Пока они поднимались из глубины к серебристой лунной дорожке, пока Питерсон кричал и отчаянно сопротивлялся, похотливые щупальца водорослей проникли сквозь тюленью шкуру и начали вгрызаться в кожу Питерсона, вытягивая его наружу, поглощая его.

Майкл Маршалл Смит

Чужие проблемы


За свои научно-фантастические произведения и ужастики Майкл Маршалл Смит был награжден премиями Филипа Дика, Августа Дерлета, Британской премией фэнтези и премией Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Honor Guild Award), а в 2007 году приглашен в Торонто, Канада, на Всемирный хоррор-конвент (World Horror Convention) в качестве почетного гостя.
Он также является автором мирового бестселлера «Соломенные люди» («Straw Men») — триллера-трилогии, опубликованного под именем Майкл Маршалл. В 2007 году вышел его новый роман «Незваные гости» («The Intivders»). В настоящее время Майкл Маршалл Смит выступает в качестве сценариста и продюсера фильма по одному из своих рассказов и работает над восьмым романом.
Писатель живет в Лондоне вместе с женой, сыном и двумя кошками.
«У меня была работа, напоминающая ту, которой занимается главный герой этого рассказа, — признается Смит. — На самом деле именно в период работы в компании, очень похожей на описываемую в этом произведении, я встретился с писателем Николасом Ройлом, который стал моим добрым другом и вдохновителем. Позже он помог мне опубликовать самый первый мой рассказ».
Эгертон фигурирует также в нескольких произведениях Ника. Персонаж настолько понравился моему другу, что Ройл назвал этим именем издательство, в котором выпускал свои антологии «Земли Тьмы» («Darklands») и «Земли тьмы 2» («Darklands II»).
Конечно же, теперь, когда я оглядываюсь назад, тот период кажется мне простым и незатейливым. Возможно, это в какой-то степени вопрос нравственности, но я оставлю его читателю.


К тому времени, как Джон Тротед вышел из кассового зала, он практически распрощался с надеждой и уже размышлял над тем, как долго ему придется ждать следующего поезда в Кембридж. Но, поспешно просмотрев табло, понял, что меньше чем через минуту должен вскочить в поезд, отправлявшийся в 3.30 с платформы 10а.

10а? Черт возьми, где она? Какая разница между ней и 10б? Платформы со второй по шестую были на виду, и Джон полагал, что он в состоянии вычислить, где находятся первая, седьмая и восьмая. Однако местонахождение 10а оставалось для него полнейшей тайной, — по крайней мере, этот номер не значился ни в одном из станционных указателей.

Джон закинул за плечо сумку, сунул в карман бумажник и ринулся в направлении, которое счел наиболее вероятным, пытаясь на бегу вытащить из пачки сигарету. Он был удивлен, обнаружив, что платформа 10а была не той, от которой, как он думал, отъезжают микроавтобусы; на самом деле она оказалась сразу за углом, а в дальнем ее конце пыхтел поезд. Двери его были гостеприимно распахнуты, готовые принять таких, как он.

Он вскочил в него ровно в 3.30, после стремительного броска вдоль платформы. Едва успев сделать пару затяжек, он вышвырнул за дверь недокуренную сигарету.

В вагоне было темно, свет не включался — не то из нелепой экономии, не то из-за неисправности. Приятной новостью явилось то, что людей в поезде было гораздо меньше обычного. Один из столиков полностью оккупировали мужчины, которые спали на нем, подложив под головы руки, за многими другими сидело по одному пассажиру. Это означало, что Джон мог рассчитывать на сдвоенное сиденье — Святой Грааль для путешествующих на поезде. Ему придется сесть напротив кого-то, но это можно пережить.

Его выбор пал на столик неподалеку от тех мужчин — на случай, если они вдруг все разом проснутся и поднимут крик. Забросив сумку на полку, он плюхнулся на сиденье у прохода и принялся направлять в сердце срочные умиротворяющие послания. Он не намерен был в ближайшее время, да и вообще когда-либо, устраивать подобную гонку.

Работа. Проклятая работа. Работа. Почему люди должны работать? Разве в мире и без того мало невзгод? Если бы не полная неспособность Кэролин усвоить основы компьютерной грамоты, помноженная на ее ослиное упрямство не слышать ни единого сказанного Джоном слова, даже когда она сама обращалась к нему за помощью, он мог быть на станции еще сорок минут назад. Он спокойно выпил бы латте[78] и не страдал бы от безмолвной ярости к медлительной старухе в кассовом зале, которая возилась с его кредитной карточкой.

Он мог спокойно выкурить сигарету. Может быть, даже не одну. Ехать в Кембридж недолго. Не в пример тем поездкам, где вынужденное воздержание от никотина убивает его. Но вот чего не понимают некурящие, так это того, что нет ничего хуже, чем сказать человеку, что он не имеет права курить, отчего поневоле, уже по-настоящему, захочется побаловаться сигареткой.

По правде говоря, вины Кэролин в этом не было, в самом деле не было — компьютеры за работой не очень-то любят кого попало. Даже Джона, а уж он-то всегда с ними ладил. Во всем виноват Эгертон, поскольку именно он настоял на том, чтобы компания получила эту систему вопреки полуквалифицированным советам (главным образом Джона).

Эгертон, офис-менеджер с названием должности в десять слов, был большим знатоком по части откапывания проблем, однако не годился ни на какую черновую работу, когда требовалось в этих проблемах разобраться. Его участие в том, что называется «выковать решение», ограничивалось тем, что он торчал с тобой рядом, уперев руки в бедра и нахмурив брови с таким видом, словно в одной из отдаленных колоний, за которую он чувствовал личную ответственность, разразилась война… Хотя иногда мог рявкнуть что-то в порядке предложения, от неуместности которого Джон так и застывал с открытым ртом.

Джон никогда не понимал, как, занимаясь связями с общественностью, можно отвечать за компьютеры, однако каким-то образом всегда получалось так, что именно он накликал в работу всякую чертовщину. Каждый раз повторялось одно и то же. Стоило ему зацепиться за какую-нибудь мелкую проблему, как тут же обнаруживалась другая, которую следовало решить в первую очередь. Та вовлекала его в очередные, из ничего возникавшие проблемы, ответвления неразберихи, пока он неожиданно не увязал по горло в горечи, обволакивающей внутреннее ядро необъяснимости, отчего его собственная работа не двигалась… И вот он едва не упустил этот проклятый поезд. Снова.

Возможно, как всегда говорила Деб, пора было ему научиться посылать людей подальше. Может быть, даже была причина взять на вооружение «Говори коллегам „отстаньте“» — уик-энд в Слау[79] стоимостью 395 фунтов плюс налог на добавленную стоимость (включая легкие освежительные напитки).

С другого конца платформы донеслось невнятное завывание, предположительно исходившее от службы охраны, и поезд зашипел, зашатался, потом стал медленно отходить от станции. Как всегда, глядя на уплывающие назад монументальные колонны и бетонные плиты, Джон почувствовал облегчение: сесть в отправлявшийся из Лондона поезд было все равно что оставить позади дурной сон.

Его удивила пришедшая в голову мимолетная мысль — напоминание о том, что он не разобрался с какой-то рекламой, которую необходимо было дать к понедельнику. Она могла подождать. Он не собирался понапрасну тратить время и волноваться из-за нее в этой поездке, да и Дебора, слава богу, устраивала ему головомойку, если он во время уик-энда пытался вспоминать о работе.

А ведь уже и в самом деле наступил уик-энд с его таким ранним стартом. Эгертон со сдерживаемым беспокойством глянул на Джона, когда тот в середине дня отпросился с работы. Он был явно опечален его очевидным отказом от ответственности по отношению к нынешнему кризису в офисе, связанному с продлением срока, однако в конечном счете позволил ему уйти. Хотя нет, Джон вполне осознавал (независимо от какой бы то ни было оценки этого факта), что вопрос продления срока его не касается и что он лишь у них на подхвате, поскольку… да что там — поскольку всегда считал своим долгом им помогать.

Светильники в вагоне продолжали мерцать, когда Джон встал, вытащил из сумки питье и книгу, затем снял пиджак. Открыв ледяную кока-колу, он уселся и нашел в книге место, на котором остановился. Она всю неделю повсюду была с ним. Итак, он едет в поезде с хорошей книгой в руках, едет, чтобы встретиться с Деб. Все прекрасно, а могло быть намного хуже.

Прежде чем приступить к чтению, он огляделся вокруг. Четверо мужчин, те, что полностью оккупировали столик, все еще пребывали в коматозном состоянии, они были пьяны сильнее, чем, как казалось Джону, можно было напиться к этому часу послеобеденного времени. Может быть, они не спали всю ночь или даже всю неделю. Остальные путешественники являли собой разнородную группу стариков в темно-синих пальто или бежевых куртках на молнии, стоически вперившихся взглядом в одну точку.

Единственная относительно молодая личность сидела напротив Джона. Более или менее привлекательная женщина, порядком за тридцать, она извлекала из фирменного журнала последние захватывающие разработки в мире торговли, делая волнующе изящной рукой пометки в сиреневом блокноте. Соседка сосредоточилась на этом занятии со степенностью серьезной школьницы, прорабатывающей не слишком важный тест.

Джон про себя улыбнулся и углубился в свою книжку.

Он залпом проглотил главу и снова посмотрел на соседку. Корпоративная дама напротив оставила в покое свой журнал и обратилась к стопке бумаги, набрасывая черновик делового письма. Пока изумлялся тому, что почерк у нее при этом стал даже аккуратнее, женщина вскинула на него глаза, и он вынужден был быстро отвести взгляд к окну.

Но ту сторону стекла проносились мимо акры зеленой, по-настоящему радовавшей глаз земли. Все выглядело очень мило, и обычно он терпел это своеобразное зло, но при этом не переставал желать, чтобы мили этой земли между ним и Деборой оказались покороче. Она не могла бросить работу в Кембридже, а вызывающая постоянное ощущение стресса деятельность Джона была связана с Лондоном, и, похоже, другого способа для встреч у них не оставалось. Вояж из Лондона в Кембридж сам по себе не представлял такую уж эпопею, однако уик-энды с ночевками всякий раз в новой квартире были далеки от идеала, да и организация их обходилась недешево, особенно теперь, когда дряхлый «форд» Джона проиграл битву с запланированным моральным износом. Несколько раз пытался уволиться, причем со все нарастающим рвением, но он знал, что этого делать нельзя.

Найти новую работу никогда не было легким делом, а какой-то несчастной частью своего существа он понимал, что, уйдя, оставит Эгертона в дерьме. Джону довольно часто в порядке комплимента говорили, что он незаменим. В действительности же это было просто предупреждением о том, каким он может стать непопулярным и насколько виноватым будет себя чувствовать, если попытается сбежать.

Заметив, что глаза слегка застилает туман, Джон сосредоточился скорее на самом окне, чем на том, что лежало снаружи. Он начал беспокоиться, что часы, проведенные за компьютерными программами и базами данных, рано или поздно навредят его зрению, но с облегчением понял, что проблема крылась в грязном пятне на стекле. Оно было специфической формы и походило на отпечаток детской ладошки. Почти не вызывало сомнения то, что так оно на самом деле и было, однако оно было каким-то странным. Минуту спустя Джон потерял к пятну интерес и, убедившись, что со зрением все в порядке, вернулся к своей книжке.

К тому времени, как он заканчивал следующую главу, размеренный стук колес и тепло вагона начали действовать на него усыпляюще. В предложениях, по мере того как он их снова и снова перечитывал, становилось все меньше и меньше смысла, так что Джон решил не мучиться и вздремнуть. После недели, в течение которой Дебора была прикована к своему столу, она захочет куда-то сходить, оттянуться по полной программе, и ему следует запастись энергией, чтобы оставаться на высоте.

Нашарив в кармане пиджака завалявшийся там мятный леденец, Джон развернул его и засунул в рот. Затем, вытянув ноги и слегка свесив в проход руку, умостился на своем сиденье, добившись минимально возможного комфорта — вопреки, как он подозревал, наилучшим намерениям дизайнеров этих сидений. Веки у него опускались, он смял хрустящую конфетную обертку и уронил ее в проход, такой же грязный, как и весь вагон. Ему казалось, что среди пакетов от чипсов, пивных банок и прочего мусора сладкая бумажка останется незамеченной.

К своему удивлению, он услышал негромкий цокающий звук.

Приоткрыв один глаз, он посмотрел на сидевшую напротив женщину. Она все еще корпела над своим письмом, несомненно пытаясь превзойти уровень догматичности «Cosmopolitan», как обычно уверенная, что так для нее лучше.

Джон открыл другой глаз и увидел остальных обитателей вагона — одни по-прежнему пребывали в прострации, другие вязали. Но тут он снова услышал этот цокающий звук.

На этот раз он был громче. Похоже, источник его находился где-то совсем рядом, по правую руку от Джона. Он повернул голову и глянул через проход. Сиденья там пустовали.

Озадаченный, он посмотрел прямо вперед, но тут что-то заставило его опустить глаза в проход.

Там стояла обезьяна.

Во всяком случае, нечто похожее на обезьяну. Она была около восемнадцати дюймов ростом, тело ее покрывала короткая темно-коричневая шерсть. Она твердо стояла на довольно длинных тонких задних ногах.

Прежде чем гордо прошествовать по коридору, существо оглянулось и свирепо зыркнуло на Джона, затем прошмыгнуло в автоматическую дверь в конце вагона, а Джон еще долго не мог забыть жесткий взгляд голубых глаз.

Его собственные глаза все еще были широко раскрыты, а рот медленно закрывался, когда он повернул голову и посмотрел на сидевшую напротив него женщину. Та отложила свое деловое послание и, высунув кончик языка, писала на этот раз, кажется, личное письмо.

«Может быть, она тоже едет на встречу с кем-то, — подумал Джон. — Забавно все-таки, как подумаешь, что у других людей тоже есть своя жизнь».

Как бы то ни было, у женщины был типичный вид человека, которому не случилось только что стать очевидцем мелкой неприятности, происшедшей между молодым человеком и прошествовавшим мимо приматом. Джон хотел было спросить, не видела ли она чего-нибудь, и посоображал пару секунд, как получше сформулировать вопрос, чтобы не выдать какой-нибудь бред наподобие: «Извините, вы не видели только что обезьяну?» — но тут же отказался от этой мысли. Быстро окинув взглядом вагон, он убедился в том, что все пассажиры спят — даже те, у которых открыты глаза.

Должно же было существовать какое-то простое объяснение, и найти его не составило труда. Некий любитель экзотических животных или зоолог мог вести наблюдение за этим существом на дому. Или кто-то так причудливо выбрал домашнего питомца: морда существа и этот издаваемый им цокающий звук казались слишком человеческими, чтобы не быть результатом дрессировки. Во всяком случае, то, что видел Джон, поддавалось объяснению. Конечно, обезьяна в междугородном поезде — явление странное (чего стоит один билет на нее. Как на ребенка? Можно ли обучить обезьяну пользоваться туалетом?), но всего лишь анекдотически странное.

И уж вовсе не настолько странное, чтобы из-за него тряслись руки. Стремясь остановить дрожь, он на минуту сжал кулаки.

И тут снова раздался цокающий звук.

Джон быстро поднял глаза, но не увидел никого, кроме женщины, которая вычеркивала в своем письме некую фразу.

Он опустил взгляд на стол.

Сложность заключалась в том, что он не был до конца уверен, была ли это все-таки обезьяна. Чем больше он старался вызвать в памяти ее образ, тем менее стойким он становился, и даже первое впечатление уже не казалось верным.

Ему следовало раз и навсегда сказать себе: «Обезьяна», как это делает ребенок, бросающий кубик в квадратное отверстие. Для того и существуют мозги, чтобы опознавать знакомые предметы. Но его мозг отказывался подчиняться. Джон говорил себе: это то, что было. Когда он пытался теперь употребить нужный термин, ум не задерживался на нем, как будто не мог назвать соответствующее имя. Как Джон ни вертел в голове этот кубик, он не хотел попадать в дырку.

«Нет, — говорил его мозг. — Это не то слово. Поищи другое».

Или взять, к примеру, глаза этого существа — разве не положено им быть коричневыми? Разве не у всех обезьян коричневые глаза? Может быть, и не у всех, — честно сказать, не был в этом уверен. Ему удалось очень четко вызвать в воображении эти глаза и их пристальный взгляд, и все же он решил, что, возможно, они ему только мерещатся. Просто взгляд у этого создания казался чересчур умным, чересчур прямым. И чересчур неприязненным.

А главное, эти глаза были чересчур голубыми. Чем больше он их вспоминал, тем больше верил, что они ему померещились. Это все равно что увидеть кота с круглыми зрачками.

Итак, в поезде находилась голубоглазая обезьяна. Приехали. Анекдот для Деб, да и только. Оставалось уже не более получаса — разве что по непонятной причине поезду вздумается минут двадцать постоять за Ройстоном. Анекдот, и больше ничего.

Джон глотнул из бутылки уже тепловатой колы и потянулся было снова за книгой, но раздумал. Он чувствовал, что еще не совсем пришел в себя, и решил просто поглазеть в окно. Небо теперь было свинцово-серым, деревья на фоне туч казались неестественно живыми. Собирался дождь, и пейзаж оставлял тяжелое впечатление. Все говорило о том, что от станции придется брать такси.

Потом он снова заметил отпечаток на стекле и на этот раз тут же понял, что именно показалось ему странным.

Пальцы и ладошка были слишком тонкими.

У маленьких детей ручки пухлые. Как бы то ни было, а отметина была размером с детскую руку, но с узкой ладошкой и длинными тонкими пальцами. Грубо говоря, она была просто костлявой. Вроде той, какую можно увидеть у…

Джон быстрым взглядом окинул вагон.

Могла ли она запрыгнуть на стол? Если так, то когда? Джон вскочил в поезд в самую последнюю минуту, но он готов был побиться об заклад, что сидевшая напротив Госпожа Скрупулезность стояла наготове у двери еще до того, как та открылась. А парни за столиком в углу: уж они-то должны были провести какое-то время в поезде, прежде чем так решительно отключиться к тому моменту, как туда вошел Джон. Они заметили бы обезьяну на столе, верно? И в результате иначе отнеслись бы к тому, как он их разглядывал. Если только… этот отпечаток не был сделан еще во время следования поезда в Лондон из Кембриджа, в первой половине челночного рейса, который теперь завершался.

Судя по состоянию, в котором находился проход, вагон не убирался, пока поезд стоял в Лондоне, да и вообще Джон сомневался, чтобы окна в вагонах мыли чаще одного раза в день (или даже в неделю). Так, хорошо. Однако…

Так ли уж убедителен вариант с зоологом или любителем домашних животных? С чего бы это кому-то ехать в Лондон (прихватив с собой голубоглазую обезьяну) и сразу по прибытии туда отправляться в прямо противоположном направлении?

Чем больше Джон об этом думал, тем сильнее разрасталась проблема, вместо того чтобы уменьшаться, тем сильнее его одолевало беспокойство, причина которого, возможно, не так уж того и стоила. Чем больше он старался представить, как выглядела рука этого существа, тем больше сомневался, была ли она вообще покрыта шерстью. Джон полагал, что была, память подсказывала, что да, была, однако картина, которая теперь приходила в голову, говорила о том, что он видел безволосую тварь, с кожей темной, шишковатой и пятнистой…

Это было нелепо. Может быть, ему просто стоило спросить у кого-то из пассажиров, не видели ли они чего-нибудь…

Нет, только не это.

Тяжело вздохнув, он решил, что лучше пойти выпить кофе.

Пока он сидел, его сознание отказывалось работать. Он должен сделать перерыв, вернуться, забыть об этом. Перезагрузка.

Джон встал и боком шагнул в проход. Женщина напротив окинула его быстрым взглядом. Глаза у нее были добрые, но усталые. Джон надеялся, что она держала кого-то на примете, с кем собиралась провести уик-энд. Попутчица производила впечатление человека, умеющего распорядиться свободным временем. Лучше, если это месяц или два. Может быть, она «незаменимый» человек на каком-то требующем напряжения собственном предприятии, человек, от которого вечно ждут, чтобы он разрешил проблемы других людей.

«Мы с тобой, дорогая, — два сапога пара».

Буфет находился в следующем вагоне. Там никого не было. К несчастью, эта заброшенность отражалась в зеркале за стойкой. Джон стоял напротив него и постукивал монеткой о пластик. Прождав несколько минут и никого не дождавшись, он повернулся и прошел через весь вагон к окну. Пока он смотрел на темные деревья и поля, проносившиеся на фоне угольно-серого мрака, на оконное стекло брызнули первые капли дождя.

Сзади послышался какой-то шум, и Джон обернулся, секунду помедлив, чтобы надеть на лицо маску возмущения от долго испытываемого терпения.

Там никого не было.

Озадаченный, он отступил на шаг и наклонился, чтобы осмотреть помещение. Краем глаза уловив короткую вспышку, он успел вовремя вернуться к окну, чтобы увидеть снаружи бледную нитевидную молнию, разбитую на куски теперь уже потоками стекавшей по стеклу воды.

Джон снова оглянулся на стойку. По-прежнему никого.

И тут звук повторился. На этот раз он был, скорее, шуршащим. Повинуясь инстинкту, Джон быстро пригнул голову, его тело насторожилось раньше, чем он сообразил, что к чему.

Такого рода звук не мог произвести человек. Он для этого слишком крупное существо. Это был тихий звук. Странный тихий звук. Издаваемый маленьким странным?..

Джон быстро, теперь более тщательно осмотрел сверху донизу вагон, прикинув в уме возможный размер неизвестного объекта.

Опять этот звук, уже сопровождаемый тихим лязгом. На этот раз Джону удалось засечь его источник — звук шел из-за стойки.

Джон расслабился и с облегчением перевел дух. Должно быть, там возится буфетчик. Вот и все.

Джон оперся о стойку и снова постучал по ней монетой. Ответа не последовало.

Затем лязг усилился, и Джон вытянул шею, забеспокоившись, уж не обезьяна ли там, в конце концов.

Короткий царапающий звук, и Джон понял, в чем дело. Возможно, возня за стойкой означала, что кто-то дорвался там до сэндвича. «Уж лучше он, чем я», — подумал Джон, который уже прежде предпринимал попытку поесть в этом поезде, и пожалел, что не прихватил с собой камеру.

Он перегнулся через стойку и тут же замер на месте.

Там на полу примостилось то самое существо. Вместе с пятью другими.

Джон ошеломленно уставился на них. Одна обезьяна — это он еще мог понять. Ну в крайнем случае две. Но шесть?

Так или иначе, это были не обезьяны. Он убедился в этом, когда увидел их всех скопом. Кто бы они ни были, но это были не обезьяны. Он даже животными не мог их назвать.

И тут один из них поднял голову и посмотрел ему в лицо. Неподвижность этих глаз поразила Джона, и он как заколдованный не отрываясь смотрел на них. Существо протянуло руку и, не отводя взгляда от Джона, похлопало по плечу одного из своих собратьев. Остальные твари прекратили терзать сэндвич и одновременно, словно связанные одной веревочкой, подняли головы и уставились на Джона.

Нет, это были не животные, осознал это с какой-то безотчетной уверенностью. Просто животные так не сидят, так не поворачиваются. Наверное, у них бывает такая испещренная шрамами, необычного, металлического оттенка кожа, но таких глаз у них определенно не бывает. И у людей таких глаз не бывает.

Это были глаза безумца, какого можно встретить под каждым мостом, глаза любого хулигана из уличной банды. Но они были ясные, и они видели Джона.

Он не собирался ломать голову и разбираться в этом, он не мог позволить себе зациклиться на решении этой отдельной проблемы. Подобно любой другой, она потянет за собой остальные, к примеру, откуда взялись эти твари и куда запропастился буфетчик, а Джон не хотел над всем этим задумываться.

Пока он в срочном порядке принимал это решение, одно из существ рылось в куче валявшихся на полу мисок от миксера. Пальцы его со щелканьем перебирали их, извлекая нужную, — как лапы паука, который ощупывает свою добычу. Потом вдруг миска полетела Джону в лицо.

Все еще загипнотизированный парой пристальных глаз, не мог понять, какой в этом был смысл, пока миска не врезалась ему в переносицу.

Из-за стойки по дуге неистово понеслась лавина мисок и ножей, с неправдоподобной меткостью обрушиваясь на голову и шею Джона. Эти создания, казалось, метали свои снаряды по невидимым в воздухе траекториям и делали это слишком быстро, чтобы промазать. Один из них угодил Джону в висок, и он отшатнулся к окну. Друг за другом твари запрыгнули на стойку и принялись швырять чем попало — и все это в полной тишине.

Годы привычки, годы выдержки в один миг изменили Джону.

«Твою мать… — подумал он. — Я пас».

Существа одновременно присели, сгорбились, готовые прыгнуть на него, но Джон извернулся и выскочил из буфетной в тамбур.

Он поскользнулся и упал на одно колено, но быстро опрокинулся на спину, захлопнул дверь и уперся в нее ногами — как раз вовремя, потому что шесть сильных тел тут же шарахнули в нее с другой стороны.

Не смущаясь тем фактом, что лежит в тамбуре, Джон напрягся всем телом и ждал, готовый скорее остаться с переломанными ногами, чем пропустить эту нечисть.

Второго толчка не последовало.

Выждав секунд тридцать, он, тяжело дыша, встал. Затем очень осторожно наклонился и заглянул в верхнюю застекленную половину двери.

Буфетный вагон был пуст, на полу ничего не было.

Джон толкнулся в дверь туалета, ввалился туда и заперся.

«Нет, — твердо сказал он себе. — Нет».

Он извлек из кармана рубашки сигарету и, примостившись на край унитаза, попытался закурить, не в силах унять сильную дрожь в руках. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел попасть сигаретой в рот. Он курил и рассматривал себя в зеркале.

На лбу была маленькая красная, уже начинавшая бледнеть отметина, другая красовалась на переносице. Одной рукой ополаскивая лицо холодной водой, Джон почувствовал, что прикосновения причиняют ему боль. Он закрыл глаза и с силой потер ссадину. Оглядев себя снова, он увидел, что отметина исчезла, сравнявшись с розовой от трения кожей. Затем бросил в унитаз сигарету, прежде чем та успела испустить тревожный дымок.

Джон промокнул лицо влажной салфеткой и широко раскрытыми глазами уставился на себя. Он знал, что он не сумасшедший. Значит, что-то произошло. Но он был намерен оставить все как есть.

Что-то произошло, но теперь все закончилось.

Выходя из туалета, он почувствовал, что его тянет заглянуть в буфетную дверь. Это было естественное желание. Но он видел, что там ничего нет, ничего нового он там не обнаружит, — и баста! Все закончилось.

Он открыл дверь и шагнул в тамбур.

Затем подошел к застекленной двери и заглянул внутрь.

Вагон был пуст. Сердце Джона замерло, когда ему показалось, что на полу валяется маленькая банка, однако, приглядевшись повнимательнее, он понял, что это всего лишь тень. Там никого не было. И ничего.

Там ничего нет.

Он повернулся и с чопорным видом вернулся в свой вагон, самым глупым образом пытаясь выглядеть нормальным на фоне спящих людей. Он сел, чувствуя, что ему ужасно не по себе оттого, что вокруг обычные вещи: его собственная книга, сумка, пиджак.

Он старался не смотреть на женщину напротив и чуть не выпрыгнул из своей кожи, когда она с ним заговорила:

— Вы не присмотрите за моими вещами?

Джон поднял на нее глаза. Женщина нерешительно ему улыбалась, видимо, опасаясь побеспокоить незнакомого человека.

— Да, — ответил он. — Да, хорошо.

— Вы чего-нибудь хотите?

Джон непонимающе нахмурился.

— Из буфета, — пояснила она.

Джон таращился на нее, не зная, что сказать. Она ждала. Он должен был что-то ответить. Но что?

— Я только что был там. Там нет никого из обслуги.

— Я подожду, — улыбнулась она. — Так чего бы вы хотели?

Если он посоветует ей не ходить туда, то придется объяснить. Придется что-то сказать. Женщина подняла брови. Он слишком тянул с ответом.

— Кофе было бы замечательно, спасибо, — сказал он, а она встала и пошла.

Джон провожал ее взглядом. С ней наверняка все будет в порядке.

Он еще некоторое время поглазел на дождь за окном, потом отыскал в книге место, на котором остановился.



Прошло еще двадцать минут, прежде чем они прибыли в Кембридж. Джон подождал еще немного, хотя уже видел за барьером лицо терпеливо ожидавшей Деб, и ему очень хотелось поскорее оказаться с ней рядом.

В конце концов он надел пиджак, стянул с полки сумку и направился к выходу, оставив на столике опустевшего вагона записную книжку, женскую сумочку, сиреневый блокнот и журнал «Marketing Week». Джон задумался над тем, что с ними будет. Скорее всего, их выбросят после положенного срока хранения в камере забытых вещей.

Он выходил из вагона последним, поэтому закрыл за собой дверь и медленно зашагал навстречу Деб и уик-энду.

Клайв Баркер

Король Кровавая Башка


Клайв Баркер родился в Ливерпуле, Англия, но в настоящее время живет и работает в Голливуде, штат Калифорния.
Писатель, драматург, кинорежиссер и художник, Баркер заявил о себе в середине 1980-х годов, выпустив шеститомный сборник рассказов «Книги крови» («Books of Blood») и роман «Проклятая игра» («The Damnation Game»). С тех пор были изданы такие мировые бестселлеры, как «Сотканный мир» («Weaveworld»), «Явление тайны» («The Great and Secret Show»), «Имаджика» («Imajica»), «Вечный похититель» («The Thief of Always»), «Эвервиллъ» («Everuitte»), «Таинство» («Sacrament»), «Галили» («Galilee»), «Каньон Холодных Сердец. Голливудская история с привидениями» («Coldheart Canyon: A Hollywood Ghost Story») и иллюстрированную серию «Абарат» («Aharat»). В 2008 году вышел новый сборник «Алое Евангелие» («The Scarlet Gospels»), в котором фигурируют два знаменитых персонажа: Пинхед и Гарри Д\'Амур.
В 1987 году, поработав в театре, Баркер дебютировал в кино в качестве режиссера фильма «Восставший из Ада», основанного на его повести «The Hellhound Heart». Вслед за тем на экраны вышли «Ночной народ» («Nightbreed») и «Повелитель иллюзий» («Lord of Illusions»). Баркер выступил исполнительным продюсером получившего «Оскар» фильма «Боги и монстры» («Gods and Monsters»). Помимо этого, были выпущены продолжения «Восставшего из Ада» и трилогия «Кэндимэн» («Candyman»), навеянная рассказом «Запретное» («The Forbidden»).
«Король Кровавая Башка» был экранизирован в 1986 году режиссером Джорджем Павлоу, главную роль в фильме сыграл ныне покойный Дэвид Дьюкс. В 1993 году в издательстве «Eclipse Books» на основе этого рассказа вышел графический роман, созданный писателем Стивом Найлзом и художником Лесом Эдвардсом.
«Я написал сценарий, — говорит Баркер об экранизации. — Пусть это была работа, далекая от совершенства, всего лишь мой второй сценарий в жизни, но все-таки мне кажется, он гораздо лучше фильма.
Я руководствовался сюжетом рассказа. Действие в моем сценарии происходило в Англии, в разгар лета, что позволяло в полной мере ощутить драматизм ситуации: в Кенте, в приятной деревушке, изнемогающей от летнего зноя, появляется странное, темное, пожирающее детей чудовище.
Мне позвонили и сказали: „Мы собираемся сделать из этого фильм, но снимать будем в Ирландии и время действия перенесем на февраль“. Так что контрапункт жаркого английского лета и разбушевавшегося монстра вылетел в форточку.
Кроме того, киношники не стали тратить большие деньги на спецэффекты и довольствовались резиновой маской. Я вовсе не критикую работу художника, создававшего образ монстра, — чудовище получилось совсем неплохо, но насчет самой картины у меня есть сомнения: что-то попытались передать, но это удалось далеко не в полной мере…»


В течение веков деревушка Зил не раз оказывалась под пятой завоевателя, но только когда по ее улицам легкой поступью прошелся Воскресный турист, она пала окончательно. Ей пришлось терпеть и римские легионы, и норманнское вторжение, и тяготы Гражданской войны — она все перенесла, не потеряв своей индивидуальности в глазах захватчиков. И вот спустя века не кто-нибудь, а туристы — современные варвары — одолели Зил новым оружием, пустив в ход обходительность и звонкую монету.

Она была идеально расположена для нашествия. В сорока милях на юго-восток от Лондона, среди садов и полей, засеянных хмелем, в лесистой части Кента, достаточно далеко от города, чтобы превратить поездку в приключение, и в то же время достаточно близко, чтобы быстро ретироваться в случае ненастья. Все выходные с мая по октябрь Зил служила местом водопоя для изнуренных жарой лондонцев. Каждую субботу, обещавшую быть солнечной, они проносились толпой по деревне вместе со своими собаками, пластмассовыми мячами, малышней и детским скарбом, сваливали все в орущую кучу где-нибудь на зеленой полянке, а сами отправлялись в «Верзилу», где за кружкой теплого пива травили дорожные байки.

Что касается местных жителей, они не слишком переживали по поводу воскресных экскурсантов; во всяком случае, приезжие не жаждали крови. Но от этого непротивления нашествие лишь прибавляло в своем коварстве.

Постепенно люди, бежавшие из опостылевшего города, начали мягко, но неуклонно изменять деревню. Многим захотелось обосноваться в сельской местности; им приглянулись каменные домики среди раскидистых дубов, их приводили в восторг голубки на ветвях тиса, что рос на церковном кладбище. Даже воздух, утверждали они, вдыхая полной грудью, даже воздух здесь был свежее. Пахло Англией.

Началось с малого, а затем все чаще приезжие стали выкупать пустующие амбары и брошенные дома, которыми изобиловала сама деревня и ее окрестности. Каждый погожий выходной новых владельцев можно было увидеть на своих участках, в зарослях крапивы или среди строительных обломков, где они планировали, как сделать пристройку к кухне или где установить джакузи. И хотя большинство из них, вернувшись к привычному городскому комфорту, предпочитали его больше не покидать, каждый год один или два горожанина заключали выгодную сделку с кем-нибудь из деревенских жителей и приобретали для себя акр хорошей жизни.

Так шли годы, коренное население Зил редело из-за возраста, а его место занимали городские дикари. Захват происходил незаметно, но тому, кто в этом разбирался, изменения сразу бросались в глаза. На почту начала приходить другая пресса — ну кого из коренных жителей Зил мог бы заинтересовать журнал «Харперс энд Куин» или литературное приложение к «Таймс»? Изменение проявлялось и в том, какие яркие новые машины запрудили узкую улочку, в насмешку прозванную «шоссе», основную деревенскую магистраль. И в «Верзиле» теперь судачили о другом — верный признак того, что дела чужаков стали подходящим предметом для всеобщего обсуждения и насмешки.

Со временем городские оккупанты заняли еще более постоянное место в самом сердце Зил, по мере того как вечные спутники суетной жизни, рак и инфаркт, делали свое дело, преследуя жертвы даже на этой вновь обретенной земле. Подобно римлянам, которые побывали здесь раньше, подобно норманнам, подобно всем прочим завоевателям, самый заметный след на узурпированной земле горожане оставили, не построив на ней хоть что-то, а оказавшись в ней похороненными.



В середине сентября, последнего сентября деревушки Зил, стояла влажная духота.

Томас Гарроу, единственный сын покойного Томаса Гарроу, обливался потом и мучился жаждой, работая на краю Трехакрового поля. Накануне, в четверг, прошла гроза и промочила всю землю. Расчистка под будущую пашню оказалась не таким простым делом, как думал Томас, но он побожился подготовить поле к концу недели. Это был тяжкий труд — собирать камни и сортировать железки от устаревшей техники, которые его отец, ленивый ублюдок, оставил ржаветь прямо в поле. Должно быть, неплохие тогда выдались годы, думал Томас, чертовски неплохие, раз его отец мог позволить себе подобное расточительство — дать пропасть вполне годным запчастям. А если хорошенько подумать, он позволил себе еще больше — оставил невспаханной добрую часть участка в три акра, причем отличной, здоровой почвы. Как ни крути, Кент — сад Англии, земля здесь должна приносить деньги. В теперешнее трудное время оставить невозделанными три акра было недопустимой роскошью. Но, господи, до чего же тяжело: такую работу отец поручал ему в юности, и с тех пор он ненавидел ее всей душой.

Но дело есть дело, и его нужно выполнить.

День задался удачно. Трактор вел себя гораздо лучше после профилактики, и утреннее небо ожило от чаек, прилетевших с побережья полакомиться свежевыкопанными червями. Птицы составили ему шумную компанию, пока он работал, их наглость и задиристость неизменно его развлекали. Но потом, когда он вернулся в поле, пропустив в «Верзиле» несколько кружек пива, что-то стало разлаживаться. К примеру, двигатель начал глохнуть, а ведь он только что выложил двести фунтов за устранение этого дефекта; а потом не проработал Томас и нескольких минут, как наткнулся на камень.

Ничем не примечательный такой камень: торчал себе из земли, наверное, на фут, не выше; в диаметре той части, что виднелась, ему не хватило бы нескольких дюймов до ярда, поверхность голая и гладкая. Даже мхом не поросла, всего лишь несколько канавок, которые когда-то могли быть словами. Любовное послание, возможно, хотя, скорее всего, фраза типа «здесь был Килрой» или даже просто имя и дата. Чем бы эта глыба раньше ни была, памятником или дорожной вехой, теперь она мешала. Вот и пришлось возиться с ней, чтобы не потерять на следующий год добрых три ярда годной под пашню земли. Плуг никак не обогнул бы такой большой валун.

Томас вообще не понимал, как эта проклятая каменюка пролежала в поле столько лет и никто даже не почесался, чтобы избавиться от нее. Хотя, с другой стороны, на Трехакровом поле давно уже ничего не сеяли: во всяком случае, на его памяти, последние тридцать шесть лет. Да, пожалуй, если он не ошибался, и при жизни его отца тоже. По какой-то причине (которую он если и знал, то успел забыть) этот кусок земли, принадлежавший семейству Гарроу, оставался невозделанным очень много лет; возможно, даже сменилось несколько поколений. У него закралось смутное подозрение, что кто-то, может быть, даже его собственный отец, когда-то сказал, что именно в этом месте урожая не дождаться. Но это была полная чушь. Если на то пошло, вьюнок и крапива росли на этих брошенных трех акрах пышнее и гуще, чем на любом другом участке. Так почему бы здесь не разрастись хмелю или даже саду, хотя сад требовал больше любви и терпения, чем нашлось бы у Тома, что он сам признавал. В общем, что бы он ни посадил в такую жирную почву, оно наверняка даст буйные всходы, и тогда он поправит свое шаткое финансовое положение благодаря трем акрам хорошей земли.

Удалось бы только выкопать этот проклятый камень.

Томас совсем было решился нанять технику со стройки, что развернулась на севере деревни, просто чтобы притащился сюда экскаватор и поработал механическими челюстями. Да он за две секунды вырвал бы этот камень. Но гордость не позволяла фермеру бежать за помощью при первых признаках мозолей. Работенка не такая уж трудная. Он сам справится, выкопает камень, как это сделал бы его отец. Значит, решено. Прошло два с половиной часа, и Томас пожалел о своем поспешном решении.

К этому времени теплый, спелый запах полдня сменился гнилостным душком, ветер совсем стих, ни малейшего дуновения, над полем нависла духота. Из-за гряды известковых холмов на горизонте раздалось глухое бормотание грома, и Томас почувствовал в воздухе электрические разряды, от которых короткие волоски на шее встали дыбом. Небо над полем сразу опустело: чайки (ненадежная компания, раз веселье закончилось) улетели на поиски какого-нибудь пахнущего солью источника.

Даже вскапываемая земля, еще утром источавшая сладко-острый запах, теперь пахла как-то безрадостно. Вынимая черную почву из-под камня, Том невольно думал о разложении, которое сделало ее такой жирной. Каждый раз, набирая полную лопату земли, он бесцельно перемалывал в голове одну и ту же мысль о бесчисленных смертях. Не привык он к таким размышлениям и от этого еще больше расстраивался. Он на секунду остановился, опершись на лопату, и пожалел, что выпил за ланчем четвертую пинту «Гиннесса». Привычная для него норма сегодня вдруг взбунтовалась в животе и громко бурлила, взбивая пену из желудочного сока и полупереваренной пищи, под цвет почвы на лопате, как ему представлялось.

«Думай о другом, — приказал он себе, — или начнешь блевать». Чтобы отвлечься от неприятного, Томас принялся разглядывать поле. Ничего необычного, всего лишь неровный кусок земли, ограниченный изгородью нестриженого боярышника, в тени которого валялась пара трупиков — один из них был дохлый скворец, а второй он не разглядел с такого расстояния. Томас почувствовал себя каким-то потерянным, но и этом не было ничего необычного. Скоро по-настоящему наступит осень, а лето было слишком долгим и жарким.

Подняв глаза над зеленой изгородью, он увидел, как облако, напоминавшее по форме голову монгола, метнуло на холмы блеснувшую молнию. От яркой голубизны неба осталась лишь тонкая полоска на горизонте. «Будет дождь», — с удовольствием подумал Томас. Прохладный дождь; быть может, даже ливень, как накануне. Возможно, на этот раз он как следует очистит воздух.

Томас снова уставился на неподдающийся камень и ударил по нему лопатой, выбив лезвием сноп белых искр.

Тут он разразился громкой витиеватой бранью, обложив и поле, и камень, и себя самого. Камень крепко сидел, окруженный выкопанным рвом, и не хотел сдаваться. Томас исчерпал почти все возможности: он выбрал землю вокруг глыбы на два фуга, забил под нее колья, обвязал цепью и подогнал трактор, чтобы затем убрать с поля. Черта с два. Очевидно, придется углубить ров и загнать колья подальше. Он не собирался уступать проклятому камню.

Поворчав для решительности, Томас снова взялся за лопату. Капля дождя упала ему на руку, но он едва обратил на нее внимание, по опыту зная, что подобная работенка требует особой сосредоточенности: голову вниз и по сторонам не зевай. Ни о чем не думай. Больше ничего нет, кроме земли, лопаты, камня и собственного тела.

Копнул — выбросил. Копнул — выбросил. Гипнотический ритм работы заставил Томаса погрузиться в такой глубокий транс, что он потерял счет времени.

Камень шевельнулся, выведя его из забытья. Он выпрямился, хрустнув позвонками, не вполне уверенный, что это ему не померещилось. Поставил ногу на валун и толкнул изо всех сил. Да, поддается. От усталости он даже не смог улыбнуться, но почувствовал, что победа близка. Все-таки одолел гада.

Дождь теперь припустил как следует, приятно остужая лицо. Томас загнал еще пару кольев, чтобы расшатать валун посильнее: он намеревался довести начатое до конца. «Ты у меня получишь, — твердил он, — ты у меня получишь». Третий кол вошел глубже, чем предыдущие два и, видимо, пробил пузырь газа, собравшегося под камнем, потому что на поверхность вырвалось желтоватое облако такого омерзительного смрада, что Томас невольно отступил, стараясь перехватить глоток свежего воздуха. Но никакой свежести вокруг не осталось. Ему только и удалось, что отхаркать комок слизи, прочистив горло и легкие. Похоже, под камнем сгнило какое-то животное.

Томас заставил себя вернуться к работе, хватая воздух ртом и не дыша носом. Голова раскалывалась, словно мозг распух и давил изнутри на череп, пытаясь выбраться наружу.

— Чтоб тебя, — сказал он и всадил под камень еще один кол.

Спину ломило — того и гляди развалится пополам. На правой ладони лопнул натертый волдырь. К предплечью присосался слепень и нажрался до отвала, непотревоженный.

— Давай. Давай. Давай. — Он уже не помнил, как вбил последний кол.

И тут камень зашатался.

Томас даже не дотрагивался до него. Камень словно выталкивали из его гнезда снизу. Томас потянулся к лопате, загнанной под камень. Ему вдруг захотелось отнять ее у камня: это была его вещь, его собственность, и он не желал, чтобы она оставалась возле ямы теперь, когда камень ходил ходуном, будто под ним забил гейзер, теперь, когда воздух пожелтел, а мозг разбухал, как тыква в августе.

Томас с силой вцепился в лопату, но она застряла накрепко.

Томас выругался и ухватился за черенок двумя руками, держась подальше от ямы, где из-под шатавшегося камня били фонтаны земли, перемешанной с мелкой галькой и мокрицами.

Он вновь налег на лопату, но она никак не поддавалась. Томас не стал прерываться, чтобы обдумать ситуацию. Работа утомила его до тошноты, все, чего ему сейчас хотелось, — забрать лопату, собственную лопату, и убраться отсюда ко всем чертям.

Камень раскачивался, но Томас по-прежнему не хотел отпускать черенок, у него крепко засело в голове, что он должен вернуть себе лопату, прежде чем уйти. Как только лопата вновь окажется у него в руках, целой и невредимой, он даст себе волю и побежит.

Земля под ногами начала дыбиться. Глыба легкой пушинкой вылетела из своей могилы, выпустив при этом второе облако газа, еще более смрадное, чем первое. В ту же секунду лопата показалась из земли, и Томас увидел, что там ее удерживало.

И не было больше ни земли, ни небес.

А была рука, живая рука, цеплявшаяся за лопату, с такой широкой ладонью, что она с легкостью обхватывала все лезвие.

Все это было хорошо знакомо Томасу. Разверзшаяся земля, рука, смрад. Он слышал об этом кошмаре еще в далеком детстве, сидя на коленях у отца.

Теперь ему захотелось отпустить лопату, но он уже был не властен над собой. Он мог только подчиняться силе из-под земли, велевшей тянуть, пока не порвутся связки, тянуть, пока не закровоточат мышцы.

Запах неба просочился под тонкую корку земли, и Кровавая Башка его унюхал. Для притуплённого восприятия это был чистый эфир, приятный до тошноты. Всего в нескольких дюймах находились целые королевства для охоты. После стольких лет, после бесконечной духоты в его глаза снова бил свет, а язык снова ощущал вкус человеческого ужаса.

Теперь голова пробивалась наружу из-под земли, в черных волосах извивались черви, по черепу ползали полчища крошечных красных пауков. Они раздражали его целую вечность, эти паучки, делавшие ходы до самого мозга, и ему не терпелось их раздавить. «Тяни, тяни», — молча приказывал он человеку, и Томас Гарроу тянул, пока его жалкое тело не покинули последние силы, дюйм за дюймом вытаскивая из могилы Кровавую Башку.

Камень, так долго давивший на Короля Кровавая Башка, наконец был сдвинут с места, и Король легко начал выбираться наружу, сбрасывая с себя могильную землю, как змея сбрасывает кожу. Теперь на поверхности показался торс. Широченные плечи, в два раза шире людских, мускулистые руки в шрамах, сильнее, чем у любого человека. По его жилам растекалась кровь, руки и ноги наливались соком возрождения. Длинные смертоносные пальцы ритмично царапали землю, обретая былую силу.

Томас Гарроу просто стоял и смотрел. В нем ничего не осталось, кроме трепета. Страх — удел тех, у кого еще был шанс выжить: у него же не было ни одного.

Кровавая Башка поднялся из могилы. Впервые за несколько веков он выпрямился во весь рост, потянулся, разбросав комки сырой земли, и оказался на целый ярд выше шестифутового Гарроу.

Томас Гарроу стоял в тени чудовища и по-прежнему неподвижно смотрел на зияющую дыру, из которой оно вылезло. В правой руке Томас по-прежнему сжимал черенок лопаты. Кровавая Башка приподнял его за волосы. Скальп не выдержал, треснул под тяжестью тела, поэтому Кровавая Башка перехватил Гарроу за шею, легко сомкнув на ней пальцы одной руки.

Кровь потекла по лицу Гарроу, выведя из забытья. Смерть была неминуема, он это понимал. Он посмотрел вниз, где беспомощно болтались его ноги, а потом перевел взгляд наверх и уставился в морду чудовища, не знавшего жалости.

Морда была огромная и круглая, как полная луна. Но у этой желтоватой рябой луны горели глаза, которые всему миру показались бы двумя ранами, как будто кто-то выдолбил в голове Короля два отверстия и сунул в них по мерцающей свечке.

Гарроу обмер от величины этой луны. Он посмотрел в один глаз, во второй, затем перевел взгляд на мокрые щелки, заменявшие нос, и наконец, охваченный детским страхом, посмотрел на пасть. Господи, не пасть, а целая пещера. Такая широкая, такая огромная, что казалось, будто она разорвала голову надвое, когда открылась. Это и была последняя мысль Томаса Гарроу: луна раскололась пополам и упала с неба прямо на него.

Потом Король перевернул тело, как всегда поступал с мертвыми врагами, и, держа за ноги, засунул Томаса в яму, ту самую могилу, где праотцы Гарроу намеревались похоронить Кровавую Башку на веки вечные.

К тому времени, когда над деревушкой разразилась настоящая гроза, Король уже был в миле от Трехакрового поля и нашел убежище в сарае Николсонов. А в деревне все продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на дождь. Неведение — это блаженство. Не было у жителей Зил своей Кассандры, да и еженедельный газетный гороскоп даже не намекал на внезапную смерть в ближайшие несколько дней одного Близнеца, трех Львов, Стрельца или еще какого-нибудь знака.

Дождь сопровождался громом, тяжелые холодные капли быстро превратились в ливень, напоминавший тропический. Но только когда канавы наполнились стремительным потоком воды, люди начали искать укрытия.

Экскаватор, выполнявший до той поры грубые ландшафтные работы на заднем дворе Ронни Милтона, праздно стоял под дождем, получая второй душ за два дня. Водитель воспринял ливень как сигнал к отдыху и скрылся в сторожке, чтобы поболтать о лошадиных скачках и женщинах.

Стоя в дверях почты, трое местных смотрели, как переполняются сточные трубы, сетуя, что так происходит каждый раз и что через полчаса во впадине между холмов, на «шоссе», появится такая лужа, что хоть пускай по ней лодку.

А в самой впадине, в ризнице церкви Святого Петра, Деклан Юан, причетник, смотрел, как дождь скатывался по холму, образуя резвые ручейки, которые собирались в маленькое море перед воротами. Еще немного, и можно будет утонуть, подумал он, сам удивившись собственной мысли, после чего отвернулся от окна и вновь принялся складывать ризы. С самого утра он был охвачен каким-то странным радостным возбуждением, которое не мог, да и не хотел подавить. Оно никак не было связано с грозой, хотя Юан с самого детства любил грозы. Нет, его подстегивало что-то другое, и будь он проклят, если знал, что именно. Он словно вернулся в детство. Словно пришло Рождество, и в любую минуту Санта, единственный святой, в которого он когда-то верил, появится у дверей. От самой этой мысли он чуть не рассмеялся в голос, но ризница неподходящее место для смеха, и он сдержался, позволив себе лишь улыбнуться в душе, питая тайную надежду.



Пока другие прятались от дождя, Гвен Николсон успела промокнуть до костей на заднем дворе, загоняя в сарай пони, принадлежащего дочке. Гром так напугал глупое животное, что оно не желало слушаться. Гвен, на которой не осталось ни одной сухой нитки, не на шутку рассердилась.

— Да пойдешь ты или нет, зверюга?! — завопила она, перекрыв шум бури. Дождь хлестал во дворе, барабанил прямо по ее макушке, отчего волосы сразу повисли сосульками. — Пошел! Пошел!

Пони упрямился, вращал от страха глазами — только белки сверкали. И чем громче звучали во дворе раскаты грома, тем меньше ему хотелось трогаться с места. Гвен от злости огрела его по крупу даже сильнее, чем требовалось. Пони сделал пару шагов в ответ на удар, роняя на ходу дымящиеся лепешки, и Гвен воспользовалась этим. Заставив упрямца двигаться, она уже могла дотащить его остаток пути.

— В сарае тепло, — приговаривала она, — идем, здесь плохо, тебе не нужно здесь оставаться.

Дверь в сарай была слегка приоткрыта. Даже такой безмозглый пони должен понять, как заманчиво оказаться под крышей в ненастье, подумала Гвен и, протащив его несколько шагов до сарая, загнала внутрь еще одним шлепком.

Как она и обещала проклятому упрямцу, внутри оказалось сухо и тепло, хотя в воздухе отдавало металлом из-за грозы. Гвен привязала пони к перекладине в стойле и набросила на его блестящую спину попону. Но черта с два она будет чистить его — это обязанность Амелии. Таков был уговор, когда они согласились купить дочери пони: всю заботу о лошадке она возьмет на себя, будет и чистить ее, и убирать стойло. И надо отдать должное Амелии — она держала слово, более или менее.

Пони все никак не мог успокоиться. Бил копытами и закатывал глаза, как плохой трагик. На губах у него выступила пена. Гвен с легким раскаянием похлопала его по спине. Не стоило так выходить из себя. Это все критические дни виноваты. Теперь она сожалела и надеялась только, что Амелия в ту минуту не стояла у окна своей спальни.

Порыв ветра с грохотом закрыл дверь сарая. Шум дождя снаружи сразу стих. В сарае стало темно.

Пони перестал брыкаться. Гвен перестала оглаживать его. Все замерло, даже сердце ее больше не билось, как ей показалось.

За ее спиной из-за брикетов с сеном поднялась огромная туша. Гвен не видела гиганта, но у нее скрутило внутренности. Проклятые месячные, подумала она, медленно растирая себе живот. Обычно цикл у нее не сбивался, но в этом месяце все началось на день раньше. Нужно вернуться в дом, вымыться, переодеться.

Кровавая Башка выпрямился и посмотрел на шею Гвен Николсон, которую мог бы легко перекусить в один прием. Но он не мог заставить себя дотронуться до этой женщины — только не сегодня, когда у нее идет кровь, острый запах которой вызывал у него тошноту. Эта кровь была для него табу, он никогда не трогал женщин в такие дни.

Почувствовав влагу между ног, Гвен поторопилась из сарая. Она даже не оглянулась, когда бежала под ливнем к дому, оставив пугливого пони в темноте.

Кровавая Башка слышал удаляющиеся шаги, потом хлопнула дверь.

Он подождал, убедился, что женщина не вернется, а зачем протопал к животному и схватил его своими ручищами. Пони брыкался и орал, но в свое время Кровавая Башка справлялся и не с такими животными — те были и побольше и позубастее.

Он открыл рот. Десны наполнились кровью, когда из них показались зубы, — так кошка выпускает свои когти. У него было по два ряда зубов в каждой челюсти, по две дюжины острых как игла стержней. Они сверкнули, когда он сомкнул их на шее пони. Густая свежая кровь хлынула в глотку Короля; он жадно ее проглотил. Забытый вкус, от которого он становился сильнее и мудрее. Но это было всего лишь начало — он еще попирует, будет жрать все, что ему вздумается, и никто его не остановит, только не на этот раз. Когда он будет готов, то расшвыряет со своего трона этих жалких претендентов и сожжет их в собственных домах, раскромсает на куски их детенышей, выпустит из младенцев кишки и повесит себе на шею вместо ожерелья. Этот мир принадлежит ему. То, что они укротили дикую природу на короткое время, вовсе не означало, будто земля принадлежит им. Здесь он хозяин, и никто ему не помешает, даже их святость. Уж теперь-то он знает, что к чему. Второй раз им его не одолеть.

Он сидел, скрестив ноги, на полу сарая, окруженный серо-розовыми внутренностями пони, и планировал как мог будущую тактику. Он никогда не был великим мыслителем. Чересчур здоровый аппетит мешал здравомыслию. Он жил с ощущением вечного голода и собственной силы, руководствуясь только первобытным инстинктом завоевателя, из-за которого рано или поздно разразится настоящая бойня.



Дождь не утихал уже больше часа.

Рон Милтон начал выходить из себя: нетерпеливость, единственный изъян его характера, подарила ему язву и первоклассную работу в дизайнерской фирме. То, что Милтон брался для вас сделать, не могло быть сделано быстрее. Он был лучший, и он не терпел нерасторопности в других людях, точно так же, как не терпел ее в себе. Взять, к примеру, этот дурацкий дом. Строители пообещали, что работы будут закончены к середине июля — к тому времени и сад разобьют, и подъездную дорожку заасфальтируют, в общем, все сделают. И вот через два месяца после окончательного срока он стоит здесь и смотрит на дом, которому еще далеко до жилого. Половина окон без стекол, дверь отсутствует, в саду словно велись военные действия, а подъездная аллея — настоящее болото.

А ведь этот дом должен был стать для них крепостью, убежищем от мира, сделавшего его состоятельным язвенником, этакой тихой гаванью, подальше от городских тягот. Мэгги выращивала бы здесь розы, а дети могли бы дышать чистым воздухом. Только вот крепость до сих пор не готова. Будь оно все проклято, с такой скоростью они не въедут в дом до следующей весны. Придется провести еще одну зиму в Лондоне. От одной этой мысли у него упало сердце.

К нему присоединилась Мэгги, укрыв своим красным зонтиком.

— Где дети? — спросил он.

Она поморщилась:

— Вернулись в отель, чтобы дальше сводить с ума миссис Блаттер.

Энида Блаттер выдерживала их шалости два раза в месяц по выходным в течение всего лета. У нее были собственные дети, поэтому с Ианом и Дебби она справлялась уверенно. По всему был предел, даже ее долготерпению.

— Нам следует вернуться в город.

— Нет. Прошу тебя, останемся еще на день или два. Мы можем вернуться в воскресенье вечером. А днем я хочу, чтобы мы все отправились на службу по случаю праздника урожая.

Теперь настала очередь Рона морщиться.

— О черт.

— Это часть деревенской жизни, Ронни. Если мы намерены здесь жить, нам придется считаться с обществом.

Он захныкал как ребенок, как делал всегда в таком настроении. Она хорошо его изучила и знала, чего от него ждать, еще до того, как он произнес:

— Не хочу.

— У нас нет выбора.

— Мы можем уехать сегодня вечером.

— Ронни…

— Нам здесь нечего делать. Дети скучают, ты куксишься…

У Мэгги окаменело лицо. Она не собиралась уступать ни на дюйм. Он хорошо знал это выражение, точно так же, как она хорошо знала его привычку поскулить.

Рон разглядывал лужи на том месте, где однажды, возможно, будет расти их сад, не в силах представить тут — траву, там — розы. Все это внезапно показалось ему неосуществимым.

— Возвращайся в город, если хочешь, Ронни. Возьми с собой детей. Я останусь здесь. Приеду домой поездом в воскресенье вечером.

Вот хитрая, подумал он, позволяет ему сбежать, но так, чтобы побег потерял всю свою заманчивость. Два дня в городе самому присматривать за детьми? Нет уж, увольте.

— Ладно. Ты победила. Мы отправимся на твой дурацкий праздник урожая.

— Мученик.

— Лишь бы мне не пришлось молиться.



Амелия Николсон влетела на кухню, белая как полотно, и рухнула прямо перед матерью. Зеленый пластиковый макинтош вымазан — судя по всему, ее вырвало; на зеленых пластиковых сапожках — кровь.

Гвен ударилась в крик, принявшись звать Денни. Их малышка дрожала, бессознательно пытаясь произнести какое-то слово или слова, но они никак не шли с языка.

— Что случилось?

Денни с грохотом спускался но ступенькам.

— Ради всего святого…

Амелию снова вырвало. Кругленькая мордашка буквально посинела.

— Да что с ней такое?

— Она только что прибежала. Позвони в «скорую помощь».

Денни приложил ладонь к щеке дочери:

— У нее шок.

— Врача, Денни… — Гвен уже снимала с девочки зеленый макинтош, ослабляла ворот блузки.

Денни медленно поднялся. Через окно в потеках дождя ему был виден двор; ветер открыл дверь сарая и снова захлопнул. Кто-то там был внутри, Денни успел заметить движение.

— Ради бога — врача! — повторила Гвен.

Денни не слушал. Кто-то посмел без спросу зайти в его сарай, кто-то посягнул на его собственность, а у него с чужаками разговор был короткий и строгий.

Дверь сарая опять приоткрылась, словно дразня. Да! Прячется там в темноте, гад.

Денни подхватил винтовку возле двери, стараясь по возможности не спускать глаз со двора. За его спиной Гвен, оставив лежать Амелию на кухонном полу, уже набирала номер «скорой». Девочка начала стонать — значит, с ней все будет в порядке. Просто какой-то мерзкий ублюдок напугал ее, только и всего. На его собственной земле.

Он открыл дверь и шагнул за порог. Его обжег холодный ветер, поскольку он ничего не набросил на рубашку, но дождь к этому времени прекратился. Под ногами блестела земля, со всех свесов и портиков падали капли, и их неугомонная дробь сопровождала его, пока он пересекал двор.

Дверь опять вяло приоткрылась и на этот раз замерла. Денни ничего не разглядел внутри сарая. Он уже почти смирился с тем, что ему могло показаться…

Но нет. Там внутри кто-то шевельнулся. Сарай не был пуст. Денни почувствовав на себе чей-то взгляд (но не лошади). Знать, увидели винтовку у него в руках и теперь потеют от страха. Так им и надо. Явились себе запросто на частную территорию, вот пусть теперь думают, что он отстрелит им яйца.

Он решительно сделал последние несколько шагов и оказался в сарае.

Под ногами лежал желудок пони, справа — одна из ног животного, обглоданная до кости голень. В лужах застывавшей крови отражалась прохудившаяся крыша. От такого зверства его чуть не вывернуло.

— Ладно, — бросил он вызов тени, — выходи. — Он поднял винтовку. — Слышал, мерзавец? Я сказал, выходи, или я сейчас отправлю тебя на тот свет.

Он так и собирался сделать.

В дальнем углу среди брикетов сена что-то зашевелилось.

«Вот теперь ты мне попался, сукин сын», — подумал Денни.

Чужак вылез из-за сена, выпрямился на все девять футов роста и уставился на Денни.

— Бо-о-ог мой!

Не издав ни звука, чудище поперло на него как локомотив, размеренно и неотвратимо. Денни выстрелил, пуля угодила в грудь зверя, но не остановила его.

Николсон повернулся и побежал. Камни под ногами вдруг стали скользкими, он никак не мог набрать скорости, и огромное существо догнало его в два счета, а на третий схватило своими лапами.

Гвен выронила телефонную трубку при звуке выстрела. Она метнулась к окну и успела заметить, как ее милого Денни заслонил собой какой-то великан. Потом он с воем поднял Денни и подбросил в воздух как перышко. Она беспомощно смотрела, как тело мужа описало в воздухе дугу и стремительно начало падать вниз. Послышался глухой удар о землю, который она ощутила каждой своей косточкой, а великан в мгновение ока подскочил к телу и втоптал любимое лицо в навоз.