Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Вожусь с замком, и тут дверь неожиданно открывается и на пороге стоит улыбающийся Мика. Ему хорошо за двадцать: не чуть за двадцать, как, я полагаю, ему хотелось бы, а именно что – хорошо, то есть ближе к тридцатнику. На голове у него – бандана, повязанная, как их носят рок-звезды, манекенщики и солдаты-тинейджеры в каком-нибудь плохо организованном вооруженном конфликте, то есть в манере, простительной или, скажем так, допустимой для рок-звезды, манекенщика и солдата-тинейджера. Я знаю, что следует избегать слишком поспешных выводов и что первое впечатление всегда обманчиво, но мне кажется, что для Мики его бандана – это как утверждение себя в качестве этакого крутого воина и скитальца, которому наплевать, что о нем могут подумать люди. Она совершенно не лепится с его ярко выраженным пивным пузом и помятым багровым лицом шестидесятилетнего алкаша со стажем.

В одной руке Мика держит дымящуюся сигарету, в другой – бутылку «Лапин Культы». Его радушие, по всей видимости, следует отнести на счет четырех пустых бутылок той же «Лапин Культы», что стоят на столе. Кстати, мне очень понравилось, как Гарба обставил квартиру: минимум мебели, интерьеры в прохладных тонах.

Кроме Мики, присутствуют еще двое. Семейная пара, Силья и Туомас, международные адвокаты. Они оба работают в банке, и им явно неловко за Мику с его чрезмерной охотой до «Лапин Культы». Все трое прекрасно говорят по-английски, хотя я бы, наверное, предпочла, чтобы Мика поменьше выделывался с фразеологическими оборотами. И вообще был не таким разговорчивым. Потому что он говорит без умолку, не давая Силье и Туомасу вставить хоть слово и мастерски пресекая любые попытки сменить избранную им тему.

Мой вопрос о Хельсинки продвигается ровно на полпредложения:

– А как у вас в Хельсинки,..

– Хельсинки. Хельсинки – это не Финляндия. Я вам сейчас расскажу, что такое Финляндия. На первый взгляд это сплошные леса и озера. Озера и леса. Леса и озера. Озера и леса. Леса и озера, озера, озера. – Мика делает паузу, чтобы жадно затянуться сигаретой. Я вижу, что Силья с Туомасом уже закипают от злости, но благоразумно молчат, чтобы не портить вечер в самом начале.

– Ага, – говорю я, – понятно. Леса и озера, а что еще…

– И на второй взгляд, и на третий, и на двести четырнадцатый. Все те же леса и озера. Финляндия – это неправильное название. Финнов в Финляндии, можно сказать, что и нет. Финляндия – это безбрежные необитаемые пространства. Теперь представьте себе, что я повторяю «леса и озера, леса и озера» еще минут пять, пока вас уже не начинает трясти от этих лесов и озер – вот что такое Финляндия. Самый внимательный наблюдатель разглядит также сауны и мобильные телефоны. – Он снова затягивается сигаретой. – Еще у нас есть комары и олени. Олени воняют, комары кусаются. От этих лесов и озер точно можно рехнуться. Вот почему я последние годы живу в Мадриде, уже пять лет как.

В моем путеводителе по Финляндии было написано, что финны в общем народ общительный, но иногда они любят и помолчать, даже в компании – просто посидеть, помолчать этак душевно, как другие народы любят в приятной компании хлопнуть по пиву. Как я понимаю, когда составляли этот путеводитель, Мика был где-то в отъезде. А что до его переезда в Мадрид… первое, что приходит на ум: в такой небольшой стране, как Финляндия, Мику давно перестали пускать во все бары, какие там есть.

Он неожиданно умолкает, впав в пьяный ступор. Силья с Туомасом спрашивают у меня, что у нас в Лондоне есть интересного на предмет побывать-посмотреть. В плане театров, концертов и выставок они знают все лучше меня. Я вообще мало куда хожу.

Отчасти еще потому, что у нас в Лондоне ничего не работает. Ничего. Еще до нашей эры, больше двух тысяч лет назад, Юлий Цезарь построил мост через Темзу. Елизаветинцы тоже построили мост через Темзу [имеется в виду лондонский пешеходный «Мост Миллениума» (Millenium Bridge), открытый 10 июня 2000 года и соединивший собор Святого Павла на северном берегу Темзы с галереей современного искусства Тейт на ее южном берегу. Когда тысячи человек пришли посмотреть и опробовать сооружение в день открытия, мост внезапно начал раскачиваться. После инженерной проверки его пришлось закрыть. 22 февраля 2002 года после двух лет ремонтных работ мост вновь открылся. – Примеч. пер.] – те самые люди, которые были уверены, что в перегнившем навозе самозарождаются утки и что на свете есть страны, где у туземцев только одна нога, но с огромной стопой, так что когда эти туземцы ложатся на спину, они могут укрыться стопой от солнца, как зонтиком. По всему миру люди строят мосты над бурными водами – мосты длиной в несколько миль. Американцы и русские строят космические орбитальные станции, а мы даже не можем нормально построить мост длиной в жалкие пятьдесят футов, над тихой спокойной рекой, где вода больше стоит, чем течет, – от собора Святого Павла до галереи Тейт. А есть ли смысл, слишком дорого, кому это надо, смешно – клеймо британского предпринимательства.

Иногда я задаюсь вопросом, а что думают пассажиры, которым пришлось целый час простоять на перроне под проливным дождем, потому что их электричку отменяли три раза подряд, потому что машинисты укурились в корягу травой или просто решили, что сегодня они на работу не выйдут, потому что им лень, а эти самые пассажиры опоздали на прием к доктору, на который они записались почти год назад, и они даже не могут утешить себя мыслями о предстоящем отпуске, потому что столичная жизнь очень бьет по карману, так что приходится считать каждый пенни, зато какие-то недоучки-грабители, которые только что экспроприировали их кредитные карточки, безнаказанно веселятся за чужой счет и ни в чем себе не отказывают? Мне действительно интересно, что они думают. То есть не то чтобы я постоянно мучаюсь этим вопросом, потому что все это действительно грустно, и еще потому, что у меня и без этого есть чем заняться. Лондон не приспособлен для жизни людей, и очень скоро, я думаю, тут не останется никого, кроме инвестиционных банкиров, клинических психов и туристов. И меня.

Но Силье с Туомасом здесь нравится. Мика умоляет шеф-повара, чтобы ему больше не приносили «Лапин Культу» в индивидуальном порядке. Он сгребает бутылки и ищет, куда б их заныкать, чтобы не соблазняться – картина маслом. Сегодня днем я «прошлась» по Хельсинки, и меня поразил один кадр: какие-то металлические рамы на небольшом пятачке у реки. Там было несколько человек, которые выбивали ковры, переброшенные через верхние перекладины этих рам. Так что я интересуюсь:

– А что, выбивание ковров – это такая национальная финская забава?

Как выясняется, нет; просто такое специальное место, отведенное для выбивания ковров, где жители Хельсинки выбивают ковры за приятной беседой с соседями. Потом Силья объясняет, почему на Сенатской площади в центре Хельсинки стоит памятник царю Александру II.

– Приезжие всегда удивляются, что в центре Хельсинки стоит памятник русскому царю. Но при русских царях мы жили очень неплохо. Мы вели переговоры, много переговоров. Переговоры – это истинно финский метод.

История Финляндии состоит из двух больших глав: сперва ее подавляли соседи слева, то есть шведы, потом ее подавляли соседи справа, то есть русские. После шведов остались замки и шведский язык. После русских вообще ничего не осталось, кроме нескольких ресторанов, но братьев-финнов они не забывают и периодически шлют им приветы – волков и ядерные отходы.

Силья с Туомасом спорят, кто из них лучше говорит по-шведски. Когда Силье было шестнадцать, она сбежала на лето в Стокгольм, чтобы усовершенствовать свой шведский и поработать уборщицей в больнице.

– Нас специально учили, как надо правильно мыть помещение, потому что микробы размножаются очень быстро, и даже крошечная колония под какой-нибудь раковиной способна разнести заразу по всей больнице.

– И какова же секретная техника по уборке шведских больниц?

– Мыть и драить, драить и мыть беспрерывно.

Силья рассказывает, как она упахивалась на работе с утра до вечера, а потом до утра веселилась по клубам, и однажды даже целовалась с телохранителем шведского короля. Мне показалось, что Силья тоскует по тем славным денькам, когда ей было шестнадцать, и жизнь казалась прекрасной и удивительной, и можно было не спать по ночам, и ты жила, как хотела, и ничего не боялась, потому что ты знала, что у тебя есть дом, куда можно вернуться. Мы с ней, похоже, ровесницы. Ей тоже где-то под тридцать, но та шестнадцатилетняя девочка с ее отчаянным и бесшабашным мужеством… этой девочки больше нет. Я хорошо понимаю Силью. Раньше я тоже выделывала такое, на что уже не способна теперь. На самом деле мне уже даже не верится, что я все это делала. Как будто это была и не я. Нет, правда. Мне иногда кажется, что мои воспоминания о прошлом – это какой-то сбой памяти. И на самом деле ничего этого не было.

– Нет, это он так сказал, что он якобы телохранитель шведского короля, – говорит Туомас. – Я тоже был телохранителем шведского короля, когда знакомился в клубах с девчонками. И еще я был знаменитым летчиком-истребителем.

– Ага, с твоим слабеньким шведским тебе только в телохранители шведского короля. В лучшем случае ты потянул бы на работника мэрии Мальмо, в должности «ну, этот парень, который гуляет с собачкой мэра». А я целовалась с телохранителем шведского короля.

Прибыла первая смена блюд: паштет из медвежатины. Вполне даже съедобно, только перца, я думаю, многовато. Самое поразительное – то, что это медведь. Мне даже как-то немного не по себе, что я ем медведя: медведи мне всегда нравились.

– Медведи – редкие звери, но их слишком много, – говорит Туомас.

– Да, с медведями лучше вообще не встречаться в живой природе, – добавляет Силья. – Они совсем не боятся людей. Теперь это уже городские медведи. Плохие медведи. Испорченные. Даже если медведь в замечательном настроении, благодушный и всем довольный, все равно лучше с ним не встречаться.

Ни Силья, ни Туомас, ни Мика не встречались с финским медведем в живой природе. Разговор переходит на правила поведения при встрече с медведем вообще. Громко запеть, якобы не замечая зверюгу, притвориться мертвым, сделать вид, что ты круче, чтобы медведь увидел, что ты его не боишься, и, соответственно, сам убоялся, – способы вроде как проверенные и надежные, хотя у Мики свое мнение на этот счет:

– Уважайте природу, в лоб ему кулаком – и все дела.

Силья советует посетить музей под открытым небом на острове Сеурасаари, где можно увидеть подлинные финские деревенские дома восемнадцатого-девятнадцатого веков.

– Только вы там осторожнее с белками. Белок там много. И они очень опасны.

Мика аж поперхнулся пивом.

– Белки, они не опасны. Они маленькие и рыженькие. И ручные.

Но Силья продолжает:

— Вы имеете в виду брызги крови? — уточнил я, вспоминая, что прошлой ночью меня посетили такие же мысли.

– Белки кусаются. Лезут прямо тебе на голову. Я лично знаю людей, которых кусали белки.

— Именно, эта деталь — определённо часть огромной картины, — подтвердил Эббингс. — И эти брызги полностью отвечают его фантазиям. Фантазии — это то, что он проигрывал в своей голове сотни и тысячи раз, и вот, наконец, он подошёл к тому, чтобы воплотить их в жизнь. И если бы он нарушил какую-нибудь деталь столь долго и идеально продуманного сценария, это было бы колоссальным разочарованием.

– Белки на Сеурасаари садятся на задние лапы и смешно машут передними. Выпрашивают еду. Ты даешь им орешек, и они уходят.

Я не стал рассказывать группе учёных о недавнем визите в департамент старшего инспектора-детектива Эбберлайна из Скотланд-Ярда. Это он расследовал до сих пор не раскрытое дело Джека Потрошителя в Лондоне лет пятнадцать назад.

В ходе обсуждения ряда новых процедур и методик расследования, как, например, снятие отпечатков пальцев, он вспомнил о Джордже Чепмене[21], основном подозреваемом в деле Джека Потрошителя. Во время совершения тех убийств Чепмен как раз находился в Лондоне, но потом вернулся в Нью-Йорк и, как оказалось, отравил там троих женщин.

– Мой приятель как раз кормил белок, и его покусали. Потому что орешки закончились. А белки, наверное, надеялись на добавку.

Эбберлайн задавался вопросом, почему убийца Потрошитель, чьим методом было расчленение, вдруг стал отравлять своих жертв. Он сомневался, что такое вообще возможно. И из-за этого у него появились серьёзные сомнения в отношении Чепмена. А сейчас я начинал волноваться, а не должны ли и нас одолевать подобные сомнения в отношении Фромли?

— А что по поводу ран на лице? — спросил я. — Вы говорили ранее, что эти сильные удары по голове могли выдавать сильную злость убийцы на свою жертву. Но ведь это предполагает личные отношения, а мы не видим подобных отношений между Сарой Уингейт и Майклом Фромли, так?

Спор о белках продолжается еще какое-то время, и нам приносят второе блюдо. Рубленая оленина с горчичным соусом. Собственно, тот же рубленый бифштекс, только мясо пожестче. И наконец, главное блюдо, которое повар подает чуть ли не с извинениями: рыба с картошкой. Никаких кулинарных изысков, никаких соусов или приправ, «забивающих» вкус картошки и рыбы.

— Строго говоря, вы правы, — признал Алистер. — Но нам следует помнить, что он видит окружающий мир в извращённом виде, и в рамках его мышления «личные отношения» могут означать совсем не то, что они значат для вас или меня. Он мог полностью выстроить такие отношения в своей голове, без реального участия в них самой жертвы. А возможно, он заменяет Сарой кого-то третьего, поскольку мисс Уингейт внешне полностью подходит под описание девушки из фантазий Майкла.

– Из всех финских блюд это – самое финское, – говорит повар.

Эббингс подхватил нить рассуждений Алистера:

Я знаю выражение «упрямый, как остроботниец [житель территориального округа Северная Остроботния в Финляндии. – Примеч. пер.]» и практикуюсь в произношении тех пятидесяти финских слов, которые я знаю, в том числе «озеро», «лес» и «медведь».

— Из того, что мы узнали, разговаривая с Фромли, очень важно помнить, что прежде, чем убить своих жертв в собственном воображении, Майкл их сначала обесчеловечивает, чтобы ему самому было легче действовать. И нанесение жестоких травм — один из методов обесчеловечивания: с каждым ударом жертва всё меньше напоминает реального человека.

— Согласен, — кивнул Алистер. — Убийца в своём сценарии преследует две цели. Первое — я уверен, что он хочет всё контролировать. И путём убийства он обретает полный и абсолютный контроль. Сначала он сам решает, жить ей или умереть. А потом устанавливает, как именно она умрёт.

Мика какое-то время молчал, но теперь его вновь прорывает:

— А медальон? — влез Гораций. — Зачем забирать её украшение?

Гораций снова присоединился к нашей группе, но не могу сказать, когда именно он вернулся в комнату.

– Раньше меня все любили. Когда мне было двадцать, я был самым известным поэтом в Финляндии, всеми любимым поэтом, да. И что со мной стало теперь?

— Медальон даёт ему реальный шанс сохранения воспоминаний, — произнёс Эббингс. — Он служит напоминанием, сувениром, другими словами. В нашем конкретном случае, поскольку медальон хранит фотографию Сары, мне абсолютно ясно, чем украшение привлекло нашего убийцу. Он захотел его забрать, а позже, глядя на фото, снова и снова фантазировать и переживать её убийство.

— Получается, мы вполне можем предположить, что Фромли и есть парень, совершивший убийство? — Гораций озвучил мой собственный вопрос. — Сложно представить ещё одного человека с подобными мыслями и поведением.

Я замечаю, как Силья с Туомасом озадаченно переглянулись. Известный? Поэт? Всеми любимый? Но от комментариев они воздерживаются. Надо думать, из жалости к ближнему.

— Что ж, — ответил Том, — хоть у меня и остаются некоторые сомнения… Но тот факт, что место преступления настолько полно отображает фантазии, описываемые Фромли, кажется мне слишком подозрительным совпадением, чтобы мы могли его игнорировать.

Есть профессии, открытые для всех и каждого. Профессии свободного доступа, скажем так. Вот ты лежишь у себя в постели, день уже близится к вечеру, а ты еще даже и не вставал, ты ничего не умеешь, у тебя нет работы, ты с утра не умывался, и уже почти месяц не менял постель, у тебя нет ни денег, ни друзей, ни перспектив, и вдруг – о чудо! – всего одна небольшая мысленная поправка, и ты уже не никчемный жалкий неудачник, а поэт. Причем тебе даже не обязательно что-то писать. Но есть еще много других ненапряжных профессий, на выбор: певец, кинопродюсер, застройщик, танцор. При этом никто не обязан тебе платить.

— У меня последний вопрос, — вставил я. — Как вы считаете, почему убийца накрыл лицо Сары куском её платья?

Я уверена, что я не одна так прокололась; что большинство привлекательных девушек… нет, для этого даже не обязательно быть привлекательной… так вот, я уверена, что большинство девушек хоть раз, да знакомились с кинопродюсером в клубе в субботу вечером.

У Алистера загорелись глаза, словно он только и ждал, когда кто-нибудь задаст этот вопрос.

Начинается все точно так же: ты лежишь у себя в постели, день уже близится к вечеру, а ты еще даже и не вставал, грязные простыни липнут к телу, на фронте жизненных достижений – глухое затишье, единственная форма жизни, которая еще как-то терпит твое присутствие, обитает под раковиной у тебя на кухне, но опять же – одна небольшая мысленная поправка, и ты уже не никчемный придурок, а кто-то, кто может запросто подвалить к незнакомой женщине в клубе в субботу вечером и склонить ее к единовременному половому сожительству. Большинство женщин, конечно, пошлет тебя по известному адресу, но есть и такие, которые согласятся.

— Если в двух словах, то ваш вопрос как раз затрагивает тему, почему я так надеялся на реабилитационный потенциал Майкла Фромли. Во всех своих фантазиях он всегда поступал подобным образом, и я видел в этом акт раскаяния о содеянном. В самом конце он чувствовал вспышку стыда, поэтому накрывал жертву и оставлял ей хоть какое-то подобие чувства достоинства. Другими словами, в конце долгого процесса обесчеловечивания жертвы он снова очеловечивал её.

— А нам известно что-либо о том, почему он выбрал именно эту девушку? — уточнил Том. — Если Фромли действительно убийца, что же заставило его выбрать в качестве цели непосредственно мисс Уингейт?

Какая разница между настоящим кинопродюсером и самозваным кинопродюсером? Никакой.

— Не могу сказать точно, — начал Фред Эббингс, — но её физический профиль схож внешне с женщиной из постоянных фантазий Фромли. Я пересмотрю свои записи.

Произвести впечатление достаточно просто: надо лишь упомянуть несколько в меру успешных фильмов, которые вроде как на слуху, но которые не выходили на видео, а если даже и выходили, то вряд ли они есть у барышни дома, так что титры никто не проверит. А если тебе повезло с фамилией или если тебе ничего не стоит назваться чужим именем, тогда все еще проще: приписать себе достижения кого-то другого – это даже не слямзить чей-то багаж на вокзале. Напялить белый халат и сказать, что ты врач, – это все же к чему-то обязывает, в смысле тут надо хотя бы немножко напрячься, чтобы обман не раскрылся. А для того, чтобы заделаться известным кинопродюсером, достаточно одного волевого решения – вот почему вокруг столько продюсеров. Вот почему многие начинающие актрисы и танцовщицы тяжко вздыхают и, стиснув зубы, сами стягивают с себя трусики. Как потом выясняется, зря. Кстати, лучше всего быть известным продюсером за границей. Французским продюсером – в Англии или американским – в Италии.

Мои мысли завертелись, пытаясь сразу осмыслить столько идей. Я не мог понять, как Алистер и его коллеги могли с уверенностью утверждать всё, что сейчас мы обсуждали. Но каждый из них имел авторитет в своей области, и сейчас они предложили очень связное и логическое объяснение.

Вот как это было со мной. Декорации были вполне убедительными: номер в шикарном отеле (легкодоступная роскошь при наличии чужой кредитки). Французский продюсер сказал «привет», расстегнул штаны и указал пальцем на свой хилый отросток, на тот случай, если я еще не поняла, в чем ключевой момент нашего собеседования.

— Из всего сказанного я могу заключить, что Майкл Фромли определённо является подозреваемым в этом деле, и должно быть проведено тщательное расследование. Я ценю ту помощь, что вы мне оказываете, — произнёс я. — Алистер, можете ли вы договориться о встрече с кем-либо из семьи или друзей Фромли, кто мог бы нам помочь определить его местонахождение? А я тем временем поговорю со знакомыми Сары Уингейт и постараюсь узнать как можно больше о ней самой. Будем вести расследование как традиционными, так и не традиционными методами.

Мое решение было обусловлено прежде всего неприязнью, которую этот мужик возбудил во мне с первого взгляда. Но когда я ушла, хлопнув дверью, я все же задумалась: может, я зря психанула? Может быть, это так принято у киношников – просить соискательницу об оральной услуге? Может быть, это стандартная ставка оплаты натурой? Пять неприятных минут – за жизнь, свободную от любых забот?

— Я просил Горация сегодня утром поговорить с Ричардом Бонэмом — профессором математики в этом университете — и получить от него основную информацию о Саре. Он знал её не только в качестве студентки его предмета, но и как самую близкую подругу его дочери, — заметил Алистер. — И ещё мы установили, что Сара фактически жила вместе с семьёй Бонэм в их доме на пересечении 113-ой и Риверсайд-драйв.

Подобные ситуации, во многом схожие с экзаменами, возникают в жизни сплошь и рядом, но в отличие от традиционных академических экзаменов здесь ты никогда не узнаешь правильного ответа. Хотя конкретно в том случае я узнала, что это был никакой не продюсер, а вор и мошенник, укравший чужую кредитную карточку. За что его, собственно, и арестовали. Так что я правильно сделала, что ушла. Он, кстати, даже и не подумал извиниться; он заявил, что его стараниями «многие бесталанные дурочки были счастливы на протяжении многих недель» в ожидании обещанной вожделенной работы. Они уже видели себя на экране. Купались в лучах будущей славы. Они действительно были счастливы: временно. Они ужасно гордились собой, хвастались всем подругам; строили планы, на что потратить грядущие запредельные гонорары; обмирая от восторга, представляли себе, как известные журналисты будут брать у них интервью и расспрашивать про их диету и предпочтения в шоппинге.

— Ага, да, — сказал Гораций. — Я первым делом сегодня утром разговаривал с Ричардом Бонэмом. Вообще-то, я встретился с ним всего через полчаса после того, как к нему пришёл полицейский с новостями об убийстве, — Гораций сиял от удовольствия и явно был очень доволен собой.

— Профессор Бонэм кое-что рассказал. Он видел в девушке огромный научный потенциал. Но в общественной жизни она была скорее бунтаркой, одной из тех зачинщиц-феминисток, что отчаянно сражаются за право голоса и постоянно участвуют то в одной демонстрации, то в другой, — продолжил Гораций. — А в прошлом месяце она с группой единомышленников устроила на крыльце президентского дома пикет, требуя для женщин программ обучения в магистратуре.

Может быть, он был прав. В чем-то. Один нищий бродяга, ошивавшийся неподалеку от клуба, куда я в свое время частенько ходила, придумал очень нетривиальный способ выпрашивать милостыню. Он сварганил копию фотоаппарата из пустой пластиковой бутылки, и когда он на нее давил, она издавала звук, отдаленно похожий на щелчок затвора объектива. Если он видел, что ты идешь в клуб, он бросался к тебе, изображая из себя папарацци, и делал вид, что снимает тебя на камеру. При этом он еще и орал, якобы в исступленном восторге: «Вы посмотрите, кто идет! Нет, вы посмотрите! О Господи!» И что меня больше всего настораживало: это было приятно.

Мой взгляд упал на Изабеллу. Когда она посмотрела на Горация, снова сидевшего справа от неё, в её глазах читалось неодобрение. Но это случилось так быстро, что я даже решил, что мне привиделось. И я снова не заметил, как Гораций пересел.

— Гораций, а разве ваша невеста не является членом одной из подобных феминистских групп? — спросила Изабелла. — Вам придётся изменить своё мнение после того, как вы женитесь следующим летом!

Застройщик. Еще одна исключительно привлекательная профессия. Признаюсь, однажды я тоже купилась на одного застройщика. Это было давно, в ранней юности, и тогда этот дяденька произвел на меня впечатление. Я как-то сразу решила, что он – человек очень ответственный и серьезный, с твердым характером и большими деньгами. Не тут-то было. Для того чтобы быть застройщиком, вовсе не обязательно что-то строить и тем более – владеть недвижимым имуществом. Главное – мыслить, как мыслит застройщик. Иными словами, всего-то и нужно, что, проходя мимо здания, взглянуть на него и подумать: вот на этом вполне можно сделать хорошие деньги.

— Она не входит в такие феминистские группы, — огрызнулся Гораций, вспыхнув от смущения.

— Хватит об этом, — перебил его Том. — В конце концов, Сару Уингейт убили не из-за этого.

Застройщик, с которым я познакомилась, владел некоторым имуществом: у него был спортивный автомобиль (очень старый; не в смысле старинной модели, а в смысле – раздолбанный и облезлый). Но тогда я еще не знала, что он живет в этом автомобиле, потому что вложил все деньги в участок земли, вернее будет сказать, не в участок, а в яму на месте бывшей кондитерской, на окраине Лондона, где ни один здравомыслящий человек не поселится по собственной воле. Кстати, когда меня по прошествии нескольких лет занесло в тот район, я специально сходила и посмотрела: яма была на месте.

— Вообще-то, мы не можем этого утверждать наверняка, — возразил я. — Мы не знаем, каковой была её связь с Майклом Фромли, и она ли привела к убийству Сары. И пока мы не раскроем это дело, ничего из жизни мисс Уингейт не может быть несущественным.

Смесь мужики + алкоголь – штука до ужаса предсказуемая: все начинается бодро и шумно, потом следует приступ слезливой сентиментальности с элементами самоуничижения и раскаяния, после чего наступает этап пьяной вселенской скорби. Глаза у Мики блестят от слез.

— Зиль прав, — с непроницаемым выражением лица произнёс Алистер. — Гораций, прошу тебя, продолжай.

— Ага, да, — замялся Гораций. — Сара собиралась получить докторскую степень по математике и как раз этой осенью перешла на четвёртый курс. По словам профессора Бонэма, у неё были превосходная успеваемость, и девушка подавала большие надежды. И ещё он упомянул, что она на полставки работала в деканате. Обычная бумажная работа.

– Моя жена! – шепчет он. – Моя жена! – повторяет он уже громче и изображает неубедительный всхлип. – Она умерла. – Он тычет пальцем себе в руку на сгибе локтя. – Передозняк.

— Спасибо, Гораций, — сказал Алистер. — Возможно, кто-то из друзей Сары сможет рассказать об этом побольше.

Стараюсь не рассмеяться. Очень стараюсь, практически из последних сил. Может быть, это и правда – но вряд ли. Насколько я успела узнать Мику, он – типичный взрослый ребенок, который делает все, чтобы на него обратили внимание, и это – при полном отсутствии скрытых глубин. Мика весь на виду, как начинка на пицце. В Мике нет ни лесов, ни озер. Печаль десятью пинтами раньше была все-таки более убедительной. Существует негласное правило, из которого нет исключений: те, кто ищет сочувствия настырно и громко, никакого сочувствия не заслуживают. Это люди бесчувственные, причем наглухо; им просто кажется, что они что-то чувствуют. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Может быть, Мика сейчас разминается перед репризой «Мне нужна хорошая женщина, чтобы она меня вытащила из трясины», которой он собирается нас развлечь ближе к ночи.

— У меня есть список её друзей, — произнёс Гораций, вытаскивая из кармана мятую, заляпанную бумажку. — Хотите, чтобы я с ними поговорил?

— Этим займусь я, — вставил я, и Гораций без возражений отдал мне бумажку. Хоть я и принимал дополнительную помощь от этих людей, но успех или провал всего дела лежал полностью на мне. А я не любил полагаться на субъективное мнение других. Особенно это касалось опросов свидетелей, где я всегда оценивал полученную информацию и её возможную достоверность по манере разговора человека.

Гарба знает свое дело. Он хорошо подбирает гостей. Просто в любой компании, на любой вечеринке, в каждой тусовке всегда найдется хотя бы один козел. Я только никак не могу понять, почему так происходит: потому что на свете избыток козлов или потому что козлы не любят сидеть дома, а любят выделываться на публике.

Приносят десерт: янтарного цвета ягоды со сметаной. Силья с Туомасом, которые очень стараются не обращать внимания на трагические излияния Мики, говорят мне, что это морошка.

Скорей всего, Алистер это понял, потому что сразу же начал давать указания остальным — но только с второстепенными для расследования задачами. Том и Фред, как старшие преподаватели, отправятся в приёмную, возьмут там список посещаемых Сарой предметов и поговорят со студентами о её работе.

Мика прибавляет громкости:

Также они посетят деканат и узнают, как долго мисс Уингейт там работала, и каковы были её обязанности. Гораций сходит в отдел студенческой газеты «Обозреватель» и просмотрит там содержание статей, в которых упоминается Сара Уингейт. А Алистер тем временем постарается дозвониться до семьи Фромли — Уоллингфордов и договориться о немедленной встрече.

А я же за это время опрошу семейство Бонэм и Калеба Мюллера — научного руководителя девушки. Алистер обещал встретиться со мной на пересечении 113-ой и Бродвея в час дня, уверенный, что к тому моменту уже сможет договориться с Уоллингфордами о встрече.

– Вот почему я столько пью. Вот почему я не могу писать. Вот почему я несчастлив.

После дачи указаний коллегам Алистер отвёл меня в сторону.

— Вы, вероятно, захотите взять с собой к Бонэмам Изабеллу. В её присутствии мисс Бонэм будет чувствовать себя комфортнее, и тогда ваш опрос пройдёт более гладко.

На ум приходят слова: прекрати пить, прекрати жаловаться на жизнь, найди работу, и тебе сразу же станет лучше. Но я, понятное дело, молчу, потому что никто никогда не прислушивается к чужим советам, даже к самым хорошим и мудрым, и еще потому, что решение столь очевидно, что Мика наверняка уже думал об этом сам, без подсказок со стороны. Вот, кстати, еще одна странность жизни: большинство наших проблем можно решить очень просто, причем это решение вполне очевидно, но им почему-то никто не пользуется.

— Понял. Но сперва я бы хотел связаться со своим офисом. Можно воспользоваться вашим телефоном? — попросил я.

Алистер отвёл меня в свой личный кабинет за соседней дверью, где я закрыл дверь и набрал Джо. Пришлось немного подождать, прежде чем Чарли, наш секретарь, позовёт к того телефону. Я поведал напарнику о нашем разговоре, не упуская ни одной детали.

У меня за окном – живая энциклопедия преступности. У себя из окна, причем за короткое время и не прилагая к тому никаких специальных усилий, я видела вооруженное ограбление, хулиганское нападение, оскорбление действием, поджог, торговлю наркотиками, кражу со взломом, изнасилование и многочисленные нарушения общественной тишины и порядка. Я не видела только убийства, хотя убийц по соседству хватает в избытке: и бытовых, и вполне даже профессиональных. В нашем районе – самый высокий процент убийств в среднем по Лондону. Решение у этой проблемы простое: больше полиции. Допустим, преступность в принципе неискоренима, и все-таки больше полиции = меньше преступности. А то, знаете, меня как-то смущает, что когда ты звонишь в полицию – а я пыталась звонить, и не раз, – они либо вообще не берут трубку, либо приезжают минут через сорок, либо не приезжают вообще.

— Ты веришь всему, что говорит профессор? — спросил Джо. После моего рассказа я слышал скептицизм в его голосе.

— Ни на секунду, — ответил я. — Но лучше всё проверить, не так ли?

Силья с Туомасом не обращают внимания на Мику и жалуются на соседских подростков, что собираются по вечерам в их дворе, дома, в Хельсинки, и злостно вытаптывают цветы на общественных клумбах. Могу представить себе этих злобных подростков; даже я бы, наверное, застращала их всех, вместе взятых, одним грозным взглядом.

Джо громко хмыкнул.

Я пытаюсь решить, какой эпизод из насыщенной жизни нашего района, где сплошное карманное воровство, и вырывание сумок, и угоны машин, и торговля наркотиками, и вооруженные ограбления, и минеты под деревом в скверике (и что меня больше всего поражает, при всем при том это не самый дешевый район), так вот, я пытаюсь решить, о чем рассказать своим финским гостям. Перечисляю все национальные преступные группировки, представленные по соседству: русская мафия, итальянская мафия, ребята с Ямайки, турки и колумбийцы. И что интересно: Силья с Туомасом вроде бы даже немного завидуют. Кто-нибудь знает, что происходит с нашей цивилизацией? Куда подевалась вся цивилизованность? Нет, что-то тут явно не так.

Он рассказал мне, что Питер Войт совершил прорыв в деле. Он обзвонил самых успешных — а значит, самых дорогих — фотографов в городе и добился результата.

А еще Силья с Туомасом просто в восторге от нашей британской деревни: все такое изящное, старомодное и изысканное – просто прелесть. Лично во мне эта «прелесть» не вызывает других эмоций, кроме резкого отторжения. Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот летний поход: как мы спали в палатке, а в августе ночи уже холодные, так что мы все задубели изрядно; помню, как приходилось лавировать, чтобы не вляпаться в коровьи лепешки; помню этот кошмарный чертополох, ежевику, коров («на удивление упрямых и даже строптивых», по словам нашего экскурсовода) и барсуков, переносчиков всякой заразы, упорно ищущих приключений себе на известное место.

Найдя по телефону нужного фотографа, Питер поехал прямиком к нему, чтобы просмотреть фотографии. Крошечные снимки в медальоне Сары действительно были частью более крупных портретов, снятых в декабре 1899 года. Оплатил их некто А. МакДональд.

– Мы читали об этом в книгах, – говорят Силья с Туомасом.

Фотограф, конечно же, плохо помнил ту пару, ведь прошло уже почти шесть лет. Но он смог подтвердить подозрение Питера, что фотографии в медальоне были частью огромной серии снимков, типичной для помолвленных пар.

Да, так всегда и бывает. Прочитаешь о чем-то в книге – и тебе хочется это увидеть. Я так думаю, мой интерес к их оленям и настоянной на грибах моче происходит из того же источника.

— Подобные фотографии очень редко уменьшают до размеров медальона, — пояснил Джо.

Мика ушел в себя. Мы говорим об истории. Я совершенно не знаю историю, и тем более – историю Финляндии, но чем больше я узнаю о других странах и их культуре, тем больше я убеждаюсь, что можно выдумать все, что угодно, и это когда-нибудь, да случится. Где-нибудь. С кем-нибудь.

Но Сара хотела держать эти снимки в секрете, а с большими фотографиями это было бы невозможно. Все остальные снимки, без сомнений, забрал мистер МакДональд.

И теперь, когда у нас появилось имя, Джо собирался выяснить, сколько МакДональдов может проживать в Нью-Йорке и его окрестностях.

Человек привязывает себя к шести грифам и сигает с утеса в надежде взлететь. Козопас становится королем, потому что он как-то так хитро сварил яйцо. В стране запрещен смех. Силья говорит, как хорошо подготовленный лектор: рассказывает о периодах «Большой злобы» и «Малой злобы», малоприятных отрезках финской истории. Я жду, что будет еще какая-нибудь «Досада средней паршивости» и «Раздражение по пустякам», но все ограничивается двумя злобами. Впрочем, я даже не сомневаюсь, что где-то что-то такое было. Хуже всего – это войны. В наличие имеются: шестидневные войны, десятидневные войны, тридцатилетние войны, столетние войны, Футбольная война, Притворная война, Бешеная война. Война Уха Дженкинса. Придумайте сами любое название. Наверняка где-то была – или будет – Война «А пока нас никто не видит, мы потихонечку сообразим войну».

— И что ты собираешься делать, когда его найдёшь? — спросил я.

— Выясню, как он связан с Сарой Уингейт и её убийством. Порасспрашиваю.

На самом деле история – это сплошное массовое убийство. Маленькую страну норовят захватить страны побольше. Большие страны всегда ходят войной на маленькие, а если не ходят, значит, заняты внутренними делами: гражданскими войнами или погромами.

«Ну конечно. А он взял — и так просто раскололся!»

Я повесил трубку прежде, чем успел сказать что-нибудь, о чём потом буду серьёзно жалеть.

Приносят счет, и у меня глаза лезут на лоб. Это, наверное, самый дорогой ужин из всех, что я ела в жизни. Лондонские цены – предмет извращенной гордости всех лондонцев. Да, у нас тут кошмарная грязь, непрестанная сырость и вонь, все коммунальные службы работают так, словно нас каждый день бомбят вражеские ВВС, но мы можем позволить себе здесь жить, тогда как другим это не по карману. Мы держим марку. Мы готовы покорно принять наказание. Но все же приятно бывает узнать, что запредельные цены бывают не только у нас в Лондоне. Как-то оно греет душу.

Плачу официантке отдельно, но без чаевых: она была вежливой, предупредительной и расторопной, но не более того. Есть народы, из которых получаются выдающиеся официанты, но финны к ним не относятся. Комплимент?

Глава 6

Четверг, 9 ноября 1905 года

Мика предлагает совместный поход в сауну, но меня ну никак не прельщает перед ним раздеваться. Разговор переходит на историю сауны. Мика рассказывает про музей сауны, где есть какие-то редкие фотографии 1890 года, на которых распаренные голые бородатые мужики катаются в снегу. Зрелище совершенно нелепое и малоэстетичное – как тогда, так и теперь. Я не жалею, что приходится пропустить сауну. Все равно это слишком уж туристическое развлечение. Силья с Туомасом собираются уходить. Вслух они этого не говорят, но я вижу, что оба немного волнуются за меня – что я остаюсь с Микой наедине. Мне очень понравились Силья и Туомас. Было приятно с ними пообщаться. Меня всегда очень радует, что на свете еще встречаются здравомыслящие и культурные люди.

Дом из коричневого камня на углу 113-ой и Риверсайд-драйв, где проживали Бонэмы, был новым, с изящной железной решёткой на жёлтой, красной и коричневой кирпичной кладке. Такие же здания вырастали по всему Верхнему Вест-Сайду с космической скоростью. Каждый дом был спланирован лучше, чем предыдущий, и этому строительству не было видно ни конца, ни края.

Город расширялся на север, а его растущая экономика позволяла всё большему количеству людей поселяться в так быстро строящихся домах.

– А еще меня угнетает, что у меня нет ничего, кроме маленького лесочка с молоденькими деревцами, который никто не покупает, потому что цены на древесину резко упали. – Мика пытается встать, собираясь для последнего решительного броска. На меня. В прямом смысле слова.

Нас пригласили внутрь дома Бонэмов и провели по коридору позади лестницы в просторную, уютную библиотеку, где нам предстояло ожидать подругу Сары. Почти всё пространство комнаты занимали книжные полки от пола до потолка. Книги были засунуты кое-как под странными углами, и не было никаких сомнений, что затхлый запах в комнате идёт именно от книг.

Я его не виню. Это традиционный прием – самец набрасывается на самку. Но меня поражает Микина наглость: он видит, что он мне не нравится, он плохо одет, он надрался в корягу, до состояния полного нестояния – и все равно лезет ко мне. Сейчас он вообще ни на что не способен. Даже на то, чтобы как следует подрочить. Его нетвердый прыжок – дань традиции. Самец должен набрасываться на самку. Вот мужики и наваливаются на тебя и пытаются влезть тебе в рот языком. И женщины сами виноваты, что спускают им это с рук. Хотя, с другой стороны, если бы мы ничего не прощали своим – и чужим – мужикам, мы давно бы все вымерли, как динозавры. Мужики, я так думаю, по природе своей не способны понять, что женщину совершенно не впечатляет, когда ей задают идиотский вопрос типа: «А у тебя есть парень?», после чего начинают браво раздеваться у нее на глазах, тем более если все происходит на кухне.

Мэри Бонэм не заставила себя долго ждать.

– Я не знаю дороги домой, – говорит Мика, когда я выталкиваю его за дверь.

Это была низенькая, пухленькая девушка с каштановыми волосами, круглым личиком и красными, опухшими глазами за толстыми линзами очков. Я заметил, что она заметно расслабилась, увидев Изабеллу, и мысленно поблагодарил Алистера за его предусмотрительность, когда он предложил взять её с собой.

— Наши соболезнования, — мягко произнёс я после подобающих представлений. — Мы ценим, что вы согласились с нами сегодня поговорить, и понимаем, как для вас это тяжело.

– А есть кто-то, кто знает? – вздыхаю я.

Девушка неосознанно кивнула, но, вспомнив о правилах приличия, предложила нам кофе и сэндвичи. Я отказался, хоть и был жутко голоден; мне всегда неприятно есть или пить в таких ситуациях, будто это обычный светский визит. Это не так, и я не собирался притворяться.

Я начал с нескольких простых вопросов о семье Мэри и её дружбе с Сарой. Но даже на такие лёгкие вопросы девушка отвечала нехотя, поэтому я подал знак Изабелле, чтобы попробовала она.

Поднимаюсь к себе, включаю телевизор и пытаюсь практиковаться в произношении тех пятидесяти слов на финском, которые я знаю, но практиковаться как следует не получается, потому что почти все программы финского телевидения идут на английском, и эти программы я уже видела. Субтитры, правда, на финском, но они предельно минимизированы, хотя слово «адвокат» мелькает достаточно часто.

Возможно, у неё лучше получится найти общий язык с этой стеснительной девушкой. Конечно, я рисковал, потому что Изабелла могла неточно сформулировать вопрос, но вскоре оценил природный инстинкт моей помощницы. Сначала она спросила, когда Сара стала жить с Бонэмами.

Новости – тоже на финском. В чем, кстати, прелесть любых новостей? В том, что всегда можно сообразить, о чем идет речь. Даже не прибегая к помощи тех пятидесяти слов на финском, которые ты знаешь. В новостях всегда говорят об одном и том же. Например, там всегда есть раздел «Большой Босс сегодня сказал». То, что сказал Большой Босс, как правило, так или иначе подпадает под категорию «мы обязательно усовершенствуем, поднимем и наладим»… или «мы уже усовершенствовали, подняли и наладили». Потом, если это демократическая страна, приводятся критические высказывания боссов помельче, которые обязательно поливают друг друга грязью; если страна недемократическая, то критические замечания опускаются, а грязью поливают уже иностранцев или некое меньшинство, неугодное правящей партии.

— Чуть больше года назад, — ответила Мэри, плотнее запахивая плотную зелёную шаль. — Она приехала к нам сразу после того ограбления прошлой осенью.

— Можете рассказать о…?

В новостях всегда много сюжетов на тему политики, потому что на телевидении явный избыток политических журналистов, и еще потому, что в любой стране непременно найдется хотя бы один нехороший политик, которого все критикуют и которому уже лижет пятки пламя большого скандала. Плюс к тому сообщения о бедствиях и катастрофах. Порядок сюжетов, как правило, определяется географической удаленностью. Друзья репортера: голод, пожары и наводнения, эпидемии ежиного бешенства и заплаканные пострадавшие, которые обязательно присутствуют в кадре, потому что журналисту хочется показать себя: какой он участливый человек и как он умеет сочувствовать чужому горю, – зато телезрители у экранов чувствуют себя последними сволочами, потому что их дом еще не сгорел. Потом есть еще войны непременным участием хмурых бородачей с автоматами с магазинами в форме банана. Цены – тоже хорошая тема для новостей, потому что они либо слишком высокие, либо, наоборот, слишком низкие, то есть всегда причиняют какие-то неудобства. То же самое с иностранной валютой: курс либо слишком высокий, либо слишком низкий. Я не помню ни одного новостного сюжета про цены, в котором бы говорилось, что цены как раз такие, какие надо.

Я перебил Изабеллу, задав свой вопрос:

И разумеется, если в теленовостях освещают событие, о котором ты хоть что-то знаешь, сразу понятно, что весь сюжет – полная чушь. Во время последних хороших волнений в новостях показали лишь интервью с организаторами беспорядков, которые обстоятельно объяснили, что это полиция принудила их поджечь магазины и ограбить спортивный универмаг. Почему-то никто не взял интервью у владельцев разграбленного универмага и сгоревших магазинов.

— Какого ограбления?

Но я был слишком резок, и Мэри отшатнулась от такого грубого тона.

И еще я никак не могу понять, почему все новостные программы – или все новостные программы, которые видела лично я – всегда идут ровно десять минут, или пятнадцать минут, или полчаса, или час независимо от того, случилось что-нибудь интересное или нет. Мне кажется, это был бы хороший и свежий ход, если бы диктор сказал, что сегодня ничего выдающегося не произошло, разве что груз белокочанной капусты остался непроданным, так что давайте посмотрим мультфильм; но нет, они будут тянуть бодягу все отведенное под программу время и рассказывать, в сущности, ни о чем. Ничто, изображающее из себя нечто.

— Простите, — произнёс я, пытаясь перефразировать свою просьбу. — Я не знаю об этом инциденте, а это может быть важно.

И стал ждать её ответа, переживая, что переборщил.

— Ну, — протянула девушка, — это произошло год назад, в сентябре, сразу после Дня труда[22]. Именно поэтому Сара и переехала к нам, из-за того, что Уингейты были категорически против, чтобы она жила одна после того случая. Ну, то есть, Сара никогда и не жила одна, — быстро поправилась Мэри, — ведь миссис Гарднер содержит пансион для молодых леди, посещающих колледж. Но это совсем не то, что жить с семьёй.

Зачем нам вообще нужны новости? Вот в чем вопрос. Люди, которые даже не знают, кто у нас входит в состав правительства, все равно смотрят новости. Почему? Может быть, это дает им возможность составить определенное мнение по неким вопросам? Или снабжает их темами для разговоров? В конце концов каждому хочется проявить себя личностью проницательной, здравомыслящей и справедливой. Большинство граждан, отложив утреннюю газету, чувствуют себя вполне подготовленными к тому, чтобы править миром.

— Мы понимаем, — согласно кивнула Изабелла и постаралась вернуть Мэри к нужному рассказу. — Так что за ограбление?

— Ах да, — спохватилась девушка и затаила дыхание. — Однажды вечером Сара вернулась к себе в комнату и застала там роющегося в её личных вещах незнакомца. Она закричала, и мужчина убежал, прихватив с собой деньги и кое-какие украшения.

Откуда бы взяться чему-то, если нет ничего? И разве такое бывает, чтобы ничего не было? Или нечто – это просто замаскированное ничто? Всякую новость можно придумать, не выходя из комнаты. И докопаться до сути тоже, наверное, можно – опять же не выходя из комнаты. Меня всегда раздражали диггеры, которые заявляют, что они лезут под землю с целью обнаружения тайных устоев общества, потому что на самом деле никаких таких целей у них нет и в помине. Они ужасно гордятся собой и обзывают себя копателями, хотя ничего не копают, и лично мне они представляются неудачниками (причём в худшей их разновидности), эти богатенькие детишки, которые бесятся от безделья. Но как узнать, что с тобой не случилось чего-то подобного?

— Этого мужчину поймали? Узнали, кто он? — спросил я.

— Да, в конечном итоге, поймали, — ответила Мэри, — и Саре вернули её драгоценности. Но не деньги. Прошло слишком много времени, пока полиция его арестовала.

Это как звук своего собственного храпа. Знаете, наверное, загадку: «Что человек никогда не слышит?» Ну вот.

* * *

— Помните ещё что-нибудь об этом случае? Может, имя мужчины или его род занятий?

— Кажется, это был немец, — попыталась вспомнить Мэри и нахмурилась. — Вроде, это был бездомный, воспользовавшийся открытым окном. Сара говорила, что у него были длинные, растрёпанные волосы и грязная одежда.

Силье с Туомасом я понравилась, это было заметно, но в то же время я видела, что их немного смущает вся эта затея. Они не совсем понимали, в чем тут прикол. Они приняли мое приглашение на ужин, но для них это было как маленькое сумасшествие – забавное приключение на отдыхе в Лондоне. «Нас пригласили на ужин к одной странной женщине, чтобы устроить хозяйке типичный финский вечер. Все было мило и славно, но как-то чудно».

— Это происшествие каким-либо образом изменило Сару? — уточнил я.

— Кроме того, что она поменяла место жительства? Не думаю, что Сара часто об этом вспоминала.

Я люблю путешествовать, но путешествовать – не выходя из дома. За последние два года я побывала в Японии, Эквадоре, Иордании, Италии, Нигерии, Индонезии, Бразилии и Китае. Мне это нравится: я погружаюсь в атмосферу определенной страны, учу азы языка, читаю по теме и наблюдаю. Все, что для этого нужно, у меня есть: спутниковое телевидение и Интернет. Два-три месяца я «проникаюсь» страной, а потом принимаю гостей – которых мне подбирает Гарба – в свободной квартире внизу. Гарба заранее обставляет квартиру: отделка, мебель и все такое, – что, конечно, обходится мне недешево, но Гарба делает все по высшему разряду. Он вообще мог бы так не напрягаться.

* * *

Сентябрь 1904 года. Я пометил эту дату в своей записной книжке. Надо будет задействовать свои связи в департаменте, поднять все записи о преступлениях в квартале Морнингсайд-Хайтс и попытаться определить этого вора.

Мэри опустила глаза и начала перебирать пальцами угол шали.

Я не люблю говорить людям «нет». Если меня куда-нибудь приглашают, я всегда соглашаюсь. Во-первых, всегда существует возможность, что у человека, который тебя пригласил, вдруг изменятся планы и встречу придется перенести или вообще отменить. Потом, уже ближе к делу, можно сказаться больной или сказать, что у тебя сейчас много работы и предложить такой вариант: ты приготовишь чего-нибудь вкусное, а люди придут к тебе в гости. Люди, как правило, не приходят. Потому что они жутко заняты. Сейчас все кругом заняты. Вы часто встречаетесь со своими лучшими друзьями? Я имею в виду, если вам не восемнадцать и если друзья не живут в том же подъезде. Потому что такой у нас образ жизни. Мы, жители больших городов, забиваемся в свои норки и сидим там почти безвылазно, хотя, может быть, я забилась уж как-то совсем глубоко.

— Мы знаем, что вы видели Сару в последний раз в пятницу, когда она уезжала в Добсон к своей тёте. Не могли бы вы описать нам её настроение? — тон Изабеллы был дружелюбным, словно она общалась с подругой, которую знала долгие годы. Когда Мэри не ответила сразу, Изабелла попыталась её подтолкнуть. — Она радовалась, волновалась, что поедет на выходные к тёте?

Такой подход был правильным; так Мэри сможет расслабиться и разговаривать спокойнее.

И что характерно, никто этого не заметил. На самом деле меня не особенно тянет постоянно общаться с друзьями-приятелями, но тут есть один грустный момент – не неприятный, а именно грустный: если ты не выходишь «в люди», люди тебя забывают. Чтобы знакомые о тебе помнили, они должны тебя видеть. Меня куда-то еще приглашают, но редко. А скоро вообще перестанут куда-либо приглашать. Но я не затворница, вовсе нет. Мне, как и всякому, нужно общение. Я потому и затеяла эти свои путешествия.

Девушка пожала плечами:

— Я бы сказала, что она была не в духе. Она плохо спала. Большую часть ночей Сара ворочалась от ужасной бессонницы. Думаю, поэтому она и решила отправиться к своей тётушке.

Считается, что безвылазно сидеть дома – вредно для здоровья. Надо, мол, выходить в люди. И еще надо гулять и дышать свежим воздухом. В какой-то степени это верно. Но сейчас все, за что ни возьмись, – вредно для здоровья. Жить тоже вредно, от этого умирают. Про свежий воздух я лучше вообще промолчу. Но что значит «выходить в люди»? Наблюдать за ежедневным абсурдом, от которого происходит полное оцепенение сознания, и ты себя чувствуешь, как рождественская индейка, нафаршированная всяким бредом: повседневная суета засоряет и затуманивает мозги, так что в конце концов они просто отказываются работать.

Мэри глянула на нас из-под чёлки.

— Вообще-то, мы из-за этого поссорились. У нас были билеты на открытие нового мюзикла с Мод Адамс[23], «Питера Пэна», и мы собирались пойти туда с моими родителями. Не верю, что Сара могла легко поменять такие планы, — голос звучал приглушено, когда она пыталась справиться с душившими её слезами. — Не понимаю, почему она решила уехать в Добсон и пропустить представление?

* * *

— А когда она изменила своё решение? — уточнил я.

— В четверг вечером, — икнула Мэри.

Эта тетка со свадебным тортом меня и добила. Я как раз шла к метро и вдруг увидела тетку, которая, ковыляла навстречу и несла в руках огромный, трехъярусный свадебный торт. Я замерла в замешательстве и растерянно огляделась по сторонам. Я точно знала, что поблизости нет ни одной кондитерской, и я не увидела ни одной припаркованной машины или подъезда жилого дома, куда эта тетка могла бы нести свой торт; как бы нелепо это ни звучало, но она, кажется, просто его «выгуливала», причем тортик был явно не самый легкий – если судить по тому, как владелица торта пошатывалась на ходу. Прямо уличный театр абсурда. Но вы слушайте дальше: когда мы с ней поравнялись, она вдруг ни с того ни с сего пнула меня ногой в живот. Было больно. Очень больно. Я схватилась за живот, скрючившись от боли. А тетка с тортом пошли себе дальше. Как ни в. чем небывало.

— Она ведь должна была объяснить вам, почему так поступает, — попыталась навести её на мысль Изабелла.

Но Мэри лишь покачала головой:

С тех пор я стараюсь вообще не выходить на улицу. Конечно, причина не в тетке с тортом. Но эта тетка стала последней каплей. Жирной точкой в конце длинного, малоприятного предложения. Я давно уже замечала, что всегда возвращаюсь домой в настроении совершенно убитом. В лучшем случае прихожу вся измотанная и усталая, но чаще – злая как черт. В Лондоне ничего не работает, и на каждом шагу к тебе лезут какие-то мерзкие типы: клянчат денег или хотят познакомиться на предмет беспорядочных половых связей. Конечно, у нас еще тот райончик, но и в целом по городу обстановка не лучше. Я где-то читала, что когда-то у нас в Лондоне все делалось для удобства богатых и состоятельных горожан. Теперь же, похоже, здесь все делается для удобства бомжей, попрошаек, психов, пьяниц и отмороженных малолетних преступников. За то время, что я здесь живу, я стала настоящим экспертом по всем уловкам городской нищенствующей братии.

— Сара сказала, что у неё много работы, и она не может здесь сосредоточиться. Но очередную главу её диссертации нужно было сдать только в следующем месяце, а две недели назад она сказала, что глава почти закончена. В оправданиях не было смысла.

Я пытался переварить информацию, задаваясь вопросом, что она мне даёт. Что-то взволновало Сару, вызвало её бессонницу и заставило внезапно сорваться в Добсон. Всё это вместе составляло совсем не ту картину, которую рисовала мне Эбигейл Уингейт, описывая причину приезда двоюродной сестры.

«Лишней мелочи не найдется?» – относится к самым распространенным приемам. При этом ты должен быть или очень настойчивым и упорным, или изображать крайнюю степень отчаяния из серии «хоть в петлю лезь», так чтобы одним своим видом пробуждать жалость в очерствевших сердцах людей. Реквизит строго желателен: либо одеяло, в которое следует завернуться (хотя в августе это смотрится по-идиотски), либо шелудивая собачка преклонных лет на поводке, в идеале – и то, и другое.

— Вы не знаете, что могло её так встревожить? — спросила Изабелла. — У неё были какие-то трудности с учёбой?

— Конечно, нет, — ответила Мэри. — Учёба всегда давалась Саре легко.

Разумеется, у большинства лондонцев выработан стойкий иммунитет к уличным нищим. Так что здоровому и цветущему двадцатилетнему раздолбаю приходится изрядно потрудиться, чтобы набрать денег на очередную дозу. Мастера своего дела знают, в чем главный секрет: надо смотреть человеку в глаза и попробовать установить хоть какой-то контакт.

— Однокурсники её любили?

Мэри поморщилась:

Например: к вам подходит на улице человек и очень вежливо спрашивает, как можно отсюда добраться до Туикнема. Если нас спрашивают, как куда-то пройти, обычно мы отвечаем. А если не знаем дороги, то говорим, что не знаем. Но стоит ответить – и всё. Ты попался. Тебе придется выслушать трогательную историю о том, как этот «а как мне добраться до Туикнема» только сегодня утром вышел из тюрьмы (кстати, вид у него вполне соответствующий), и ему надо срочно попасть в Туикнем, чтобы повидать новорожденного сыночка, вот только ему не хватает денег на билет на автобус, и если бы кто-нибудь добрый и щедрый ему помог… в общем, вы поняли. Лучший способ борьбы – проявить искренний интерес: «А в Туинкеме теперь есть роддом?» или «А вы не видели тут поблизости полисмена?»

— Думаю, она всем нравилась в той или иной степени. Хотя, конечно, без зависти не обходилось.

— Можете привести пример?

«Я не грабитель». Обычно эти слова можно услышать от здоровенных громил, когда ты идешь одна поздно вечером по плохо освещенному переулку. Подтекст такой: он мог бы избить тебя до полусмерти и забрать твои деньги, не спрашивая разрешения, но поскольку он все-таки сдерживает свой природный порыв, ты должна его чем-то отблагодарить. Например, проявить понимание и щедрость. «Я очень стараюсь быть честным, законопослушным гражданином, а вы уж меня поддержите в моих стараниях».

— Ну, на ум приходит только один случай, — начала рассказывать Мэри. — На втором курсе Сара вдруг на недолгое время решила сменить род занятий на медицину. Она записалась на курс органической химии, и когда получила по итогам работы самый высокий балл в группе, её однокурсники — а большинство из них изучали медицинские науки уже не первый год — разозлились. Профессор всегда рисовал кривую распределения оценок в классе, и в сравнении с отличной оценкой Сары профессор был недоволен посредственными результатами остальных. Один из студентов написал официальную жалобу, утверждая, что Сара не могла сама так написать работу. Ей пришлось встретиться с комиссией из трёх профессоров и пройти через устный экзамен, чтобы доказать, что она знает материал.

Девушка вздохнула и снова начала накручивать кончик шали на палец.

«Я инвалид, и мне нечем платить за лечение». А если у попрошайки тяжелая ломка и он уже по-настоящему загибается без своего героина, тогда эта незамысловатая фраза приобретает размеры поистине эпохальные типа: «Я инвалид, и ухаживаю за отцом-инвалидом, и мне надо срочно навестить в больнице сестру, которая тоже инвалид и воспитывает двух детей-инвалидов, у которых назначена операция как раз на их день рождения».

— Но, если целью её однокурсника было принизить способности Сары, то она полностью провалилась: Сара ответила даже лучше, чем до этого на письменной работе. Она вообще не любила, когда сомневаются в её возможностях.

— И что потом? — спросил я. — Она сталкивалась ещё с такими подозрениями? Может, на факультете математики?

«Я только что отдал все деньги другу, который в них остро нуждался, но так получилось, что деньги понадобились мне срочно, а друг не может сейчас их отдать; вы не могли бы дать мне взаймы сколько сможете?» Сейчас такое встречается редко, а было время, когда слова «дать взаймы» употреблялись гораздо чаще, чем просто «дать». Иногда я давала. Если в кошельке была мелочь. И эту мелочь, как правило, принимали с гадливым презрением. «И это всё?» – ясно читалось на лицах обиженных попрошаек. Раньше все блага жизни были исключительно для аристократов, которые искренне полагали, что мир существует только для их удовольствия, но теперь все поменялось: теперь уже всякая шваль из низов непоколебимо уверена, что все им чего-то должны. И еще я заметила одну любопытную вещь: тот, кто громче всех просит о помощи, сам никогда не поможет другим. Вот такая вот странная закономерность.

— Не знаю, — ответила девушка. — Я о таком никогда не слышала.

Но моя любимая фраза, на которую, честно сказать, я по первости даже купилась, это: «Мне не нужны деньги». Это вообще непревзойденный шедевр. Человек, который это придумал, был гением. Вот представьте себе: вы подходите к человеку на улице и говорите ему то, что он меньше всего ожидает услышать. «Мне не нужны деньги, мне нужно хоть с кем-нибудь поговорить, просто поговорить». Женщина, что подвалила ко мне с этим вступлением, выглядела ужасно. Дешевая уличная проститутка, на последней стадии героиновой зависимости. Она рассказала мне со слезами в голосе, что сегодня у нее день рождения, а ее ограбили и избили (она показала мне следы побоев, подозрительно похожие на загноившиеся блошиные укусы) по дороге в больницу в Сиренсестере, где лежит ее мама (как-то далековато отсюда: миль сто, не меньше). «Вы не можете мне помочь?» – спросила она, не нарушая при этом слова, что просить денег она не будет. Помощь ведь тоже бывает разная: например, я могла бы отвезти ее в Сиренсестер на своей машине.

— А что насчёт её подруг из Барнарда[24]?

Мэри на минуту задумалась, что ответить, и эта заминка говорила сама за себя. Наконец, она произнесла:

Случай с теткой со свадебным тортом показался мне очень серьезным именно потому, что это была тетка с тортом, а не какой-то скинхед с питбулем на поводке. Уж если нельзя доверять тетеньке с тортом, значит, нельзя доверять вообще никому.

— Сара умела ладить с людьми, но она была сильной личностью и могла постоять за себя в споре. Эта черта со временем становилась у неё всё ярче, потому что с каждым успехом, которого она достигала, ей приходилось сражаться с теми, кто заявлял, что это не её заслуги.

* * *

— Какова была область её исследований? — поинтересовалась Изабелла.

— Я знаю, что её диссертация была посвящена гипотезе Римана — Сара была ей просто одержима. Но вряд ли я смогу рассказать вам об этом что-то ещё, потому что математика для меня — тёмный лес.

В следующий раз, когда мне нужно было куда-то ехать, я только-только спустилась в метро, и на меня вдруг навалилась такая усталость… Ноги стали как ватные, глаза слипались. Я вошла в поезд и поняла, что у меня просто не хватит сил, чтобы доехать до центра, не говоря уж о том, чтобы вернуться обратно. Меня мутило от слабости. Я чуть не грохнулась в обморок. В общем, я быстренько выскочила из поезда, пока двери не закрылись, и кое-как доползла до дома. Эта получасовая прогулка выжала из меня все силы. Я решила, что с меня хватит. Я никогда больше не выйду из дома.

— А с кем мы можем поговорить о её работе кроме научного руководителя? — чуть надавила Изабелла.

— Эммм, — вслух задумалась Мэри. — Попробуйте поговорить с Арти Шоу. Он на том же курсе, что и Сара, и они вместе проводили многие исследования, да и вообще довольно близко дружили.

Собственно, а зачем мне куда-то ходить? Работаю я дома. Почти вся моя жизнь проходит за компом, в широкополосной сети. А все, что нужно для жизни в Лондоне можно купить с доставкой на дом. И хотя большинство курьеров по три часа ищут мой дом – потому что лишь считанные единицы способны сообразить, что дом № 55 располагается чаще всего между домами № 53 и № 57, – заказать можно все: от продуктов питания до заграничных товаров. С доставкой на дом. Мне не нужно выходить в мир, пусть мир приходит ко мне.

— Близко дружили? — переспросила Изабелла, требуя пояснений, хотя тон её был по-прежнему располагающим.

Меня не пугает такая жизнь. Меня пугает другое: конец маленьких радостей, Я по-прежнему нахожу удовольствие во вкусной еде и хорошей музыке, в новых туфлях и приятной беседе. Но я боюсь, что когда-нибудь у меня пропадет все желание вкусно есть и приятно общаться, как пропало желание выходить из дома. И тогда у меня не останется уже ничего, чем можно отгородиться от страха.

— Как однокурсники, ничего более, — пояснила Мэри и смущённо добавила, — хотя, если честно, я думаю, что у Сары был кавалер, но это не Арти.

* * *

— Почему вы так думаете? — спросил я. А вот двоюродная сестра Сары Эбигейл была свято уверена, что у её двоюродной сестры нет ни времени, ни желания заводить романтические отношения.

Вечернее небо за окнами – нелепая смесь пурпурного и коричневого. Облака какие-то квадратные. Смотришь на это и думаешь: нет, это все не настоящее. Настоящие облака не бывают квадратными. Если я сделаю такое небо в каком-нибудь из своих проектов, меня точно раскритикуют в пух и прах. Но природа все делает так, как ей хочется, и ей наплевать, что мы по этому поводу думаем.

— Потому что Сара втихомолку посещала Принстон[25], - ответила девушка, — но всегда притворялась, что едет куда-нибудь в другое место.

* * *

Теперь Мэри Бонэм полностью завладела нашим вниманием, и мы стали ждать, какую ещё информацию она сможет сама нам предоставить. Иногда проще позволить людям говорить самим — в привычном им ритме и привычным способом — и тогда они сами расскажут самое полезное.

Почему мне так важно, чтобы мои желания оставались при мне? Если обуздание своих порывов – всего, что составляет твое «я» – есть главный смысл существования этого «я», то какой вообще смысл иметь свое «я»? Это как если бы тебе вручили листовку, на которой написано: выбрось эту листовку на фиг.

* * *

— Впервые я это заметила, когда увидела в её комнате на чемодане бирку «Принстон Джанкшен»[26] после тех выходных, когда она, по её словам, навещала свою тётю. Я собиралась спросить её об этом, но, в конце концов, передумала. А в следующий раз, когда она предположительно вернулась из Добсона, я обыскала её комнату и нашла билет до Принстона.

В дверь стучат. В последнее время такое бывает нечасто, и хорошо, что нечасто, потому что это наверняка кто-нибудь из соседей. Больше вроде бы некому. Вообще-то я человек незлобивый и дружелюбный, но я ненавижу своих соседей. И больше всех я ненавижу Джеральда, потому что Джеральд больше здесь не живет. Он живет в другом месте, а квартиру сдает всяким дятлам типа этого Джека, который приехал из Новой Зеландии чуть ли не автостопом и который сейчас стоит у меня на пороге.

— Может, она ездила в Принстон по поводу своих исследований? — спросил я. — Например, чтобы посетить их библиотеку?

— Тогда почему она солгала, что ездила куда-то ещё? — возразила Мэри. — Какова бы ни была её цель, у Сары была причина это скрывать. Не поймите меня неправильно: я не пытаюсь сказать, что Сара была замешана в какой-то интрижке. Она была слишком рассудительной и слишком преданной своим научным изысканием, чтобы рисковать ими из-за чего-то подобного. Я уверена, что любые связывающие её отношения были абсолютно подобающими, но, тем не менее, она желала сохранить их в тайне.

– Здрасте, я Джек, из квартиры внизу, – говорит он. Мы с ним виделись сотню раз, и он представляется заново вовсе не потому, что пытается быть вежливым, и даже не потому, что боится, что я его не узнаю. Нет, он представляется заново потому, что у него в мозгах явно недостает серого вещества, что отвечает за восприятие объективной реальности, и он меня просто не помнит.

Я достал из кармана медальон.

– Простите, пожалуйста, вы не дадите мне штопор? Я его прямо сейчас и верну.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы Сара это носила? — спросил я, протягивая ей украшение. Девушка оглядела его, пробормотала: «Нет» и медленно раскрыла. И зачарованно уставилась на две фотографии, находящиеся внутри.

— Вы знаете этого мужчину?

– А что случилось с тем штопором, который вы брали в последний раз и говорили, что прямо сейчас его и вернете?

— Нет, — ответила она с широко распахнутыми глазами. — Я никогда его не видела. Ни его, ни этот снимок Сары.

— А фотографию бóльшего размера? — я хотел быть полностью уверен.

Он крепко задумался. На лице отражается такое напряжение мысли, как будто я попросила его перечислить всех ацтекских царей поименно.

Мэри покачала головой.

– Вы его не вернули, – подсказываю.

— А что насчёт этого мужчины? — я вытащил маленькую фотографию Майкла Фромли, которую для подобных случаев дал мне с собой Алистер. Я неловко раскрутил бумагу, в которую аж в два слоя завернул снимок.

Девушка на секунду замерла, словно хотела что-то сказать, но затем качнула головой:

– Ой да. – Он ужасно доволен собой, что ему все-таки удалось вспомнить. Я не знаю, то ли в Новой Зеландии все такие, то ли мне просто не повезло, что у меня в подъезде поселились пятеро самых мутных новозеландцев за всю историю этой страны.

— Я никогда его не видела. Но он приблизительно одного возраста с Сарой, возможно, это и есть её кавалер из Принстона?

— Сомневаюсь, — ответил я и засунул фотографию Фромли обратно в карман.

– Ну и?

Я бросил взгляд на часы и отметил, что мы просидели у Мэри Бонэм уже более получаса, поэтому я перешёл к заключительной части своего опроса.

– Нет проблем. Сейчас я его принесу.

— Нам сообщили, что Сара была участницей движения за равноправие женщин. Можете рассказать нам что-нибудь по поводу её активности в этой группе?

Я постарался, чтобы мой вопрос был максимально нейтральным — посмотрим, что нам сможет рассказать Мэри. Этот момент был очень щепетильным, а я понятия не имел, какое у Мэри отношение к подобным обществам.

* * *

Но, тем не менее, ответ Мэри был быстрым и по существу.

— Сара стала членом местной группы за равноправие женщин в последний год нашего обучения в Барнарде, но она не принимала активного участия, пока не записалась на курс органической химии, о котором я вам рассказывала.

На следующий день я спускаюсь на первый этаж, чтобы востребовать штопор. Не то чтобы я питаю какую-то особенную привязанность к своему штопору или это какой-нибудь ценный штопор. С ним не связаны никакие сентиментальные воспоминания, он мне не дорог как память, и его не передавали из поколения в поколение в нашей семье. Это самый обыкновенный штопор: дешевенький, непритязательный штопор из тех, что продаются в любом хозяйственном. И я не психую, если долго не вижу своих вещей, которые кому-то давала. Нет, я спускаюсь за штопором, потому что мне нужно открыть бутылку вина.

Мэри вздохнула.

— Это и стало переломным моментом. Тогда Сара …, - девушка на мгновение запнулась, пытаясь подобрать подходящее слово, — … ожесточилась. Её разочаровывал тот факт, что её достижения и научные исследования недооценивают просто из-за того, что она женщина. Ей посочувствовала одна сокурсница и пригласила на митинг, и после этого Сара стала принимать активное участие в жизни общества.

Запашок из Джековой квартиры чувствуется даже в коридоре. Квартирка-то крошечная, тесноватая даже для одного человека – я уж молчу про орду новозеландцев, которая там поселилась с приездом Джека. Я себя чувствую как-то неловко, даже когда прошу их не шуметь, но не могу же я их попросить приглушить запах, как бы мне этого ни хотелось.

— А вы когда-нибудь посещали с ней подобные митинги? — спросила Изабелла, и в её тоне сквозило любопытство.

— Нет, — Мэри застенчиво покачала головой. — Возможно, я и согласна с политическими целями Сары. Но участие в подобных митингах и маршах протеста — не то, что меня интересует.

Джек открывает дверь.

Я прекрасно понимал, что собрания и толпы на улице могли не привлекать такую неуклюжую и стеснительную девушку, как Мэри.

– Привет. – Он озадаченно смотрит и не понимает, кто я такая.

Мы с Изабеллой закончили разговор, получив немного информации, которая может оказаться полезной. Прежде, чем уйти, мы осмотрели комнату Сары. Она была обустроена в спартанском стиле — возможно, даже более спартанском, чем гостевая спальня в доме её тёти.