.

– Что там, вообще, происходило?

– Что-то происходило.

Будучи трусом и слабаком, я восхищаюсь смелыми людьми, хотя кое-кто скажет, что смелость – это еще не залог процветания и успеха, и нередко бывает, что трусость приносит значительно больше пользы. Да, сознавать себя трусом – это не слишком приятно, а иногда так и вовсе невыносимо. Но и владеть яхтой с личным вертолетом на борту – это тоже достаточно хлопотно. Где встать на якоре? Куда причалить? Нужна ли тебе третья горничная? Трус умирает, когда бежит с поля боя; смельчак умирает, когда отважно бросается в битву.

– А ты что, вообще ничего не боишься?

– Еще как боюсь. Есть в этом городе люди, которые пугают меня до усрачки. Я, когда ложусь спать, всегда кладу под кровать пистолет.

И на что мне надеяться? Я видел, как жизнь ломала хороших людей, которые были добрее и лучше меня. Я вижу, что люди, которые гораздо храбрее меня, тоже боятся.

– Ты какой-то расстроенный, – говорит Дейв. – Ты слышал ранние записи Сана Ра? Их явно недооценивают. Я запишу тебе сборник.

Через два дня он звонит мне и говорит, что ездил в тот давешний ресторан. Но там было закрыто. Дейв стучал, звонил, даже кричал – и в итоге уехал ни с чем.

– Замри!

Это первое, что я слышу.

Я только что открыл дверцу и собрался сесть в машину.

– Ни с места, Тиндейл. Стой, где стоишь. Даже не шевелись.

Разумеется, я шевелюсь. Оборачиваюсь и вижу двух полицейских, надвигающихся на меня с пистолетами наголо.

Не скажу, что меня удивляет такой поворот событий. Приступ жгучего страха и злости быстро сменяется спокойствием, потому что теперь все закончилось, и можно сдаваться.

Один из них надевает на меня наручники. Я молчу. Потому что, а что тут скажешь? У них есть все основания взять меня под стражу. Я и не отрицаю свою вину.

– Ты арестован, Тиндейл, – говорит полицейский, как будто это не очевидно и без дополнительных пояснений. Меня вовсе не удивляет, что они называют меня по имени. Это вопрос психологии: почему-то считается, что человеку сложнее стрелять в того, кто называет его по имени.

– Ты арестован, Тиндейл, – говорит второй полицейский.

Я молчу, не говорю ничего. Когда меня выпустят из тюрьмы, я, наверное, буду уже совсем старым. Может быть, мне останется жить всего несколько лет. Я пытаюсь понять, что я чувствую в этой связи.

– Тебе разве не интересно, за что тебя арестовали?

– За что? – Я задаю вопрос чисто из вежливости.

– Тиндейл, тебя арестовали за то, что ты жалкий мерзавец.

Я тупо смотрю на него.

– Тебе предъявлено обвинение по трем пунктам. Во-первых, ты жалкий мерзавец. Во-вторых, ты скупердяй. В-третьих… и это самое тяжкое преступление… ты не сумел оценить по достоинству гениальных диджеев Гамея с Мускатом.

Теперь я вижу Гамея с Мускатом. Они подходят ко мне. Гамей улыбается во все тридцать два зуба, как последний придурок. Впрочем, “как” тут излишне. Мускат выглядит неуверенным. Явно не знает, как себя вести. Повнимательнее приглядевшись к полицейским, я замечаю, что их форма какая-то не такая. Это даже не форма, а скорее костюмы для театрализованного стриптиза. Это не настоящие полицейские. Это актеры, взявшиеся подработать и срубить пару баксов.

– Мы хотели тебя посмешить, – говорит Гамей.

Я не из тех людей, про которых можно сказать: “Он страшен в гневе”. Как говорится, не вышел комплекцией. Но я в жизни не был так зол. Увидев, какое у меня лицо, диджеи сразу сникают.

– Тиндейл, тебе надо было расслабиться, – продолжает Гамей. – А то ты какой-то уж слишком серьезный. Не теряй чувства юмора, брат. Если ты потерял чувство юмора, считай, все. Трындец.

Видимо, я излучаю вполне ощутимые волны ярости, потому что Гамей поворачивается к Мускату и заявляет:

– Я же тебе говорил, что это не самая удачная мысль.

– Ты – мне?!

С меня снимают наручники. Подложные полицейские вручают мне свои визитки, а Гамей с Мускатом срываются с места и бегут прочь. Бегут со всех ног. Я так зол, что меня аж трясет. В таком состоянии не стоит садиться за руль. Я направляюсь к подъезду, и тут во двор входит курьер. У него бандероль для Напалма. Я кое-как расписываюсь на квитанции (у меня дрожат руки, и я с трудом держу ручку), забираю бандероль и захожу в дом.

Поднимаюсь наверх, стучусь в дверь к Напалму. Дверь слег-ка приоткрывается. Сама собой. Краем глаза я вижу какую-то женщину, которая прячется в шкафу.

– Прошу прощения, – говорю я, смутившись, и закрываю дверь.

– Прошу прощения, – кричу я уже из-за двери. – У меня тут бандероль для Напалма.

С той стороны – тишина. Ни звука. Как-то странно все это.

– У вас там все хорошо?

Тишина.

Я стучусь еще раз, для соблюдения приличий, и деликатно приоткрываю дверь. Дверца шкафа почти закрыта, но теперь я понимаю, что это не женщина, а кукла. Огромная кукла, в человеческий рост. С роскошными волосами, ресницами и любовно выделанными отверстиями.

Напалма надо спасать.

Проще всего заявить, что он сам виноват. Мол, он сам выбрал этот изврат. Однако стоит принять во внимание его внешние данные и патологическое невезение. Наверное, у каждого были романы, которые кончались ничем из-за банального недопонимания. Причем мы хотели как лучше, но одно неосторожное слово – и пламень любви погас навсегда. Например, все идет хорошо, просто волшебно, а потом ты говоришь: “У тебя ноги, как у атлета”. Ты имеешь в виду, что у девушки классные, стройные ноги, которые ты можешь облизывать часами. А она принимает твое замечание за намек, что у нее ноги, как у волосатого штангиста. Объяснять и оправдываться бесполезно.

Точно так же, если ты попытаешься затащить даму сердца в постель уже на первом свидании, она может обидеться и больше не станет с тобой встречаться. А другая может обидеться, если ты не попытаешься затащить ее в постель уже на первом свидании. Никогда не знаешь, где тебе не повезет.

Мы все совершаем невольные ошибки: не подумав, едим чеснок, надеваем лиловую рубашку, не зная о том, что любимая девушка ненавидит лиловый цвет, выражаем поддержку не той политической партии. А если тебе не везет каждый раз? Тем более в том, что касается невезения, Напалм даст нам всем сто очков вперед.

Надувные женщины простейших моделей массового производства – это, конечно, кошмар и ужас. Невозможно представить, что кто-то в здравом уме станет использовать это убожество. Но и роскошные куклы, сделанные на заказ, вызывают тревогу и смутное беспокойство, потому что ты все-таки можешь представить, что, если все будет уже совсем плохо… чего только не сделаешь от отчаяния… хотя, разумеется, в воображаемых отношениях есть что-то не очень здоровое и даже опасное. Впрочем, если подумать, практически во всех отношениях присутствует элемент воображения, и нередко весьма ощутимый.

Наверное, у каждого были такие ночи, когда он в отчаянии тискал подушку. И потом, сколькие настоящие живые женщины все равно чуть ли не наполовину сделаны из силикона?

Эти создания тем и опасны, что они могут кое-что дать человеку и вроде как не потребуют ничего взамен. В этом смысле они схожи с наркотиками. Проблема, она не в наркотиках. Проблема скорее в окружающем мире, который сам по себе редко дарит нам радость и удовольствие. Надувная женщина-кукла может дать человеку достаточно, если он так прибит жизнью, что готов сложить лапки и сдаться. Потому что лень побеждает все. Это – единственный неоспоримый закон. Я оставляю бандероль у двери.

– Как ваше здоровье? – интересуется доктор Грир.

Понятно, что это дежурная фраза. Просто формула вежливости. Но меня всегда умиляет, когда врачи задают этот вопрос. Так и хочется им ответить: “Здоровье погано, иначе какого бы хрена я к вам пришел?” Но, разумеется, я себя сдерживаю. Неимоверным усилием воли. Однако конкретно сейчас я абсолютно здоров. Ну, не считая хронического недуга, о котором не то чтобы стыдно, а как-то не принято рассказывать посторонним. Но с этим вопросом я обращался уже к семерым докторам, и медицина пока что бессильна. Так что я даже не буду зря тратить время. Я не за этим сюда пришел.

– У меня болят руки… – Я перечисляю все классические симптомы, предшествующие скорому инфаркту.

Доктор Грир не на шутку встревожен. Среди врачей, как и среди представителей прочих профессий, попадаются недобросовестные халтурщики и ушлые проходимцы, и многие из них идут в медицину исключительно ради денег, но есть врачи, что называется, от Бога – тот же доктор Грир, – которые искренне переживают за своих пациентов и хотят им помочь. Я восхищаюсь такими людьми. Когда ты еще молод и только выходишь в большую жизнь, это нетрудно – любить людей и сочувствовать им, принимая их боль, как свою… но сохранить в себе это великодушие, эту симпатию к людям, когда тебе хорошо за пятьдесят… я считаю, что это немалое достижение.

– Дома мой врач меня предупреждал, что я могу упасть замертво в любую минуту, – продолжаю я. Мне самому неприятно врать Гриру. Он действительно замечательный человек, что в наше время большая редкость.

– Вы курите?

– Да, курю, – снова вру я. – Но немного. По пачке в день.

Я уверен, что, как и все доктора, Грир мысленно увеличил это количество, как минимум, вдвое. По странной иронии судьбы, при всей своей вновь обретенной святости я изрядно похудел и замечательно выгляжу. Но я изучил необходимую медицинскую литературу и готов сжульничать на обследовании. Тем более, если ты говоришь, что у тебя что-то болит, никто не сможет проверить, болит оно или нет.

Я снимаю рубашку, чтобы доктор меня послушал. И еще чтобы продемонстрировать татуировку, которую мне сделали на груди. Она большая, запоминающаяся, и, самое главное, ее нетрудно скопировать. Даже я, при отсутствии всяких художественных талантов, смогу изобразить что-то похожее. Это рыба, символ Иисуса Христа.

Доктор Грир выписывает мне лекарства и дает назначение на обследование. Лекарства я принимать не буду, а вот обследование пройду.

И еще пару раз зайду к доктору, чтобы он запомнил меня, как человека, у которого просто обязан случиться инфаркт.

В принципе, можно было бы просто зайти в бюро ритуальных услуг, объявить, что Церковь тяжеловооруженного Христа собирается сделать большой заказ, и попросить скидку на группу. Но меня беспокоит, что после подобного заявления меня сразу направят к кому-нибудь из начальства. А мне не нужен кто-нибудь из начальства. Потому что он вряд ли захо-чет рисковать своим положением за ту сумму, которую я могу предложить. Мне нужен кто-то из самых обычных сотрудников, причем чем скромнее его должность, тем лучше…

Я уже собираюсь войти, как вдруг дверь открывается, и наружу выходят четверо похоронщиков. Хотя для обеденного перерыва еще рановато, они направляются в кафетерий через дорогу. Я иду следом за ними. По наитию.

Они садятся за столик и ждут, когда подойдет официантка. Вид у них скорбный и мрачный. И вовсе не потому, что того требует их профессия. Когда я ходил на работу, у меня тоже частенько бывало такое лицо: сейчас только двенадцать, рабочий день до пяти, а до пенсии еще тридцать лет.

За ближайшим к ребятам из похоронной конторы столиком сидит симпатичная девушка с маленькой крепкой грудью, выгодно подчеркнутой синей майкой. Один из мрачной четверки (пожалуй, чуть менее мрачный, чем все остальные; кстати, я бы сделал ставку именно на него) наклоняется к девушке и вежливо интересуется:

– Прошу прощения, а вы в курсе, что цены растут?

– Что?

– Цены на похоронные услуги растут с каждым годом. Значительно опережая инфляцию. Закажите пакет услуг прямо сейчас. Оплатите сейчас, умирайте потом. – Он вручает девушке визитку. – С нами похороны веселее.

Девушка встает и уходит.

Двое приятелей предприимчивого похоронщика сидят со скучными лицами и никак не реагируют на его выступление, но третий, который явно постарше и посерьезнее, укоризненно восклицает:

– Дидсбери!

Похоже, он у них главный.

– Ну, мы же должны рекламировать наши услуги.

– Ага, у тебя хорошо получается.

– Она вернется, – уверенно заявляет Дидсбери.

Хотя лично я сомневаюсь. Женщины – существа непреклонные. Если, допустим, женщина решила, что ты никчемный придурок, ты можешь разбиться в лепешку, доказывая обратное, но ее мнение останется неизменным. Ты совершишь невозможное, ты спасешь мир, и все равно ты останешься никчемным придурком, который спас мир.

За другим столиком сидит раздраженная молодая мамаша и пытается игнорировать проблему с гамбургером. Ее сыну лет шесть или семь. Это психованная мать-одиночка, которая встречается с подругой в кафе за обедом. Ей тяжело, она страшно устала. И не только от родительских забот, отнимающих все силы. Она устала вообще, по жизни. От того, что никак не научится делать правильный выбор.

У ребенка спросили, точно ли он хочет есть. Потому что в этом кафе не подают детские порции. После долгого обсуждения меню мальчик выбирает “особый” гамбургер. Это поистине монументальное сооружение, которое подается с гарниром в виде овощного салата.

Ребенок не ест заказанный гамбургер. А гамбургеры, когда остывают, вкуснее не становятся. Ребенок играет с вилкой. Играет с соломинкой для питья. С какой-то электронной игрушкой. Мамаша болтает с подругой и старательно делает вид, что не замечает проблем с гамбургером. Ей хочется отдохнуть, посмеяться с подружкой. Она – хорошая мама. Она заботится о ребенке. Сын попросил гамбургер и получил что хотел. И если сейчас она спросит у сына, почему тот не ест, у них выйдет конфликт, и обед будет испорчен. Она могла бы заставить сына съесть гамбургер. В приказном порядке. Потому что этот несчастный гамбургер – самое дорогое, что есть в меню. И потому что часа через два сын начнет ныть, что ему хочется кушать. Так всегда и бывает: ты все делаешь правильно, но этого мало – от тебя требуют еще и еще.

Я так думаю, она не будет настаивать, чтобы сын съел гамбургер. Потому что лень всегда побеждает.

– Дидсбери, сходи проверь катафалк, – говорит тот похоронщик, который постарше.

– Я ходил в прошлый раз, Джерри. Сходи сам и проверь этот гроб на колесах.

– Я тебе, кажется, говорил: еще раз так обзовешь кадиллак, и ты больше у нас не работаешь.

– Хорошо, хорошо. Стив, сходи посмотри, как там наши похоронные дроги.

Стив внимательно изучает миску с соусом чили, совершенно потерянный и убитый, погруженный в мрачные размышления о безысходности своего безнадежного существования.

– Дидсбери! Я тебя предупреждаю в последний раз…

– Хорошо, хорошо. Ладно, уговорили. Схожу посмотрю, на месте ли наш фургон скорби.

Дидсбери встает и выходит на улицу. Да, это именно тот, кто мне нужен. Белая ворона, паршивая овца. Выждав пару секунд, иду следом за ним. Заворачиваю за угол. Там, в теньке, стоит черный кадиллак. Подступиться к Дидсбери несложно. Но как начать разговор? Тут такой деликатный вопрос…

Я старательно изображаю человека-невидимку, но Дидсбери сразу меня замечает. Он достает сигарету, закуривает и машет мне рукой, мол, иди сюда.

– Классная тачка, скажи! – он по-хозяйски похлопывает по багажнику катафалка.

Я соглашаюсь, что да. Очень классная.

– За ней надо присматривать. Ты, кстати, знаешь, что катафалки – самые угоняемые машины?

– Правда?

– Ага. Молодежь от них тащится. Готы вообще западают, как мухи на плюшку дерьма. Мы ставим самые лучшие противоугонные устройства, но все равно каждый год происходит по два-три угона. Но если хочешь прокатиться, для этого вовсе необязательно умирать или угонять машину. Раз в две недели я приглядываю за небесным такси. Всю субботу и все воскресенье. И если кто-то захочет нанять машину с водителем… ну, для

эффектного появления в гостях или для частной экскурсии интимного свойства… это вообще без проблем.

Похоже, он принимает меня за кладбищенского угонщика.

– Это мой телефон, – он дает мне визитку.

Я улыбаюсь и прячу визитку в карман:

– Спасибо, Дидсбери. Я тебе обязательно позвоню.

Никогда не помогай людям. И я могу объяснить почему. Во-первых, те десять минут, которые ты тратишь на то, чтобы перевести бабушку через дорогу или помочь соседу затащить в дом рояль, можно употребить с большей пользой. Например, для развития своей карьеры. Десять минут там, десять минут здесь – и эти минуты складываются в часы. Преданность – это порок. Если друг попадает в беду, бросай друга в беде. Не трать понапрасну свое драгоценное время. Не давай ценных советов. Не пытайся никого утешать. Не давай денег в долг. Выбирай в друзья тех, кто к чему-то стремится и чего-то достиг. Друзья, которые вечно нуждаются в помощи, будут только помехой.

Если они разберутся со своими проблемами, может быть, ты когда-нибудь возобновишь ваше тесное дружеское общение. Если нет… Что может быть хуже, чем пытаться развеселить человека, у которого умерла жена или который решился покончить с собой? Это нудно и скучно. И к тому же отнимает время. Телевизор – гораздо полезнее, чем вечно плачущиеся друзья. То время, которое ты тратишь на то, чтобы выслушивать их жалобы и нытье, можно потратить и для своей выгоды. Например, подлизаться к кому-нибудь из начальства.

Честность? Порядочность? Это большая афера. Миф, придуманный и раскрученный непорядочными людьми. Всякий, кто пробовал жить честно и правильно, знает, как это тягостно и нерентабельно. Мошенники всячески превозносят и культивируют честность. И это естественно. Если все станут бесчестными, конкуренция будет жесткой. Дурачки и простофили – необходимая составляющая экономического цикла. Они нужны для того, чтобы было кого обманывать.

Что касается заботы об общественных интересах – дело, конечно, хорошее. Пока тебе за него платят. Точно так же и благотворительность. Если ты – штатный сотрудник какой-нибудь благотворительной организации (где тебе положены продолжительные отпуска, солидная пенсия, возмещение расходов), благотворительность можно рассматривать как замеча-тельное и полезное начинание. В противном случае – нет.

И вот доказательство. Попробуйте вспомнить, сколько вы знаете по-настоящему приятных людей, которые занимают высокие посты? Да, я не спорю: и среди больших боссов иногда попадаются не совсем уж законченные мерзавцы, но таких единицы. Это настолько редкое явление, что их можно рассматривать как статистическое отклонение. А действительно славные, милые люди, как правило, не выбиваются в начальники. У них нет ни престижа, ни денег, ни власти.

Я ненавижу богатых. Те, кто родился в богатой семье и всегда был богатым – у них совершенно другие понятия. Если заговорить с ним о том, как тяжело тебе все достается, они вообще не поймут, о чем речь. Как будто ты говоришь на китайском или на древнеарамейском.

А тех, кто сумел разбогатеть, как говорится, своими силами, я не люблю потому, что они страшно этим гордятся и считают своей заслугой. Они напоминают мне тех людей, которые выиграли в лотерею и теперь искренне полагают, что вся лотерея у них под контролем.

Наши взгляды на жизнь определяются самой жизнью. “Каждый может разбогатеть”, – говорил мой богатый сосед. Он был очень неглупым, он много работал и сколотил состояние на перепродаже квартир – в период хаотического колебания цен на рынке недвижимости. “Деньги – ничто”, – часто говаривала моя мама, хотя она выросла в бедной семье. В каком-то смысле, мама была права.

Но у мужчин все иначе. По общему мнению, мужчина просто обязан зарабатывать деньги. Таково его высшее предназначение. Женщины рожают детей. Мужчины “делают деньги”.

Я ненавижу бедных и несчастных. Нет денег? Нет работы? Нет никаких перспектив? Нет сил чего-то добиться в жизни? Живи на пособие по безработице. Заведи четверых, пятерых, шестерых детей, которых вполне можно вырастить на деньги налогоплательщиков. Плоди нищету. А то в мире мало страдальцев. Средний класс тоже не лучше. Предел их мечтаний и главная радость – собственный дом с садом. Честное слово, смешно.

Иерофант не звонит уже больше недели. Наверное, что-то случилось. До того, как исчезнуть, он звонил через день.

Когда вот так пропадает кто-то из знакомых, ты всегда начинаешь тревожиться. Что случилось? Они слишком заняты? Все в делах? У них все так хорошо, что им никто больше не нужен? Или наоборот все плохо? Они тяжело заболели? Может быть, их уже нет в живых? Я из того поколения, в котором мало кто умирает совсем молодым. Да, двое моих друзей юности разбились на мотоцикле. Но это был жуткий несчастный случай.

Тогда нам казалось, что мы бессмертны. А теперь впереди замаячили инфаркты и онкологические заболевания.

Я еду кдому иерофанта. Проверить, все ли в порядке. Представьте себе мою радость, когда я вхожу в дом и вижу в гостиной иерофанта.

Он сидит на диване, и на какую-то долю мгновения мне становится страшно. Потому что мне кажется, что он умер. Он не мог не слышать, как я вошел. Но он даже не шелохнулся. Не обернулся ко мне. Сидит, словно каменное изваяние. Смотрит куда-то в пространство. В глазах – пустота. Не потрясение, не неизбывная усталость. Вообще ничего.

– Джин?

Он оборачивается ко мне.

От него пахнет чем-то прогорклым. Не то чтобы сильно, но все же.

Он долго молчит, а потом говорит:

– И тут уже ничего не скажешь.

– Прошу прощения.

И действительно, что еще можно сказать?

– Она мне сказала: “Бога нет. Потому что, если бы Он был, Он бы не допустил, чтобы я так страдала”.

Я не на шутку перепугался. Это действительно страшно, когда кто-то, кого ты считаешь гораздо сильнее и крепче себя – и он объективно сильнее и крепче, – разбивается вдребезги.

Вся наша жизнь в основном состоит из попыток скрывать и скрываться. Мы скрываем свой запах, свои внешние недостатки. Мы стремимся казаться лучше. Не только снаружи, но и внутри: мы пытаемся скрывать нашу жадность, ненависть, слабость. Цивилизация – это сплошное притворство. Одежда для духа. Туалетная вода для души.

– Я могу чем-то помочь?

– Уходи.

Страдание по-своему притягательно. Часто бывает, что в глубине души людям не хочется, чтобы их утешали. Да и те, кто пытаются утешить страдальца и предлагают ему свою помощь, зачастую бывают излишне самонадеянны в своей уверенности, что они действительно смогут помочь.

Я иду в магазин и покупаю продукты для иерофанта. Оставляю их на кухонном столе. Мне что-то подсказывает, что они так и останутся нетронутыми, но я должен хоть что-нибудь сделать. Мне очень хочется ему помочь. И я ненавижу себя за это. Я сам по уши в дерьме и не знаю, как выплыть, и при этом мне хочется совершить самое трудное, что есть на свете: подарить ближнему веру.

Да, я готовлю большую аферу с целью обмана почтеннейшей публики. Но я буду обманывать тупых, неприятных придурков. Или пусть даже хороших людей – но все равно я не знаю их лично. И не посягаю на их сбережения. Мне не нужно, чтобы люди отдавали мне все до последнего гроша. Я просто хочу, чтобы тех, кто поверит в меня, было много, и чтобы каждый достал из бумажника всего по одной купюре. Скромное, единовременное подношение Тиндейлу. Никто с этого не обеднеет. Тем более что я кое-что предложу им взамен: малую толику надежды.

У меня был сосед, гитарист. На мой взгляд, лучший в мире. Можно оспаривать значение понятия “лучший”, можно оспаривать мою компетенцию в данном вопросе, тем более что я действительно некомпетентен. Но мой сосед был замечательным гитаристом. Входил, как минимум, в первую десятку в мировом рейтинге. Его отец тоже играл на гитаре и преподавал в музыкальной школе, а сам сосед начал учиться играть года в четыре. Он был лучшим из лучших. Несколько профессиональных гитаристов забросили музыку, когда услышали, как он играет. Потому что они сразу поняли, что им самим никогда так не сыграть.

Они забросили музыку, потому что он играл, как Бог, но, несмотря на свою гениальную игру, выступал в маленьких клубах, перед крошечной аудиторией. Он был не то чтобы непризнан. Нет, его знали, его ценили. Но не в той мере, в какой он заслуживал. Его приглашали на студии записывать альбомы, он ездил на заграничные гастроли, его хорошо принимали. Но он не добился успеха. Встал на лестницу, чтобы подняться наверх, но так и остался на нижней ступеньке. Если ты в чем-то хорош, это еще ничего не значит: если мир не узнает, как ты хорош, у тебя ничего не получится. А просто так мир ничего не узнает. Ему нужно все растолковать.

– Похоже, лавочка накрылась. – Сиксто сует мне газету и тычет пальцем в статью о большой облаве на наркоторговцев в Колумбии. Тридцать пять человек арестовано, четверо погибли в перестрелке.

Я спрашиваю:

– Это наши?

– Ага.

– Может, они еще как-то отвертятся. Наймут знающих адвокатов…

– Нет, – говорит Сиксто. – В нашем бизнесе так не бывает. У нас попадаются редко, но уж если попался, и тем более если об этом написано в газетах, тебе уже не отвертеться. Это конец.

Я все думаю, стоит ли намекнуть Сиксто о своих подозрениях, что во всем виновато мое невезение, которое на этот раз погубило одну из крупнейших международных преступных организаций? У каждого есть свои недостатки, и мы не любим об этом распространяться. Но, наверное, я должен признать неприятную правду: я – ходячая катастрофа. За что бы я ни взялся, я буквально притягиваю неприятности. Я и трех месяцев не проработал на этот картель, выполнил несколько разовых поручений в качестве скромного курьера, и вот вам, пожалуйста – большие боссы сидят за решеткой. Но говорить ли об это Сиксто? Он, наверное, расстроится. Дома, в Англии, я работал на достаточно крупную компанию, торговавшую осветительными приборами. Да, меня оттуда уволили. Но через год после этого компания обанкротилась и закрылась. Порча проникла слишком глубоко.

Сиксто, однако, не унывает.

– Все равно я неплохо подзаработал. И, с учетом последних событий, нам достался хороший бонус.

Сиксто считает, что теперь, когда “главные дяди” сидят в тюрьме, вся сеть попросту распадется. И мы сможем оставить себе те деньги, которые ушли бы наверх.

– Сами мы ничего делать не будем. Сперва подождем. Может быть, кто-то появится и потребует отчета. Если появится, мы, как пай-мальчики, отдадим им все деньги, которые с нас причитаются. Если нет, денежки остаются у нас. Ты не волнуйся, я тебе отстегну твою долю. Но я все равно продаю этот дом, по-любому. Пора двигать дальше. Лишние деньги – это неплохо. Деньги вообще не бывают лишними. С помощью них я помогу одному человеку.

В бедах и неудачах есть только одна положительная сторона: они дают нам возможность проявить доброту. Без неприятностей и злоключений у нас было бы меньше возможностей делать хорошие, добрые дела.

– Слушай, я тебя сразу предупреждаю насчет Напалма, – говорю я Пройдохе Дейву, когда мы подъезжаем к дому. – Он такой… смешной с виду.

– Он что, работает клоуном в цирке?

– Просто я тебя предупреждаю. Чтобы ты отреагировал адекватно. Ну, когда ты его увидишь.

– Тиндейл. Ты – классный парень и замечательный друг, но иногда ты как скажешь, хоть стой хоть падай. Как я, по-твоему, отреагирую неадекватно? Буду биться в конвульсиях? Закричу: “Ни хрена себе! В жизни не видел такого урода!”?! За кого ты меня принимаешь?!

Мы выходим из машины. Напалм ждет нас у подъезда. Дейв сгибается пополам. Аж рыдает от смеха.

– Это он над твоим анекдотом. Про младенчика в миксере, – говорю я Напалму, имея в виду анекдот, который он мне рассказал вчера. Дейва буквально трясет от смеха. Он даже не в состоянии пожать руку Напалму.