Вот как все было на самом деле. Мы ожидали, пока мой язык охладится после первой неудачной попытки проникновения, и Анушка занялась хозяйством. Она зажгла черные свечи и положила жертвенного ягненка в микроволновку. Если бы я узнал, что в стойлах под ее квартирой отдыхает злобный черный жеребец с огромными крыльями, я бы не удивился. Большинство золотой молодежи в Данди дает своим обиталищам названия вроде «Приют странников» или «Нора», и немногие обзовут его «Логовом Люцифера». Я думаю, это сильно облегчило бы жизнь почтальонам.

Кажется, я упоминал, что вечер был прохладным? Посему в тот раз, выходя из дома, я обмотал шею шелковым шарфом… (Нет! Снова мимо! Я не воспользовался им как удавкой, и не надо так яростно теребить свой ремень безопасности. Может, вы просто потерпите немного и дослушаете меня? Не исключено, что я скажу что-нибудь новое и оно еще пригодится вам в жизни.)

Ладно-ладно. Сцена, сопровождаемая барабанной дробью, уже на подходе. К этому времени я и впрямь сильно разозлился. Вот ей-богу: вы можете сколько угодно критиковать мой вкус в одежде — и я лишь снисходительно улыбнусь. Скажете, что мои ноги воняют — и я просто разведу руками. Вы можете занять целую полосу в «Данди Курьер», высмеивая мой маленький член, — и я только вздохну и покачаю головой, будто бы говоря: «Как можно быть таким жестоким?» Но если вы осмелились критиковать мой язык — этот чудесный секс-кинжал, — вы зашли слишком далеко. Вы поразили меня в самое сердце. И не удивляйтесь, если я ударю в ответ…

Кажется, они называются вязальными крючками. Не поручусь. Но как бы там ни было, я воткнул их в Анушку — по одному в каждое ухо. (В конце концов, все это случилось из-за ушей!) Она рухнула на пол — дьяволица, которая никогда больше не будет колдовать и вязать. Надеюсь, она отправилась прямиком на небеса — и уж там решат, где ей отбывать срок.

Глава девятая

Главное затруднение и главный вопрос: что делать дальше в подобных обстоятельствах? Злодейка понесла заслуженное наказание. Потерпевший ответил — в приемлемой и подходящей случаю манере — на дурацкие выпады противника. Потерпевший выбил врага с поля брани посредством двойного парирования с контратакой, но что ему теперь делать с телом? Как поступил Каин? Каким образом убийца Джимми Хоффы[43] ликвидировал тело и вышел из положения? Потерпевший не может просто убежать прочь, подобно трусливому лорду Лукану[44]. Это была головоломка почище кроссворда. Не знаю, как вы, но я, убив кого-нибудь, непременно утоляю голод жертвенным ягненком.

Да-да-да, я понимаю: все это звучит слишком грубо и цинично, учитывая реальное положение вещей. А положение состояло в том, что я топтался над телом, созерцая останки женщины по имени Анушка Ариман, также известной как Зулейка Нечестивая, и раздумывал: может быть, стоило бы организовать для нее черную мессу? В конце концов, найти в Шотландии священника, лишенного сана, — проще простого… Но тут раздался звуковой сигнал микроволновки.

На миг мне почудилось, что это дверной звонок, и я заторопился. Закопошился, как мы говорим в старом добром Данди. Я знаю, звонок микроволновки тоже в какой-то степени дверной: он означает, что надо открыть дверцу, но я ведь только что кое-кого убил, господи боже мой, я ухайдакал оскорбительницу и насмешницу, и длинный палец моего логического мышления был слишком занят, нажимая кнопку тревоги и приводя в действие эмоциональные механизмы. Надеюсь, редактор сумеет причесать это предложение прежде, чем сядет ваш самолет.

Запах был невероятен. Жертвенный ягненок с легкими нотками мяты. Объедение. Насытившись, я выбрал самый простой выход — дверь.

До нынешнего дня (который случайно оказался четвергом) я восхищаюсь своим sangfroid[45]. Теперь кровь Анушки тоже была прелестно холодна, и удивляться тут, думаю, нечему. (Это маленький литературный выверт, чтобы дать критикам возможность немного повизжать.) Я вымыл тарелки (тарелку, если быть точным) и вытер пыль, дабы ликвидировать все лишние отпечатки пальцев. Вот тут-то мне и пригодился шелковый шарф, насчет которого вы ошиблись в прошлый раз. Затем я вышел из квартиры — спокойный, как пресловутый овощ на грядке. Страх? Вы спрашиваете меня о страхе? Я не узнал бы этого парня, даже если бы он догнал меня и дал мне под зад. Я был невозмутим, спокоен и холоден… Ну, за исключением моего языка.

Ко мне пришли с расспросами, когда нашли Анушку, — власти, я имею в виду. Однако постойте! Еще до того произошли события, о которых я непременно должен поведать. О, я думаю, вам не очень-то понравится нижеследующий кусок. Возможно, стоит попросить у стюарда противорвотное средство.

Видите ли, пока я угощался ягненком, я обратил внимание, что Анушка вроде бы занималась портняжным ремеслом. Я обнаружил швейную машинку; кроме того, ее квартира была забита всяческими принадлежностями для шитья, швейными манекенами и номерами «Портного».

Несколько необычно — вы не находите? Принцесса Тьмы, которая зарабатывает на жизнь тем, что шьет и вяжет? Я уже говорил раньше и повторю снова: женщин понять невозможно. Они — иная форма жизни. Cosi fan tutte[46]… Вы, мужики, поймете, о чем я.

Среди прочих причиндалов я углядел портновские ножницы. Ну, такие… вы знаете… такие здоровенные и зазубренные. Эти ножницы были огромны, отвратительны и невероятно остры. Они выглядели так, словно могли… ну, я не знаю… возможно, могли откоцать человеческое ухо. Просто откусить его к чертовой матери и еще поспеть домой к вечернему чаю. Щелк-щелк-щелк. Щелк — и уха как не бывало. Ничего сверхъестественного, просто, как апельсин, проще, чем формула площади круга.

Бессмертное изречение Майка Хаммера[47], эсквайра, гласит, что преступление — отвратительное слово. Хорошо сказано. Все по делу. Но я никогда не слышал (а вы?), чтобы кто-нибудь отзывался таким же образом о слове «воспоминание». «Воспоминание» просто вызывает видения о каникулах в Блэкпуле.

Зазубренные ножницы поблескивали в свете сатанинских свечей (и не говорите мне, что уже встречали подобные сентенции в «Ридерс Дайджест»). Они мерцали и искрились. Казалось, ножницы гримасничают и ободряюще подмигивают мне. Именно так и подумал бы безумец, я в этом уверен. Он — безумец — прыгнул бы через комнату, схватил ножницы в дрожащие пальцы, ринулся к бедному мертвому телу Анушки, выдернул один из крючков и отрезал ее раскупоренное ухо.

Однако я поступил иначе, и, смею надеяться, это довольно интересно. Я быстро расстегнул свою… Да нет же! Не будьте идиотами. Я же не извращенец какой-нибудь. На самом-то деле я задумчиво рассматривал ножницы, словно впервые видел подобный агрегат, а мысли мои были далеко. Меня мучил один, казалось бы, простой вопрос: заслужил ли я трофей? Не станет ли это самонадеянной гордыней — забрать крошечный сувенир в память о моей праведной мести? Вознаградить себя частью Зулейки? Кусочком ее плоти, капелькой ушной серы?

Ответ старого доброго мыслительного центра пришел мгновенно, и я был на седьмом небе от того, как точно и кратко мой дух сформулировал его. «Отрежь ее ухо с гордостью», — сказал он мне. Что еще можно сделать с подобной душой, кроме как возлюбить ее?..

Уши — как и подобает столь важному органу человеческого тела — сопротивляются отъятию. Даже мертвые уши приделаны намертво — так мог бы сказать на моем месте мистер Макбейн[48]. Уши прилагаются к голове, они родились вместе с ней и не желают ее покидать. Уши — надеюсь, это повод для радости — преданы нам до конца.

Я непринужденно прошелся по комнате, взял ножницы твердой рукой и грациозно приблизился к Анушке. Аккуратно вынул крючок из ближайшего уха («более близкого ко мне уха» звучит грубо, это свойственно кокни, и я не желаю, чтобы грамматика мешала мне оказывать надлежащее почтение мертвым) и осторожно применил свой режущий инструмент. Мы уже обсуждали, как неприсуще безумцу подобное поведение. Проехали!

В интересах чистого отсечения левой рукой — той, что не держала ножниц, — я нежно отвел в сторону кончик уха и увидел на голове Анушки бледную татуировку. Да-да, на сей раз вы не ошиблись: шестьсот шестьдесят шесть — 666, число зверя. «Этого следовало ожидать», — сказал я себе и свел вместе половинки ножниц.

Для человека, никогда не практиковавшегося в хирургии, операция прошла на диво успешно. Через пару минут я отделил упомянутый орган от тела и затушил дьявольские свечи. А затем я ушел оттуда, отдав Анушку миру тьмы и унося в кармане безжизненное холодное ухо. Я положил отъятую плоть в маленькую шкатулочку, найденную на ее швейной машинке, и посмеялся над этой маленькой личной шуткой. Ты сражалась не по правилам, моя девочка, но все же я засунул твое ухо в коробку… Правда я отвратителен?

По здравом размышлении, эта выпивка ранним вечером оказалась не столь уж плохим вложением денег. Но пусть даже так — от сего дня я поклялся быть осторожным и не путаться с женщинами, которые не отбрасывают тени.

Как я уже говорил, ко мне пришли с расспросами. Полиция. Одному Богу известно, как им удалось на меня выйти, но, видимо, у них есть свои способы. Большинство полицейских не слишком мозговиты; навряд ли они сумели бы стать вам достойными соперниками в состязании по орфографии. Но у них есть свои способы достижения прогресса. Свои процедуры. Свои формулы.

Само собой, они явились для проведения расследования — а когда власти действовали иначе? Вы ведь были знакомы с покойной? Да? И как давно? Когда вы в последний раз виделись с ней? Так, а в котором часу, сэр? Ваши часы ведь идут точно, да, сэр? У вас имеется шелковый шарф? Вам нравится, когда вас бьют по почкам?

Сыродел, который пытался найти дырки в моей истории, именовался инспектор Эмменталь. На самом-то деле нет, конечно, — это просто шутка, чтобы снять напряжение. Его звали инспектор Ангус Макбрайар, и он мог оказаться уникумом в анналах зарегистрированных преступлений. Этот человек был бы прекрасной иллюстрацией к фразе «не поддающийся описанию», живой моделью для слова «незапоминающийся». Одежда его была самой обыкновенной, начисто лишенной какого бы то ни было стиля. Инспектор оказался самым невыразительным человеком, которого мне доводилось видеть в жизни.

Едва глянув на Макбрайра, я уже знал, что этот человек не издал даже тоненького томика стихов, никогда не пробовал наркотики — даже в самые черные дни своей жизни. Нечто в нем — хотя Бог знает, что именно, — навело меня на мысль, что он остался бы равнодушен к рыженькой красотке по имени Малютка Бельма[49], жаре и холоду, тени и свету, яйцам и бекону, Гилберту и Салливану[50]. За все время нашего сотрудничества он ни разу не выразил предпочтений в еде или напитках — встряхнутых, взболтанных, на палочке, перегретых или недодержанных. Зачастую эпизодические роли — лакомый кусочек, и многие актеры перегрызут за них горло, но в этой сказке есть только один занятный социопат. У Макбрайара не было даже тупицы-подчиненного, который мог бы стать объектом его лаконичных колкостей. Как я уже сказал, уникум среди быдла.

— Даниэль Адамсон? — спросил он, когда я открыл дверь.

— Впервые встречаю человека, говорящего без малейшего акцента, — сообщил я инспектору. — Ни рыба, ни мясо, ни нектон, ни каплун.

Как вы понимаете, я старался сбить его с толку, но не преуспел. Нужно подняться раненько поутру, чтобы застать Макбрайра спящим.

— Вы рано проснулись, сэр, — отметил он в такт моим мыслям. Инспектор был еще более прав, чем ему казалось: я вовсе не ложился. Солнце только что встало над моим черным деянием, свершенным несколько часов назад. На самом-то деле я лишь минуту назад дожевал ухо одной премиленькой девушки. И не надо на меня так смотреть, вы должны были этого ожидать. Разумеется, сперва я отбил его, чтобы стало помягче.

Ангус продемонстрировал свое удостоверение и спросил, можно ли со мной поговорить. Я немедленно сообразил, что слово, вертящееся у него на языке, звучит как «преступление», однако пригласил инспектора войти, стараясь при этом не выглядеть пауком, зазывающим в гости муху.

Макбрайар опустился на мой бугорчатый диван производства мебельной фабрики Данди, и, пока я совершал перед ним присущие случаю реверансы из области «чай-кофе-потанцуем?», восседал на нем со стоическим спокойствием. Я предполагаю, что полицейских специально тренируют, дабы они имели возможность поддерживать беседу невзирая на такие обстоятельства, как диванные бугры, врезающиеся в задницу.

Инспектор вежливо отказался от напитков. Пока я накрывал себе столик для завтрака, меня неуклонно преследовал его бесцветный голос, так подходящий по оттенку к его волосам. Я обратил внимание, что, даже усевшись, Макбрайар все равно был среднего роста. Мельчают, мельчают люди! Я полагаю, если вы не можете найти подходящих рекрутов, приходится брать то, что есть.

— Вам знакома эта девушка, сэр? — спросил Ангус, когда я вернулся в гостиную. С этими словами он протянул мне фотографию гарпии из ада номер 666 — проще говоря, Анушки. Глаза ее были закрыты, и в оставшемся ухе не наблюдалось никаких следов вязального крючка.

Я судорожно сглотнул, взглянув на фотографию, которая вообще-то была довольно хороша сама по себе. Поскольку отсутствующее ухо покоилось у меня в желудке, горловой позыв, скорее всего, был отрыжкой, но со стороны вполне мог показаться приличествующей случаю эмоцией.

— Она… что?.. — издал я тихим, дрожащим голосом.

— Боюсь, что так, сэр. Да. — Ангус кивнул. — Гор ничная нашла тело сегодня утром, когда пришла убирать квартиру. Отвратительная работа, право слово.

На миг я решил, что слова инспектора относятся к горничной и небрежной уборке квартиры, но тут же до меня дошло, что он имел в виду. Моя работа — вот о чем говорил Макбрайар. Отвратно, в самом деле! У 666 определенно не было художественного вкуса.

Впрочем, я вынужден отдать должное официальным властям. Пусть я потешался над низкими ментальными способностями и более чем незамысловатой одеждой их представителей, но прыти им не занимать. За несколько жалких часов они каким-то образом выяснили последнее известное местопребывание Анушки, вытянули из бармена «Лачуги» (очевидно, жестоко избив) описание ее спутника и разыскали мое убогое жилище.

Упорный британский полицейский! Если понадобится, он будет носом землю рыть. (Маленький ничего не значащий комплимент, который, возможно, поможет мне избежать взбучки, если они завалятся в мою камеру.)

Я должен признаться также и в том, что даже испытал некоторое уважение к несчастному существу, страдающему ныне в аду. Существу, которое не только находило время для шитья, вязания и готовки, но было и достаточно домовито, чтобы нанять горничную. Если вдуматься, Анушка даже использовала свечи вместо того, чтобы жечь все ухудшающееся ископаемое топливо. Возможно, я был к ней несправедлив. Но какой смысл беспокоиться об этом теперь? Все равно она скоро станет прахом.

Въедливый полицейский ожидал ответа. Возможно, мне следовало сдать позиции и во всем признаться — сломаться, как говорят янки? Допустим, сказать, что она сама вынудила меня к этому, сучка. Заманила своими ушами, а затем объявила, что как раз в эти дни месяца ее уши источают воск…

Осторожнее! Если я так поступлю, они запрут меня в каталажку.

— Я действительно провожал леди домой. Она была несколько подшофе. — Я поелозил драным шлепанцем по своему обветшалому ковру. Он — ковер — был цвета каррагена (это такой ирландский мох) или chondrus crispus (а это красно-коричневая съедобная морская водоросль). Я полагал, что, если станет совсем худо с деньгами, можно будет пожевать этот ковер.

— Но мы расстались у дверей, — прибавил я. — Поверьте, сержант: это не я распотрошил шлюшке ухо вязальным крючком.

Ха-ха! Я бы и впрямь оказался в глубоком дерьме, если б произнес вслух последнюю фразу, не так ли? А кроме того, ни в коем случае не следует называть инспектора сержантом.

Во время моей речи лицо Макбрайара оставалось непроницаемым, но я чувствовал, как за его бледным экстерьером крутятся мыслительные колесики. Крошечные бадейки подозрения взлетали вверх и опускались на внутреннем конвейерном ремне, и не было сомнений, что каждый мой ответ тут же помещался в отдельную ячейку — мозговую клетку — для дальнейшего обдумывания и анализа.

— Могу я спросить вас, мистер Адамсон: как вы живете? — закинул удочку Макбрайар, не потрудившись добавить: «во всей этой грязи и убожестве».

Я развел руками, изобразив на лице снисходительное высокомерие принца в изгнании.

— Живу, как видите, сержант, на окраине общества, если так можно выразиться. В настоящее время я являюсь членом самого большого британского клуба разбитых сердец — безработным. Не буду врать, будто мне это нравится, но что ж поделаешь?

— Инспектор, — поправил меня Ангус.

Я снова перевел взгляд на фотографию.

— У девушки только одно ухо, — заметил я, стараясь подавить отрыжку, вызванную вторым. — Возможно, мы имеем дело с каким-то ритуальным убийством? Сатанизм, поклонение дьяволу, все такое? — Я давал Макбрайару своеобразный ключ к разгадке. Вот только достанет ли инспектору мудрости его увидеть?..

— Забавно, что вы сказали это, сэр. — Слова Макбрайара прозвучали многозначительно. Я ожидал продолжения, возможно даже какой-нибудь лаконичной колкости. Но нет; инспектор просто молча смотрел в пространство. Нельзя сказать, что в моей лилипутской халупе его было много.

— Однако ничего забавного в этой фотографии нету, — чопорно произнес я, возвращая ему карточку. — Чье же это произведение?

— Кодак, — сказал он. — О, я понимаю, о чем вы… Ну, сэр, возможно, человек, который это сделал, — сексуальный извращенец. Псих с паховыми проблемами. Вряд ли такое убийство мог совершить нормальный человек…

— Ах ты низкий, лживый ублюдок! — заорал я на Ангуса. Разумеется, только мысленно. Внешне же я был совершенным айсбергом. Вы могли бы бросить пару кубиков меня в джин с тоником. Я вынул из своего чая кусочек перхоти и уставился на инспектора с невозмутимостью человека, переваривающего фарш из уха.

— Скорее всего, это так называемый «слипер», — продолжал Макбрайар, словно читая лекцию ново бранцам. — Далеко не всегда можно распознать его и тем более — предсказать, когда наступит абреакция.

Он мог с тем же успехом сказать: «когда приедет поезд». Псих с паховыми проблемами? Абреакция? Слипер? Это что, какая-то разновидность серег? В любом случае уж кто-кто, а я этой ночью не спал вовсе. Я готовил блюдо из фрагмента головы. Возможно, Анушка обладала многими недостатками, но о ее голове я ничего дурного сказать не могу. Она была превосходна.

Не надо меня одергивать! Я великолепно знал свою роль в той сцене, которую мы разыгрывали с инспектором. Я был второстепенным персонажем, подыгрывающим герою. Помощником в представлении Макбрайара, адресатом его реплик. Да, я отлично все понимал, но не требуйте, чтобы мне это еще и нравилось.

— Абреакция, инспектор?

— Это состояние, когда человек перестает сдерживать эмоции и в полной мере дает им выход. Обычно оно вызывается какими-то внешними раздражителями, — пояснил Ангус, видимо цитируя учебник «Использование внешних раздражителей» или нечто в этом роде.

— Ясно, — сказал я, поскольку теперь так оно и было. — Вы имеете в виду, что этот преступник с виду мог быть самым обычным парнем. — Еще один клочок перхоти спорхнул в мою чашку с чаем, и я выудил его оттуда. — А внутри у него кипел бурный котел разрушительных противоречий? Сверху холодильник, а под ним — ревущее пламя?.. — Что ж, возможно, у меня действительно имеются «паховые проблемы».

— Болезни разума — вещь сложная и неоднозначная, — сообщил мне Ангус, кажется полагая, что я слишком далек от жизни земной, чтобы знать подобные вещи.

— Я понимаю вас, инспектор, — многозначительно произнес я. Последний кусочек съеденного мною уха явно был лишним.

— Нет никаких признаков насильственного вторжения в квартиру, — продолжал Ангус, что было совсем уж ни к чему, поскольку я-то досконально знал, как развивались события. — Вывод: девушка знала убийцу. Обычная ситуация. В девяносто девяти случаях из ста преступником оказывается приятель, родственник или любовник…

— Все ясно. Короче, это был высокий мрачный парень в капюшоне и с косой, — чуть не сказал я, но в последний миг передумал. Пожалуйста, никаких шуточек. Мы шотландцы.

— Не припомните ли, сэр: возможно, она упоминала, что ожидает гостей? — спросил Ангус.

«Ах ты, коварный сукин сын», — подумал я. Знаю я эти вопросики между делом. «А, да, кстати…» Якобы случайный вопрос, заданный в последнюю минуту, когда в стакане с чаем остался только лиственный осадок. Случайный — но чрезвычайно важный! Хитрющий вопрос. Само собой — это-то и есть ловушка.

Ну вы меня уже знаете. Я парировал мгновенно.

— Д-да… Теперь, когда вы упомянули об этом, инспектор… — изумленно проговорил я, разыгрывая восхищение его проницательностью. — Да. Анушка что-то говорила о старом приятеле из Киркинтил-лоха. Он должен был приехать на станцию Уэверли, в последнем поезде из Очтермачти, в половине первого. — Я почесал затылок в память о Стене Лауреле[51] — Совершенно вылетело из головы. Но теперь, когда вы спросили, я вспомнил…

Не переборщил ли я с деталями? По здравом размышлении, нет. С другой стороны, я, возможно, действовал чересчур утонченно. Каждый преступник, начиная с меня и заканчивая профессором Мориарти, знает, что в полиции работают сплошь глупцы. Я решил закрепить результат.

— Могу набросать вам словесный портрет. Не желаете? — предложил я. — Анушка подробно описала его: однорукий, с красным родимым пятном во весь… но вы не записываете, инспектор Макбрайар.

— Нет, сэр. Спасибо, но это ни к чему, коль скоро он приехал на поезде в половине первого. Согласно заключению экспертизы, леди умерла около одиннадцати.

Теперь я припоминаю, что, когда Ангус выдал эту фразу, я решил непременно написать детектив «Леди, умершая в одиннадцать». Но всяческие препоны встали у меня на пути — недостаток таланта, заключение и все такое прочее.

Мы с Макбрайаром обсудили еще некоторые делали, но это не особо важно. Просто формалистика, рутина. Не выезжайте из города без предупреждения, отметьтесь в ближайшем полицейском участке не позднее чем через двадцать четыре часа, сделайте прическу и так далее и тому подобное. Суть же состояла в том, что Ангус подозревал меня. Подозревал изо всех сил, но знал, что у него нет доказательств. А я знал, кто это сделал на самом деле и понимал, что инспектор Макбрайар из кожи вон вылезет, чтобы отправить меня за решетку. Свинья должна сидеть в хлеву, а преступник в тюрьме. Свинарник — то самое место, куда некоторые свиньи очень желали бы вас сплавить.

Итак, тупик. Я был воодушевлен, как кролик на своем дне рождения, — несмотря на определенную сдавленность в груди. Может, это выходили ушные газы? Макбрайар ушел — сбитый с толку и побежденный, так что я праздновал победу в одиночестве. Для торжества не нужны друзья, торжествовать можно и одному. Я выиграл первый раунд и с нетерпением ожидал заголовков в прессе. «КРИМИНАЛЬНЫЙ ГЕНИЙ НА СВОБОДЕ! ПОЛИЦИЯ НЕДОУМЕВАЕТ». Чего доброго, с моей помощью они увеличат тираж.

Глава десятая

Как волны катятся к галечному берегу и умирают на песке Броти Ферри, так же и наши мгновенья спешат к своему окончанию. Время — это волны, смывающие с песка следы наших шагов. Кинжал, приставленный к нашему горлу. Время — не забывайте об этом! — яд в наручных часах. «Крушат безжалостно века, и сталь мечей, и гордый строй колонн…» — так, кажется, говорил Шекспир? Вам следовало бы это знать. Когда вы в последний раз читали сонеты? Вам не стыдно?

Да ладно уж, ладно. Я понимаю, что у вас несколько приземленный стиль мышления, но даже спрашивать не буду, какое чтиво вы взяли с собой в самолет. Но эта острая боль под названием «время» пронзает наши сердца словно стрела, друзья мои, и не трудитесь отрицать это.

Давайте немного поговорим о женщинах. Вы замечали, как наивны, к примеру, американцы, когда дело доходит до общения со слабым полом? Янки заслуживают хорошей порки; эта нация известна своими идиотскими поступками. Только они способны отправлять женщин-дипломатов в арабские страны и позволять теннисисткам соревноваться с мужчинами. Я не утверждаю, что у женщины нет своего места в заведенном порядке вещей, — вы хватаетесь не за тот конец палки, которой я вас луплю. Благодаря своему интеллекту и сообразительности женщины занимают совершенно определенное и очень важное место в космическом макроплане. Между прочим, я имею в виду не только постель — обратите на это внимание, прежде чем содрогаться от преждевременной эякуляции.

Моя собственная мать не уставала повторять, что место женщины на кухне. И почему образ жизни, который был хорош для моей матери, плох для всех остальных? А? «Ступайте на кухню и грохочите там кастрюлями сколько влезет». Здесь мне хотелось бы обратиться к работающим матерям и спросить: дамы, о чем вы вообще думаете? Желаете соревноваться с мужчинами в мужском мире? Это не приведет ни к чему хорошему, о чем вы сами отлично осведомлены. Не срамите биологию. Сиськи даны вам не для того, чтобы трясти ими на рабочем месте. Соски нужны, чтобы их сосать, — это знают даже грудные дети! Когда Иисус сказал: «Устами младенца…», он призывал вас не отказывать в молоке голодным малюткам.

Моя мать не кормила меня грудью, и гляньте, что мы теперь имеем. Перед вами псих. Человек, который убивает проституток и пожирает их уши. Так что смотрите на меня как на жуткое предостережение. Собственно, почему бы и нет? Амбициозная жажда карьеры и стремление к самоутверждению не принесут вам пользы.

Послушайте, дамы, я знаю, что временами вы испытываете чувство беспокойства. Вам кажется, что вы попали в ловушку, оказавшись запертыми в своих несовершенных телах, снабженных только рудиментарным остатком пениса. Так позвольте же мне дать вам добрый совет. Если вы начали ощущать первые признаки грядущей тревоги (это значит «тревога, которая должна вот-вот начаться»), если вы уже готовы закричать в голос: «О боже-боже, почему я не мужчина?!» — процедура следующая: возьмите в буфете бумажный пакет и дышите в него в течение минуты. Зачем? Видите ли, это способствует восстановлению баланса углекислого газа в организме. И уже через минуту, благодаря этому пакету, вы почувствуете, что полностью излечились.

Однако я вижу, вы, как обычно, недоумеваете: к чему все эти разглагольствования? А дело в том, братья и сестры, что я намерен поговорить о Дебби Джемисон — моем «психиатрическом советнике». Да-да. Как выясняется, не только американцы отправляют женщин в такие места, где им совершенно нечего делать. Боже-боже, нет.

Вообразите себе некую важную шишку, сидящую за массивным столом в эдинбургской штаб-квартире министерства по делам Шотландии. Судьба нации — капля чернил на кончике его пера. Стены кабинета обклеены дипломами за достижения в области социологии. Книги по менеджменту и руководства по управлению человеческими ресурсами теснятся на полках. И конечно же, излишне упоминать, что эта важная шишка — полный придурок.

С чего я это взял? Отвечу. Отвечу так, как мы говорим в Данди. Только круглый идиот мог отправить столь очаровательную, прекрасноухую юную леди, как Дебби Джемисон, в серьезное мужское заведение вроде Плитки, заселенное убийцами и насильниками. Ладно, положим, женские уши не стоят того, чтобы писать о них родным (даже если б у меня были родные, которым можно писать), но поглядели бы вы на некоторых здешних парней!

Само собой, им плевать на ваше мнение, и тем не менее… Один псих из крыла «Д» надевал на голову жертве бумажный пакет, чтобы беспрепятственно закусить остальной ее частью. И уверяю вас, он делал это не ради восстановления углекислого баланса.

Когда Дебби впервые появилась на пороге моей камеры (хо-хо), она держала под мышкой толстую папку — материалы, накопленные в процессе моего процесса. Стараясь сразу установить дружеские отношения (имея дело с психиатром, совершенно необходимо повергнуть его в состояние беззаботности — очень помогает жить), я поприветствовал Дебби радостным возгласом: «Ну надо же! А я сперва подумал, что вы распространитель книг. Продавец. Продавщица. Продавица… Продаете их, короче». Ладно, возможно, я несколько переборщил, но ведь я действовал под влиянием момента и для долгих раздумий не оставалось времени. Человек использует то оружие, которое имеется под рукой. Думаю, вам это известно.

Несмотря на имеющееся у Дебби досье, мы двинулись с отправной точки прямым ходом к ближайшей базе противника по всем минам, как итальянский танк на поле боя. Возрадуйся, Рошарх! Мы начали с твоих чернильных пятен. Пациента (это я) озадачивают десятками чернильных пятен невнятной формы, а он должен сказать, на что эти самые пятна, по его мнению, похожи. Основная мысль такова: если девять человек из десяти видят милую детскую игрушку, а десятый описывает чернильное пятно, похожее на зубастую вагину, это, скорее всего, означает, что номер десять никогда не пытался трахать мягкую игрушку.

Упоминал ли я, что эти пятна предполагают различное толкование? Ну я и растолковал. Лично мне кажется, что придурки, рисующие эти пятна, придают им максимально немыслимые формы, чтобы выставить сумасшедшими как можно больше людей. Но в моем случае это не сработало, так что плевал я на них. Я просто описывал пятна так, как их видел, — без преувеличений, фантазий и прикрас. Такой уж я человек.

— Послушайте, не могут же все они быть ушами, — запротестовала Дебби.

— Это совсем другое ухо, — настаивал я. — Женское, один и три квадратных дюйма, слегка лопатовидное стремечко, барабанная перепонка интересной формы. Я бы не выгнал этакую цыпочку из постели. — Еще одно название для моего ненаписанного романа, к слову сказать.

— Но не могут же они все быть ушами, — повторила Дебби. — Вот, смотрите, я кладу четыре карточки в ряд. Постарайтесь увидеть что-нибудь другое. Медведя, кукурузный початок, хоть что-нибудь…

Женщина уже хваталась за соломинку. Вернее, за кукурузинку.

— Вы не имеете права подсказывать, — заворчал я. — Я вижу то, что вижу. Следующую, пожалуйста.

Дебби отказалась от неравной борьбы на ухе номер восемь (мужское, не принадлежит представителю белой расы, проколотое, я бы избегал такого человека), и мы переместились в иную область. Область эта, впрочем, была бы не нова для любого, кто преуспел в написании школьных сочинений. Я в этом смысле был восходящей звездой на небосклоне.

— Вот что мы с вами сделаем, Даниэль, — сказала Дебби (почаще употребляйте имя пациента, это позволяет ему чувствовать себя непринужденно). — Я начну рассказывать историю, а вы скажете, как, по вашему мнению, она могла бы продолжиться.

Итак. Жила-была маленькая девочка по имени Красная Шапочка, и однажды она пошла к своей ба…

— Ну вы сами-то понимаете, что эта история о том, «почему у тебя такие большие уши»? А? — спросил я, окидывая многозначительным взглядом ее слуховые ракушки. — Вы действительно желаете влезать в эту область, Дебби?..

Почаще употребляйте имя психиатра, это заставляет его думать, будто вы ему доверяете.

— О да, конечно. Извините… Тогда давайте попробуем вот это: «Золушка была маленькой замухрышкой, и ее постоянно обижали старшие сестры…»

— «…у которых были на редкость уродливые уши», — продолжил я, и Дебби вздохнула. Не очень-то по-джентльменски я себя вел, да, но разве же я не сертифицированный сумасшедший?

Тем не менее я кое-что вынес из моих занятий с Дебби, хотя она, разумеется, об этом не подозревала. К примеру, я доподлинно выяснил, как правильно прикидываться сумасшедшим. Если хотите научиться чему-либо — ступайте к профессионалам. Вот что я всегда утверждал и утверждать буду.

Однажды мы беседовали о том о сем, и вдруг Дебби сказала мне:

— Неужели вам самому ни чуточки не интересно, что с вами не так? Вы ни разу не спрашивали. Это странно.

В первый миг ее слова застали меня врасплох, и я не стыжусь в этом признаться. Я ведь что имею в виду: Дебби вела себя странным образом для человека, практикующего искусство исцеления (пусть даже психиатрия — не что иное, как куча вздора и ерунды). Не так, совсем не так должен говорить врач с пациентом, который слаб на голову, даже если это всего лишь официальная версия. Так что Дебби заставила меня основательно напрячься.

Как ты, дорогой читатель (могу ли я называть тебя другом?), уже уяснил в ходе знакомства с этим автобиографическим отчетом, я — человек мягкосердечный и в обычной ситуации даже мухи не обижу. Помните, что говорилось о моем деле во время суда? «Если мы сосредоточимся на внутренней сути действий моего клиента, то обнаружим жестокую душевную борьбу. И я берусь утверждать, господа присяжные, что в данном человеке живет несколько личностей, которые могли бы совершать благородные и добрые поступки, если бы не были вынуждены постоянно сражаться друг с другом и страдать под невыносимым гнетом противоречивых желаний и страстей…» (Надеюсь, я выразил эти мысли не слишком язвительно.)

Слова имеют значение. Можно не говорить того или иного напрямую, но тем не менее склонить людей принять твою сторону. Когда адвокат привел в качестве примера конфеты, данные мной одной проститутке, присяжные уже ели у него из рук.

Да… присяжные… Они ополчились против меня, когда жирный адвокат закидал их своими шпильками, остротами и намеками. «Убийство одной проститутки вполне может быть несчастным случаем» и т. д. и т. п. Ха-ха-ха! Черт бы его побрал! Самое правильное место для людей вроде толстого адвоката — на блюде с яблоком во рту. Тем более что ему, возможно, это понравилось бы.

В общем, неожиданный вопрос Дебби попал в мое эмоционально уязвимое место. Он звучал как обвинение.

— Что ж, я совершил много проступков. Но среди них никогда не числилось пренебрежение к собственной персоне, — сообщил я с изрядной долей заносчивости и недовольной ноткой в голосе. — Разумеется, мне интересно, что со мной не так. — Я помедлил, смигивая притворную слезу. — Так что же?

— А сами вы как полагаете? — спросила Дебби. Чертова манера всех психиатров отвечать вопросом на вопрос.

Я надул щеки, имитируя глубокую задумчивость.

— Ну, — сказал я (когда щеки сдулись), — если верить шотландскому психологическому журналу «Бди!», я — фетишист, чье состояние ментального развития не достигло генитальной стадии, что выражается в перманентной навязчивой мысли о вы-сами-знаете-чем.

— Произнесите это слово, — велела Дебби.

— Уши! — сказал я.

— Хорошо, — кивнула она. — Очень хорошо. Вы делаете успехи. Продолжайте.

— Ну, стало быть, у меня развилась психическая болезнь, известная как «гетерофобия». Иными словами, меня пугает мысль об осуществлении сексуального контакта с представительницей женского пола…

Дебби кивнула, будто бы подтверждая, что слышит такие штуки по нескольку раз на дню, никаких проблем… Я лежал перед ней на операционном столе, готовый к препарированию.

— Согласно журналу «Бди!», я также страдаю нарциссизмом. Люблю себя в ущерб всем остальным, не принимаю во внимание сексуальные желания своего партнера и предпочитаю краткий, бурный секс долгосрочным отношениям. Забавно… В этом есть доля истины. Надеюсь, вам удастся вылечить меня, Дебби, хотя пока что мой случай выглядит запущенным. Нет?

Дебби мрачно улыбнулась — святой Иоанн, окруженный вязанками хвороста…

— Человек — единственное существо, которому ведомо чувство надежды, — сказала она. Очень милая формулировка, подумалось мне, но я понимал, что Дебби на этом не остановится и все испортит какой-нибудь идиотской фразочкой вроде «я люблю вас»… Нет. Разумеется, нет. Она все испортила, прибавив: «Хотя степень оптимизма может варьироваться».

Затем Дебби проинформировала меня, что слово «персонализм» происходит от латинского persona, обозначающего «маска» (это я и раньше знал), и что мой внутренний разлад (мнимый!) произошел от необходимости приятия общественных стандартов, которые были мне чужды. Тьфу! Столько суеты — и все из-за того, что мне хотелось трахать женские уши, а не их клиторы — или как там называется этот жуткий орган.

Глупая сучка Дебби даже предположила, что я испытываю чувство вины в плане секса. Будто бы можно стыдиться самой естественной вещи в мире! Мне пришлось обратить внимание Дебби на то, что и она несколько стушевалась, когда мы обсуждали мою гусиную кожу, мои прыщи, мои мышечные спазмы и проблему неприятия моим суперэго необходимости трахаться. Я использую это слово намеренно.

Надо полагать, в большинстве случаев человеческое суперэго держит своего обладателя в определенных рамках, заставляя игнорировать подсознательные низменные порывы. И не стройте из себя святую невинность — вы отлично знаете, о чем я говорю. Однако моя персональная полиция нравов, похоже, умчалась пулей, едва обнаружив, чем ей придется заниматься. Я не могу ее винить: с моей точки зрения, это напоминает работу сутенера. Впрочем, должен признать, что старое доброе подсознание временами ведет себя самым злодейским образом. Вы согласны? Низменные порывы, ишь ты!

В конечном итоге у Дебби возникла большая проблема из-за меня. Хотя слово «умопомешательство» не используется в психиатрии, оно имеет вес с точки зрения закона. По закону человек не может нести ответственность за преступление, если он не отдавал себе отчета в том, что делает. По этим правилам я не должен отвечать за ту ерунду, которую натворил. Так уж вышло, что Ментально Аномальные Криминалы, иначе — Маки (по-моему, это оскорбление всей шотландской нации), не передали по наследству младшим поколениям строгие формулировки обвинительных приговоров. Я нахожусь там, где нахожусь, подвергаясь так называемому «ограничению свободы», и это означает, что власти могут держать меня в Броти Ферри, пока Отчаянный Дэн[52] не умрет от коровьего бешенства.

Я думаю, в настоящее время ситуация такова: лишь министр по делам Шотландии (еврогерманский чиновник номер 7429 — если использовать полное название) может санкционировать мое освобождение. Ну, разумеется, после того, как это дозволит Германия. И прежде чем это произойдет, он должен увериться, что я оказался одним из немногих людей, переживших тотальное безумие и сумевших полностью восстановить рассудок. А на хрупкие плечики бедной юной Дебби ляжет неприятная обязанность: ей придется решать, могу ли я, пройдя соответствующий курс лечения, выйти на свободу, чтобы снова убивать. Предполагается, что я буду пригоден для возвращения в большой мир. Исцеленный. Пригодный для постели Джейн Остин. Привет, общество!

Теперь уже и я, и вы отличнейшим образом осведомлены, что, даже если меня подвергнут лоботомии, кастрации, языкотомии и изменению пола, а затем применят электрошок к тому, что от меня останется, — это ничего не изменит. Едва лишь выйдя на улицу, оно тотчас же отправится к ближайшему кварталу красных фонарей, вывалив наружу обрубок языка и держа наготове свой совочек для вычищения ушного воска. Однако возможно ли убедить в этом женщину? Конечно же нет, старина. Проще сварганить домашний суп, когда «Маркс энд Спаркс»[53] закрыт.

Женщины просто-напросто не слушают нас. Это генетический дефект, очевидно связанный с переизбытком ушной серы. Я пытался предостеречь Дебби, заставить ее понять, каков я на самом деле. Но тщетно. В то время она еще веровала в психиатрию. Бедняжка искренне полагала, что сумеет сделать из меня хорошего человека.

Не поймите меня превратно: я восхищался Дебби. Она была профессионалом до самого кончика своего карандаша и оставалась им, пока ее не постиг крах и последовавший за ним стресс. Большинство людей — особенно женщин — на ее месте были бы более скептичны. Моя репутация в отношении женщин бежала, так сказать, впереди меня — и дело здесь не только в толстом досье, которое Деб мусолила, словно скучный роман, и все не могла дочитать до конца. Я был ее «Уловкой-22»[54], а она — моим «Преступлением и наказанием». Надеюсь, это звучит не слишком претенциозно? Между нами возникло что-то вроде симбиоза. Вы ведь понимаете, что это значит? Этакая кооперация двух организмов, живущих по соседству; зачастую один организм является обитателем другого, и это положение вещей идет на благо обоим. Нечто подобное можно было сказать и о нас — Даниэле и Дебби. Я кое-что получил от нее — даже если это было совсем не то, что она пыталась мне дать. Бедняжка Дебби. (Ого, кажется, во мне заговорила совесть — одна из Смертных Добродетелей. Возможно, я делаю первые неуверенные шаги на пути к исцелению?)

Глава одиннадцатая

Давайте повернем вспять стрелки часов… сколько раз вы мечтали о том, чтобы это стало возможным? Я смотрю на свою писанину, и сдается мне, что эти россказни могут показаться довольно-таки странными, а изложение — бессистемным. Что ж, вам следовало бы посмотреть на мой текст до того, как синий карандаш редактора начал большую чистку.

Поближе познакомившись с законом в лице Ангуса Макбрайара, я начал понимать, что мне следовало бы обуться в ботинки осторожности, одеться в плащ нравственности и плотно застегнуть на нем пуговицы. Я должен был облачиться в вуаль непроницаемости и накинуть рясу… в общем, вы уловили идею. Мягче, нежнее, изящнее — таковы были актуальные требования к моему поведению. Мне надлежало выбирать свой путь со всей возможной тщательностью — словно я шагал по вангоговской улице в Овере сразу после того, как по ней прошлось стадо коров. Даже если человек считает себя исчадьем ада, он не может просто переть вперед, убивая мирных горожан, и надеяться, что ему все сойдет с рук. В любом деле нужна осмотрительность.

Насколько мне стало известно, протирка пыли в Анушкиной квартире увенчалась безусловным успехом. Дни шли за днями, а полицейские не барабанили в мою дверь. Сыщики были откровенно тупы — и оказались в тупике.

Впрочем, даже искуснейшие из злодеев совершают в ходе своей карьеры нелепые ошибки. На каждой из станций жизни вас нагоняет маленький поезд, который издает предупреждающий гудок и может сшибить вас с рельсов, если вы не посторонитесь. Что ж, я готов признать: успех сделал меня излишне самонадеянным. Это единственное, что приходит мне в голову, когда я пытаюсь найти объяснение своим последующим действиям. А суть в том, что я отправил в полицию записку — подобно какому-нибудь криминальному гению. Кажется, Джек-потрошитель был одним из них. Или нет? Мне не разрешают держать в камере толстые словари. Возможно, боятся, что я сделаю из них приступочку, заберусь на нее и сбегу.

Записка, которую я послал, была большой красной тряпкой, призванной подразнить быков. Я подписался как «Пронзатель с берегов Тей». Мне казалось, что я уморительно остроумен, и вы не обязаны быть редактором «Панча»[55] (который еще существовал в те времена), чтобы понять: подобное прозвище является абсолютно de rigueur[56] в том случае, если вам требуется привлечь внимание бульварных газет. Желая упрочить свое место в криминальной истории, я отправил копию записки в «Данди Ивнинг Телеграф».

Если честно, меня очень обеспокоил тот факт, что реакция публики на мое сексуальное преступление оказалась весьма и весьма вялой — мягко говоря. Но впрочем, что я знаю о причудах публичного вкуса? Конечно, если бы я ожидал паники в масштабе страны (а я не ожидал), то был бы очень разочарован. Продажи вязальных крючков ничуть не упали.

Да, я был уязвлен, но не собирался останавливаться на достигнутом. Я намеревался потрясти мир так же основательно, как Второе Пришествие Джина Винсента[57]. Широкие массы должны были уяснить, что игнорирование Пронзателя опасно для жизни. Или для жизни их близких. Гррр.

Не знаю, случалось ли вам убивать. Нет, думаю, не случалось. В любом случае, вы сидите в самолете и летите в другую страну, на несколько часов опережая закон. Казалось бы, ерунда, но ведь забавно — если задуматься. Вы не находите? Не то чтобы я собирался сразить вас эрудицией, но, даже если и так, — что с того? Человек имеет гордость (во всяком случае, мы, нарциссисты, ее имеем) и не любит, когда над ним насмехаются. И смеяться сам над собой он тоже не слишком любит. Так вот обстоят дела, но — я ведь предупреждал вас, что это звучит глупо, разве нет? — со шлюхами все гораздо проще. Они легко продаются. Я ведь что хочу сказать: шлюхи сами предлагают. Да, я это сказал. Извините, если что не так, но факт остается фактом. Потаскушки продаются. Они умоляют вас взять себя. Торгуют своим телом, будто шматами мяса. И чем же они, скажите на милость, отличаются от кусков говядины с прилавка мясника? Вот и все. И ничего более. Вернее сказать, более чем ничего!

Готов поклясться, я слышу, как вы говорите: мир — это рынок. Однако согласитесь, что все эти леди продают более или менее идентичный товар, — так почему же они заламывают разные цены? Что вы говорите? Все дело в упаковке? Пожалуй, вы правы.

Мой первый психиатр, Мальком X (нет, разумеется, фамилия того парня была не X, а Стюарт, но я обещал ему анонимность), спросил меня, почему я избрал путь убийств. Интересный вопрос — и повод задуматься. Если б вы оказались здесь, в моей камере, то увидели бы морщины на моем лбу… «Честно говоря, X, — ответил я ему, — понятия не имею. Возможно, потому, что у меня были — как это обычно говорится в детективных фильмах — мотив и средства. И время, конечно же. Много-много времени. Безработный — тот же дьявол, а праздность — страшная штука. И как сказал классик, время — это яд в наручных часах».

Послушайте меня: убивать проституток — все равно что забираться на гору Эверест. В мире найдется не так уж много людей, совершивших подобное хотя бы раз в своей жизни, однако те, кто это сделал, мечтают вернуться и повторить процедуру. Ибо в мире нет ничего похожего на Эверест, но это невозможно осознать, пока не окажешься на вершине.

Скажу вам еще кое-что: убийство сродни наркотику. Если вы убили единожды, овладев этой великой, богоподобной властью над жизнью и смертью, вам требуется убивать снова. Убийство становится вашей навязчивой идеей. Вы хоть раз видели человека, которому удалось единовременно наступить только на одного муравья?

Боже упаси вас подумать, что я здесь искажаю факты, дабы вызвать симпатию публики. Однако, до того как меня заперли в этом красивом месте в устье реки Тей, я никогда не вел активной общественной жизни. Я не принадлежал ни к каким клубам и сообществам, не являлся членом политической партии (хотя недавно я получил приглашение присоединиться к Партии Безумных Монстров — забавная шутка какого-то почтового клерка, очевидно). Даже Свидетели Иеговы остались равнодушными к моему существованию.

Трудно впечатлить женщину, если у тебя нет работы и ты гол как сокол. Услуги прачечной стоят денег — и твой костюм начинает лосниться. У тебя нет машины, ты не в состоянии оплатить ужин в ресторане. Ты, может, и хотел бы выглядеть прилично, но у тебя нет средств для покупки бритвы. В Шотландии внешняя неопрятность не рассматривается как дизайнерская находка для создания имиджа. Скорее всего, люди спросят, не являешься ли ты фанатом Ясира Арафата.

Безработный имеет вид безработного и отдает себе в этом отчет. Я знаю, о чем говорю. Иначе никто не пытался бы продать мне «Биг Ишью»[58]. Вы ведь понимаете, о чем я толкую? Безработные никуда не спешат. Они сутулятся. Они плохо пахнут, не замечая этого. Всем своим внешним видом они говорят: «Бесплатная столовая, я иду к тебе! Армия спасения, прибереги для меня местечко!» Скамейка в парке… картонная коробка… шагай вперед своей дорогой… все дни похожи друг на друга, и недели сливаются в месяцы. Быть нищим в Данди — это значит просить милостыню на улице, нападать на пожилых леди, чтобы отобрать их пенсию, портить свои сточенные зубы заплесневелыми крошками из канавы и драться с кошками за рыбьи головы из помойных контейнеров. Жрать чаячье дерьмо… А население Африки полагает, что им тяжело живется!

Нет, это отнюдь не простое дело — прожить на жалкие гроши. Думаю, вы и сами понимаете. Благотворительность не защищает от инфляции и, на самом-то деле, не приносит блага. Благотворительность придумали церковники — думаю, комментарии излишни. Возьмем, к примеру, меня, человека, который стал в буквальном смысле преуспевающим убийцей. И вот я один. Невоспетый, неоцененный. Никому не пришло в голову воздвигнуть памятник в мою честь. Трудные времена? Да что, черт возьми, все они в этом понимают?

Как бы там ни было, Пронзатель восстанет вновь. Возродится. Вы можете пнуть феникса на склоне его жизни, но он не вечно будет согбенным старичком. Общество рассердило Пронзателя, и теперь этому самому обществу лучше почаще оглядываться по сторонам. Я сам содрогался от ужаса, лелея свои злодейские планы, а меня трудно назвать человеком пугливым — уж поверьте.

Отчасти проблема в том, что вообще-то я неплохой, скромный парень. Я не ору на каждом углу о своих добродетелях, но точно знаю, что склонен ко злу в гораздо меньшей степени, нежели большинство моих соплеменников. И что же? Именно я, тем не менее, и оказался тем козлом отпущения, на которого повалятся все шишки. А меж тем я — добрейшее существо. Я перевязал бы лапку лягушки, если б нашел ее пойманной в лягушачью ловушку. Черт возьми! В хорошем расположении духа я бы даже перевязал поврежденную конечность проклятому лягушатнику-французу!

Видите ли, Анушка была отклонением от нормы. Думаю, вы и сами уже это поняли. Я прав? Мы знаем, как она смеялась надо мной, и принуждала меня к грязному соитию, и пыталась похитить мою бессмертную душу, вытягивая сперму из ее естественного месторасположения внутри моего тела. Животворящая жидкость, исполненная ужаса, протекает сквозь мерзкие врата демонического влагалища и низвергается в матку, в лоно — матрицу для будущей дьяволицы. Помните, как Макбет умолял свою жену рожать только мальчиков? Он знал, о чем говорит, старина Макбет. В свое время он встречал нескольких настоящих ведьм; никто рожденный от женщины не мог обмануть его.

(На самом деле, зря Шекспир разделался с лордом. Макбет был хорошим королем, и трон пристал ему гораздо больше, чем этому узурпатору Дункану. После нескольких бутылок Уильям обычно уже и сам не мог толком разобраться в своих рукописях.)

Во французской литературе есть один парень… не спрашивайте меня, кто именно, но сказанные им слова выгравированы на моем сердце. Или, вернее, похожие слова — поскольку те, что в моем сердце, само собой, выгравированы по-английски. Я не думаю, что нарушу какие-нибудь законы копирайта или директивы ЕС, если процитирую написанное им. И в любом случае, как говаривал мой старый преподаватель-француз, шедевров долбаной французской так называемой литературы не хватит и на то, чтобы сложить хороший костер. (Кажется, он не очень-то любил свою работу.) Нет, в самом деле, я действительно попытался процитировать реплику как можно ближе к оригиналу, хотя, разумеется, вы никак не можете это проверить.

Также, поскольку это мой собственный перевод работ этого-как-его-там, я не думаю, что вы имеете право подать иск Ее Величеству. Посему нам не грозит официальное судебное разбирательство. Пускай все эти юристы отправляются со своими тяжбами в другое место и желательно куда подальше!

Так о чем бишь мы? Ах да; это потрясло меня до глубины души… Черт! Как я мог забыть! Что я собирался сказать?! Во всем виноваты проклятые врачи и таблетки, которыми они меня напичкали — хотя предполагается, что таблетки будут применяться в последнюю очередь. По крайней мере, к тем, кто лишь un росо loco[59]. Но куда там! Здесь все против меня! Долбаные таблетки! Долбаная щетина! Долбаные гены! Долбаный Ясир Арафат!

…Боже-боже! Вот сейчас я и впрямь разговаривал как безумец.

Вместо всего этого позвольте сказать следующее: я бы хотел прокомментировать все ваши предложения и возражения в дальнейших абзацах. А сейчас мне очень хочется сообщить кое-что важное — важное если не для вас, то для меня. Прежде чем мы продвинемся вперед хотя бы на единый маленький шажок, желаю вас уверить: я целиком и полностью отдаю отчет в своих действиях. Я абсолютно compos mentis[60]. У меня могут быть тараканы и не все дома, мои шарики могут зайти за ролики, моя крыша может поехать — но я полностью здоров. В Броти Ферри даже воздух имеет целительные свойства, но я иду дальше: я дышу чистым эфиром Олимпа, живительным кислородом Авалона и елисейских полей.

Если я и болен, то лишь cacoethes scribendi — жестокой манией писательства… Чтоб мне провалиться! Некоторые из этих фразочек звучат столь многозначительно, что мне, возможно, стоило бы увековечить их на пергаменте. Или, в крайнем случае, на папирусе.

Я питаю отвращение к глупцам, полагающим, что если их можно понять, то, стало быть, можно и простить. Это не мой выбор. Я терпеть не могу подобную разновидность эгоизма и эгоистов, которые смотрят на мир исключительно со своей собственной колокольни. Этакий типчик выложит вам весь перечень своих злодеяний, но полагает, что способен вызвать сочувствие, рассказывая о собственных бедствиях и невзгодах. Это не про меня! Я ненавижу слабаков, обвиняющих в своих сексуальных неудачах весь мир, за исключением себя, любимого. Если и можно сказать, что я твердолоб, то только в буквальном смысле: у меня крепкий череп, необходимый для защиты ценного мозга вроде моего. Я не похож на тщеславных тварей, всепоглощающе озабоченных самооправданием в ущерб истинному раскаянию. (Будущие члены комиссии рассмотрения ходатайств о досрочном освобождении, пожалуйста, обратите на это внимание!) «Раскаяние — удел грешников»… Еще одно название для моего потенциального романа. Бог знает, о чем он мог бы быть. Возможно, о нераскаявшихся негрешниках.

Мы можем свободно бродить по миру (во всяком случае, вы, счастливчики, можете; я-то окружен каменными стенами и кольцом надзирателей), но, куда б мы ни отправились, — мы несем с собою потертые заплечные мешки, наполненные нашими душевными метаниями (фигура речи, специально предназначенная для британцев). Мы не в состоянии сбросить с плеч груз наших ошибок и промахов и сбежать от их последствий — хотя, казалось бы, нет ни одного обстоятельства, мешающего увильнуть от ответственности, если на то нам дадено хотя бы полшанса… Почему они требуют от меня писать эту чертову книгу, коли не готовы принять ее содержание? Впрочем, да: вы же еще не знакомы с Кантом и Витгенштейном, как я мог забыть.

Никогда в жизни я не терял рассудка — пусть даже жирдяй адвокат сумел доказать обратное. Все, что я делал, было продиктовано одним-единственным стремлением: не позволять злу обрушиться на невинных. Ушной секс, в конце концов (простите, я немного отклоняюсь от темы, и извините мне некоторое морализаторство), — безопасный секс. После такого секса девушка не окажется на операционном столе подпольного абортария с перспективой проникновения в ее организм вязальной иглы, стерилизованной в виски. Ей не придется забираться в горячую ванну, прихватив бутылку джина и проволочную вешалку. Ушной секс не распространяет венерические заболевания. Через него вы не подхватите СПИД. Он не требует предварительных ласк в голом виде. А самое главное (это мое субъективное мнение, но помните, что я в таких делах вроде как эксперт): мужчине не приходится надевать презерватив. (Помните, как я пытался проникнуть в Анушку?)

Ладно. Возможно, папа все равно этого не одобрит. В конце концов, то, что мы делаем — мечта каждого распутника. Секс без границ и каких-либо последствий девять месяцев спустя. Неважно, сколько раз вы погружаетесь в ухо своей подружки, — в мире не возникнет ни единой новой живой души, обреченной подпасть под власть этого Великого Порицателя и впоследствии быть приговоренной к вечным мукам… По крайней мере, женское движение за равноправие должно бы меня одобрить — как вы полагаете?

Будучи несколько раздражен недопониманием, возникшим между мною и женским полом, я обратился за консультацией к профессионалу. Избитые мелодии слаще всего для слуха — разве не так говорят? А даже если не говорят, должны б говорить. В мире нет ничего похожего на женщину, особенно когда она падка на деньги.

В те дни каждый в Данди знал, где находится дом удовольствий. Я не собираюсь называть имен, дабы не создавать нынешним его содержателям возможных затруднений. В любом случае, я предполагаю, что сейчас указанное заведение переехало с Док-стрит в помещение на Денс-роуд, где гораздо просторнее.

Ни для кого не секрет, что в наше время бордели вышли из моды. Во всяком случае — такие бордели, какими они были в старые добрые возвышенные пуританские богобоязненные викторианские времена, когда респектабельные леди вступали в половые сношения с целью иметь детей, а не оргазм — и в процессе жертвовали своими фигурами. Если вы когда-нибудь видели фото жены Чарлза Диккенса, Кэтрин, вы бы вряд ли стали винить его за эту маленькую актриску на стороне. А еще, я надеюсь, вы обратите внимание на то, что, как и многие великие люди, Диккенс имел прозвище. В его случае оно звучало как «Искрометный».

В наши дни Дома Дурной Славы маскируются, как умеют, делая вид, что предлагают совсем другие услуги. Они надевают на себя маску приличия и подбирают названия вроде «Сауна и прочее» или «Центр джакузи и работы с телом». Вот уж действительно, работа с телом! Почему, интересно, просто не нацепить вывеску «Искусно замаскированный дом совокупления» — и не покончить со всей этой двусмысленностью?

О, я производил исследование должным образом! Это было грязное дело, но кто-то ведь должен копаться в дерьме. «Сауна и массаж? Да, сэр?» — спрашивают девушки, едва вы входите. Если называть вещи своими именами, они говорят вот что: «Желаете ли сделать вид, что пришли сюда вымыться и размять тело, а не потрахаться?»

Вы робко бормочете, что, дескать, сегодня я желаю только массаж, заранее спасибо… Вы стоите в прихожей в своем лоснящемся пиджачке и с арафатовской щетиной на морде, произнося все те слова, которые приличия требуют сказать проститутке. Краснея как помидор, чувствуя, как пот выступает на шее под тугим воротничком, а рот наполняется горячей слюной, опустив глаза долу и нервно теребя пальцами полу пиджака… А управляющий с усмешечкой протягивает вам полотенце, берет ваш шестипенсовик и отправляет вас в грязную кабинку, где уже ожидает массажистка… Черт, черт и черт возьми!

Далее следует быстрый псевдомассаж, а затем девушка с притворной застенчивостью спрашивает вас: «Что-нибудь еще, сэр?» Представьте себе подобный вопрос, заданный в мои студенческие годы человеку мужского пола после пятничной стрижки! Ведь это было еще прежде, чем настал век машин и мы обрели наконец возможность носить волосы большей длины, нежели отрастает за неделю.

Недоумевая, вы интересуетесь: а что еще можно? Заметим, что к этому моменту ваша массажистка почти наверняка облачена в свою рабочую одежду — бюстгальтер и трусики, а ваши чресла прикрыты лишь скудным полотенцем, которое — в микеланджеловской манере — обнажает больше, чем скрывает. Покамест все довольно откровенно, очевидно и общедоступно. Ситуация варьируется от места к месту, как Рождество и Пасха, но по большому счету не важно, какими словами и действиями вы стремитесь замаскировать происходящее. Оголенная грязь. Секс двух чужаков. Бесстыдно обнаженные груди. Горькие поцелуи купленного красного рта. Неестественная интимность с незнакомцем. Лично мне никогда это не удавалось — а вам? (Не ошибусь ли я, если скажу, что затронул ваши тончайшие душевные струны? Надеюсь, вы чувствуете, как они вибрируют?)

— Ласки руками, оральный секс, частичный секс или полный секс, — пропела мне одна девушка, когда я попросил ее огласить меню. Жаль, я не расспросил, что разумелось под «частичным сексом». Мой вам совет: всегда просите объяснений — где только возможно. Однажды вас бросят в тюрьму, и внезапно окажется, что уже слишком поздно.

Очень часто эти развратные юные гурии, сулившие мне рай, с недоумением глядели на меня, когда я сообщал, что желаю кое-чего особенного. Подобные общедоступные гетеры в основном привыкли к незатейливым партнерам, платившим за то, чтобы девушки потеребили им член или пососали яйца. Фу, гадость.

Как показывает практика, средний шотландский клиент редко выбирает секс по полной программе. Дело тут, возможно, в том, что он опасается осечки, а главным образом — в том, что это дорого стоит. Пусть шотландская нация размеренно убивает себя жирной едой, выпивкой и сигаретами, но мы не законченные безумцы — что б там ни говорилось в суде.

— Чё эт ты базаришь? Сунуть ко мне в ухо? — спросила меня одна маленькая чаровница — одна из бесчисленных Джеки и Тони, овладевших профессией массажистки и не только ею одной. Я объяснил, и девушка слегка побледнела. Может, на самом деле ее звали Бланш?

— Ну даешь, — сказала она. — Ты, этого, малость не того, а?

Я огляделся по сторонам, прикидывая, какие возможности имеются в нашем гроте любви. (Ни единого ушного тампона в поле зрения. Достойно сожаления.) И вы знаете, в среднем, в общем и целом, совмещая приятное с полезным, я решил, что настало время возразить всем, кто считал меня слабаком.

— Как сказал кто-то из великих, моя милая, — высокомерно сообщил я ей, — «если ты промахнулся, не сумев принять гугли[61], это еще не повод уходить с поля».

Ладно-ладно, это были мои слова, а я пока еще не стал великим. Но что же мне было делать? Не читать же лекцию этой Филипине полусвета, верно?

Вы совершенно правы: я, как всегда, снова отвлекся от темы. Кажется, мы собирались поговорить о мертвой проститутке номер один. О Лоле Монтес.

Глава двенадцатая

Само собой, это было не настоящее ее имя. И если вам кажется, что я перешел к слишком динамичному развитию сюжета, — не пугайтесь. С самолетом все в порядке, гидролокатор цел (это для подводных лодок, болваны!), и все остальное — тоже. Это просто литературный прием, предложенный мне помощником издателя, который навещал меня в тюрьме. А вы что подумали? Навряд ли я мог оказаться в их офисе… Пленник общественного сознания — вот кто я.

Еще он дал мне несколько ценных советов… ну, вы ведь понимаете, о чем я. О тех вещах, которые вы проигнорировали в своем романе. Все должно делаться сообразно формуле, как вам следовало бы уже понять к нынешнему моменту. Мне посоветовали разбивать книгу на главы таким образом, чтобы в них оказалось примерно одинаковое число страниц, начинать предложения с заглавной буквы и правильно писать слова, потому что за орфографические ошибки будет снижена оценка. И так далее, и все в таком же духе. Если честно, на миг мне почудилось, что я снова очутился в начальной школе, в обществе миссис Мак-Иннес, преподающей грамматику. И еще: кто платит — тот и заказывает музыку, как говорят у нас в Шотландии, хотя и Ирландия недалеко от этого ушла.

Кто платит — тот заказывает музыку. Что ж, неплохой лозунг для веселого дома. Как я уже говорил, в Данди, в год 19.. от Рождества Христова, он был только один. (Еще один полученный мною совет: временами писать как Достоевский, так что я привнесу сюда немного психологии, так, на всякий случай.) Я занимался нелегким делом. Просто, но сложно — если вы понимаете, о чем я. Временами, в тишине и спокойствии, я вызываю к жизни воспоминания о прошедших днях, и это причиняет мне боль. Поскольку один факт виден невооруженным глазом: каждый раз, когда я шел на распутно-убийственное дело, на «поле боя», как именуют янки публичные дома (хотя, вообще говоря, я не в восторге от всей этой милитаристской терминологии), меня неизменно охватывало чувство глубочайшей депрессии. Будь я Коулом Портером[62] своего времени, я почти наверняка закончил бы, описывая себя как неудачника с разбитой жизнью: шах и мат, полное фиаско или, может быть, даже воздушный шарик, надутый лишь затем, чтобы вскорости лопнуть. Своего рода taedium vitae[63], видите ли…

Иные мужчины страдают от посткоитальной депрессии, а на меня частенько нисходили приступы предубийственной меланхолии, которые джазмен назвал бы Преждевременным Травматическим Блюзом.

Однако я нашел способ совладать с этим, а самое чудесное — что именно вам было предназначено помочь мне в этом! Я был не в ладах с фортуной, и глаза одиночества орошали слезами мое отверженное существование, а глухие небеса сотрясались от моих отчаянных криков и, глядя на меня, проклинали мою судьбу. Ну вы знаете, как это бывает. Жизнь была горька, как хина.

Но затем — оп! — ненароком я подумал о вас, и на душе стало гораздо, гораздо легче. Ведь если моя жизнь — хроника потерянного времени, друзья, то что тогда сказать о вашей?

Я никогда не мог понять, например, как может человек проделать свой жизненный путь, не прочтя «Илиады» мистера Гомера. Ни разу не окунуться в «Фауста» или не проштудировать Шиллера. Конечно, на свете найдется множество людей, никогда не читавших Библию (я могу это гарантировать; даже ее обложка — и та внушает ужас), но ведь любой найдет время для мистера Пиквика? Для господ Флобера, Харди и Досткого. Для мисс Остин, Элиот и Бронте. Нет?

Вы меня изумляете — но, впрочем, удивляться нечему. Чего доброго, вы заявите мне, что ни разу не смотрели «Касабланку» и «Титаник». С тем же успехом вы можете окончательно дискредитировать себя, признавшись, что не прочли ни единой строчки шекспировских сонетов, — правда, сейчас вы уже не можете этого сказать, потому что я их здесь цитировал. Небольшая ловушка, искусно расставленная мною, и вы угодили прямо в нее — как обычно.

Все вышесказанное призвано лишь продемонстрировать, что у большинства из нас имеются аспекты личности, которые все прочие с большой вероятностью сочтут странными. Вы можете отшатнуться в ужасе (как поступили многие в суде) от самой идеи того, что человек поедает уши проституток, а иногда — сырые уши проституток. Вы можете верить в глубине своего сердца, что подобное не поддается объяснению, переходит все мыслимые пределы и не лезет ни в какие ворота. Слышу, вы говорите: «Человек, способный кичиться подобным поступком, — определенно сумасшедший». Вот вы — сумасшедший? А меж тем это был я, и мы оба знаем, что я не безумнее вас. Я не просто читал «Улисса», я даже понял некоторые из тех слов, которые использовал Джойс. (В своей области он был новатором, как и я.)

Так что не торопитесь бросаться камнями, ханжи и лицемеры. Не судите, да Не судимы будете — как я сказал судье во время процесса. На каждую черную метку, которую вы готовы записать на мой счет (пишете углем или как?), я могу отыскать контрпример среди ваших собственных грешков, друзья мои. Давайте также не будем забывать и о моих добродетелях, каковые, смею надеяться, кое-что компенсируют. Я не пью, не курю, не трахаю шлюх… Два попадания из трех — уже неплохо. Да, я пользовался проститутками, ну и что с того? По крайней мере, мне не приходилось тратить на них деньги. Они доставались мне бесплатно, обратите внимание. И в конце концов, они кормили меня…

Лола. Ello[64], Л. А., Лола. У нее имелись свои странности, и я звал ее Беспутная Лола. Как я уже говорил, это было не настоящее ее имя, но — да, вы предположили правильно — кто платит, тот и заказывает. На самом деле ее звали Марией. Но в конце концов, Лолу Монтес[65] по-настоящему тоже звали Марией, так что разница невелика. И, так же как ее знаменитый оригинал, Лола любила танцевать. Танцы были ее специализацией — так она мне сообщила.

С тех пор как я начал посылать проституток в перманентную отставку, я многое узнал о них. Как выяснилось, большинство filles de joie[66] специализируются в той или иной области своей профессии, наподобие врачей. Некоторые, например, практикуют садизм. Ну, вы наверняка представляете себе эту старую как мир картинку: чулки в сеточку, красный бюстгальтер и хлыст — все такое. В чем-то сродни духовному ремеслу, как мне кажется. Peccavi[67] — и кнут пошел в дело. Иные девушки помещают в свои влагалища кусочки разбитого стекла, и когда вы… Э-э, ладно, это слишком притянуто за уши. Хотя могло бы вас научить правильному обращению с падшими женщинами, вы, грязные животные! И не трудитесь утверждать, будто Иисус тоже делал это. Он не трахал их, Бог с вами! Достаточно вспомнить, что Он в основном околачивался в компании мальчиков. Самое большее, что делали для него падшие женщины, — это интенсивный массаж ног.

Так вот, Мария — или Лола — была танцовщицей, хотя специализировалась в основном на грязных танцах (хе-хе). Скажите только слово, и она спляшет для вас в любой позиции. И разумеется, Лола умела танцевать канкан. А что касается волынки… впрочем, ладно, не сейчас. Про волынку позже. Когда Лола вытопывала свой фокстрот, по позвоночнику моему пробегали ледяные мурашки. Я не люблю говорить о таких вещах, вы же знаете, потому-то и размахиваю руками как безумный. Впрочем, Дебби говорит, что у меня есть шансы, а Дебби — один из тех ключей, что могут отпереть замок моей камеры.

— Исповедь облегчает душу, Даниэль, — говорит она мне, позабыв о том, что в Плитке душа заключенного изымается сразу же на входе, вместе с ремнем и подтяжками. Впрочем, нет сомнений, что падре Картошка согласился бы с ней. Психиатр не так уж и отличается от священника: оба они сражаются с невидимыми чудовищами.

Бордель на Д-стрит располагался в полуподвале. Вместо традиционного красного фонаря над дверью этого дома стыда размещался осветительный прибор, источавший какой-то тревожный зеленый неоновый свет и издававший легкий шипящий звук. Я как-то слышал про один эксперимент, в результате которого выяснилось, что даже очень голодный человек не может съесть бифштекс, если над ним горит зеленый свет. В смысле, над бифштексом. Пока я спускался, мне пришло в голову, что зеленая лампа может быть данью названию улицы, которая на самом-то деле именовалась Диксон Док-Грин. Отсюда, кстати, можно понять, как давно все это было… Или, может быть, сей откровенный свет предназначался для прохожих, которые были приезжими.

Передняя (или вестибюль) дома 22 по Д-стрит была оформлена под будуар французской проститутки — видимо, для того, чтобы сразу настроить потенциального клиента на нужный лад. В комплекте к будуару прилагался стол и сидящая за ним старая карга с гнилыми зубами и морщинистыми ушами. Сухая, как собачий корм, она была одета в мужской полосатый пиджак и то, что — я уверен в этом и по сей день — было полковым галстуком шотландского полка Сифорта. Железный крест первого класса из пушечной бронзы свисал с лацкана. Она была экстремально ужасна, а уж я-то знаю об ужасах все и еще немного. Кабы я не был столь тверд в своих целях, то мог бы и сбежать, едва увидев этого неаппетитного зловещего Цербера. Направляясь к старой ведьме, я утешал себя мыслью, что, по крайней мере, у пса только одна голова (если, конечно, это удачное определение для предмета, растущего на ее складчатой шее).

Для вящего удобства тех моих читателей — особенно женщин, — которым не довелось свести близкое знакомство с борделями, я должен кое-что пояснить. Публичный дом — это не то место, где требуется соблюдение особых правил и норм. Вам не нужно заполнять никаких анкет, и никто не выставит за дверь, если вы явились без галстука. Здесь не нужно долго стоять в очереди на обслуживание — даже если девочки перегружены работой.

Привратница с Железным крестом направила меня в комнату номер 6, расположенную глубоко в недрах земли. У этого подвала есть еще и подвал… Не исключено, что в конце концов мне действительно предстояло столкнуться с Цербером.

— Просто постучите и входите внутрь, — инструктировала меня старуха. Прибыв к порогу комнаты номер 6, я так и поступил. Не могу сказать наверняка, что я надеялся там увидеть. Скорее всего — проститутку в дезабилье. Однако зрелище, представшее моим глазам, принципиально отличалось от любых ожиданий.

Кен Дональдсон-Маккей — сэр Кен Дональдсон-Маккей, член парламента от восточного округа Данди, — был облачен в нечто напоминавшее помесь традиционной внеслужебной одежды парламентариев тех дней, экипировку девочек-хористок и высокие каблуки. Помимо того, он склонился к ногам существа, похожего на Маргарет Тэтчер (сейчас это амплуа!), а она колошматила его по животу изданием «Бино Аннуал»[68] 1956 года в твердом переплете, которое, как мне кажется, является раритетом. Кен верещал точно так же, как это обычно делает его персонаж в «Вылитом портрете»[69].

Только тут я заметил (и следует отдать дань моей внимательности, учитывая представшее глазам зрелище), что номер на двери комнаты 9 перевернулся вверх ногами и превратился в шестерку. Я поспешно ретировался, сделав перед уходом короткий реверанс. Отчего-то последнее показалось мне совершенно необходимым.

Отыскав собственную, так сказать, комнату, я хорошенько подергал металлический номерок на двери, дабы удостовериться, что он привинчен накрепко. Мне не хотелось, чтобы через несколько минут лидер оппозиции ворвался сюда. Убедившись, что с номером все в порядке, я снова последовал инструкции.

Да, это было больше похоже на правду. Некая куртизанка, отзывающаяся на имя Мария, как указано в нашем каталоге. Розовый пеньюар, пылающие ушки. Поддельная Лола, настоящая лапочка.

Проститутки — своего рода медики, и от этого никуда не деться, что б там ни говорила Дебби Джемисон. Мне кажется, что они некоторым образом являются внештатными представительницами профессии самой Дебби. Работницы черного рынка психиатрии. Совместительницы. Отступницы (хо-хо). Штрейкбрехеры. Они — преобразователи полового напряжения, целительницы сексуальных комплексов. Мужчины поведают своим оплаченным партнершам то, что никогда не расскажут женам. Не обессудьте, дамы, но это так. Кстати сказать, именно поэтому очень мало политиков способно долго продержаться у кормила власти. Каждый раз, как вы слышите об уходе в отставку очередного политика — по состоянию здоровья, ради налаживания семейной жизни, для написания мемуаров и т. д., — шерше ля путана. Да и мемуары-то эти обычно диктуются шлюхами.

Мозги — тонкий и сложный орган рационализма и логики, но они не управляют пенисом, а жаль. Самые глубокие, укоренившиеся человеческие убеждения и верования можно искоренить посредством увеличения объема информации, но стоит лишь женщине раздвинуть ноги — и весь ум вылетает в окошко. Как же я рад, что являюсь тем, кто я есть!

Чертова маленькая шельма, Лола Монтес! Она была забавна, пока была. Ее уши великолепно подошли для одной вещи… Ну ладно, для двух вещей (хи-хи).

Услышав мои пожелания, малышка и бровью не повела.

— Только сперва вымой его. — Вот и все, что она сказала.

В те дни (полагаю, сейчас все здания в городе выглядят уже иначе, поскольку подверглись реставрации) превратности канализации Д-стрит вынуждали всех юных куртизанок держать возле кровати большой кувшин или ведерко, наполненное, так сказать, водой Данди — «прекраснее которой нет для разбавления вашего виски». Было бы преувеличением сказать, что гигиена здесь властвовала, но при этом она не вела себя так, как это делают большинство долбаных туристов, отдыхающих за границей, — включая и большинство наших королевских особ. (Заметка для редакторов: сохраняйте этот комментарий в будущих изданиях, он всегда будет актуальным.)

Я долго намывал, как сказал бы Энтони Берджесс, свой инструмент введения, а потом вставил его в женское ушко — и оказался в раю. Нет, в самом деле. Возможно, я даже слышал звуки симфонии, хотя не уверен. Казалось, ухо Лолы будет тянуться вечно… как содержимое мячика для гольфа, если его вскрыть.

Сперва я сосредоточился на ее левом ухе и воспользовался им в полной мере, если так можно выразиться. Лола застонала, продвигаясь к оргазму и, среди всего прочего, умоляя меня удвоить усилия — дабы покрыть ее будущие расходы на ушной бальзам.

— Все, что угодно! — выдохнул я. — Только продолжай, продолжай!..

Вот чем еще подкупала Лола: оба ее уха были одинакового размера. Как правило, у девушек — это я вам говорю как знаток — одно ухо несколько меньше другого, так же как и их ноги…. Хотите сказать: вы никогда не замечали, что все девушки слегка хромают? И где были ваши глаза?

По большей части девушки имеют одно хорошее ухо и одно плохое. Одно просто создано для глубокого и страстного проникновения, а второе — полная задница. Ухо для траха и ухо для страха. Однако к Лоле это не относилось. У Лолы был полный комплект. Счастливчик дядюшка Даниэль! В процессе этого секса немалая часть его мозгов просто-таки растворилась начисто. Хорошо еще, что у меня так много серых клеток и потеря не стала фатальной… Дорогие мои, вдумайтесь, как это несправедливо: один человек одарен чрезмерно, а другие всю жизнь страдают от собственной неполноценности!

Послушайте-ка, что было дальше… Черт подери! Вы можете на минуточку оторваться от своего журнала и выслушать меня?! После того как очередная бурная волна моего семени проникла во второе ее ухо — знаете, что сказала мне Лола? Ладно, даже не пытайтесь угадать. Я понимаю, что вы не можете похвастаться особыми успехами на постельном поприще, так что не буду терзать вас и сообщу сам. Вот что она сказала:

— Ты самый потрясный мужик, какой у меня был. Бинго, Лола, малышка! Просекла в единый миг.

Незадолго до того, как начать эту исповедь, я читал книгу под названием «Слепой часовщик», в которой автор декларирует следующее: «Объяснение — непростое искусство». Можно донести свою мысль так, что читатель сумеет понять слова… а еще можно донести эту же самую мысль таким образом, что читатель ощутит ее в мозге костей и в самом центре внутреннего уха…

Ладно! Итак, мистер Докинс не писал эту последнюю часть насчет внутреннего уха, но готов поспорить: он мог бы, если б только это пришло ему в голову. Полагаю, являясь профессором Оксфорда и телевизионным гуру, человек имеет крайне мало свободного времени для всяческих прочих занятий. Например, для того, чтобы спокойно посидеть и подумать. Будучи заперт в доме скорби, в этом я имею перед ним преимущество.

Меж тем я согласен с Дики насчет костномозгового метода объяснения. Пусть даже я опускаю многое из того, что касается… скажем так: менее аппетитных аспектов моего так называемого преступления («Ухология Адамсона», благодаря которой мне обеспечено местечко в анналах законодательной и психиатрической терминологии), но мне кажется, вы не зря заплатили такую цену… Боже мой! Я имею в виду цену этой книги!

На самом-то деле Лола сказала кое-что еще в дополнение к своим словам обо мне как о самом чудесном из ее любовников (я лишь слегка переврал цитату, дабы внести ясность). Вытрясая сперму из своего ушка, она вдобавок к своему комплименту восхитилась моей почти дарвинской способностью адаптировать физическое тело к условиям окружающей среды. Простите, мистер Д., если ее слова покажутся упрощенческой инкапсуляцией вашей чудесной теории, но это говорила необразованная шотландская проститутка, а не профессор Оксфорда, так что будьте снисходительны.

Вот что сказала Лола: «Ничё так. Славно, что твой хер меньше мозгов».

Должен признаться, я покраснел как маков цвет, сперва… Извините, я хотел написать: «сперва я покраснел как маков цвет». Даже сейчас воспоминание об этом вызывает у меня легкое головокружение. Надеюсь, вам удалось в полной мере представить картину. Теперь, оборачиваясь назад, со спокойной и выгодной позиции взгляда в прошлое я могу простить моей милой маленькой шлюшке почти все. В конце концов, сказанное ею было просто профессиональным наблюдением; теперь-то я это понял, и даже не знаю, почему в тот раз моя кровь забурлила, словно кипящая сера. Хотя Лола Монтес и была, как я уже говорил, профессиональной танцовщицей, но интересовалась всеми аспектами избранной ею карьеры.

«Аспектами любви», как мог бы выразиться Э.-Л. Вебер, если б ему требовалось ослабить напряжение. Лола никоим образом не намеревалась унизить внешний вид моего физического органа, и если б она это сделала, то в конечном итоге дорого бы заплатила. Неоспоримая суть дела состояла в том, что Лола сделала мне комплимент — хотя это и выглядело совершенно иначе. Нет, Лола восхищалась моим истинным мужским достоинством, тем рабочим инструментом, который помещался у меня в голове (ха-ха!), а еще благодарила меня за дополнение к ее познаниям и опыту.

В конце концов, клиент — это мистер Всегда Прав, особенно если речь идет о мисс Шлюхе. В ином случае мне бы чертовски хотелось знать, почему она так сказала!!! (Черт, на миг мне показалось, что я почти преодолел воздействие этих проклятых успокоительных средств! Надеюсь, что сохраню ясность мысли, но лучше вести себя потише, пока шум не разбудил тюремщиков.) Так что давайте воспринимать слова Лолы в моей трактовке, договорились? Договорились, я полагаю. Иначе можете проваливать. А вы ведь не хотите сейчас покинуть свой уютный самолет, верно? На высоте в тридцать тысяч футов лично я бы не стал этого делать.

Я так до сих пор и не знаю, был ли бордель на Д-стрит типичным заведением своего рода, но клиенты проходили через него, так сказать, по прямой линии. Иными словами, люди входили в парадную дверь, освобождались от своей спермы и денег и покидали заведение через задний выход. Я думаю, это делалось для того, чтобы входящие довольные жизнью клиенты не сталкивались нос к носу с уходящими истощенными бедолагами, которыми вскорости сделаются сами. Ничто так не ухудшает настроение, как лицезрение истощенного человека, а мужчине, предвкушающему любовные утехи, никоим образом не рекомендуется напоминать, что через четверть часа он познает ту же муку — боль от мгновенной потери пятнадцати фунтов, — которая отражается на лице уходящего. Пятнадцать фунтов. Таковы были расценки.

Не буду утверждать, что заплатил за свое развлечение пятнадцать фунтов. К счастью, нет. Когда Лола спросила об оплате (эти услуги не всегда оплачивались вперед; вы живете в меркантильные времена, а в те дни еще можно было убедить проститутку поверить вам на слово), я спокойно, но твердо ответил, что пришел без бумажника. Затем я развил свою мысль и сказал, что мне понравились ее услужливость и уши, а потому я готов на ответную любезность. «Заплачу вдвойне», — пообещал я, но и это было еще не все. Я предложил Лоле порадовать меня снова, в менее убогой обстановке. Скажем, в отеле «Шератон». И тогда я снова внесу двойную оплату. После того как я разъяснил Лоле значение фразы «вносить оплату», она согласилась.

Беспутная Лола. Жадная Лола. Общедоступная Лола. Зря ты доверяешь чужакам, однажды это может закончиться твоей гибелью.

Скоро.

Глава тринадцатая, несчастливая кое для кого

В сборнике рассказов, который ныне, возможно, уже не найти на книжных полках, — «Закат английской преступности» — Джордж Оруэлл провозглашает, что доверять можно лишь тем автобиографиям, каковые содержат в себе те или иные нелицеприятные факты. В противном случае, говорит он, автор, скорее всего, лжет.

Я могу сказать, не кривя душой, что солгал вам лишь однажды, и это была мелкая, ерундовая деталь относительно моего рождения на театральных подмостках. И даже в тот раз у меня были самые что ни на есть благие намерения. Я пытался сделать в литературном смысле то, что медицинские сестры делают в буквальном, т. е. создать непринужденную атмосферу. Внушить доверие к себе. Дать вам почувствовать твердую руку.

Говоря серьезно (если мне будет дозволено стать серьезным хоть на одну минутку), я полагал крайне важным обрести возможность, скажем так, манипулировать вами. Исключительно для вашего собственного блага и ради сохранения бесценного времени, каковое есть очень нужный предмет — примите это как данность. Никто из нас не молодеет, особенно я.

Разумеется, теперь, когда вы уже уяснили для себя (я надеюсь и верю, что так оно и есть) масштабы моего интеллекта и степень порядочности (доходящей практически до стадии полной и абсолютной невинности), больше нет нужды для уверток и ухищрений. Мы можем отринуть притворство. Можем ослабить свои метафорические подпорки. Можем, наконец, скинуть маски.

Итак: ни до, ни после рождения я ни разу не бывал на театральных подмостках в старом «Пэлисе». И вообще нигде не был — в том числе и в Блэкпуле. Поняли? Отлично. С этим разобрались.

Автобиографии стоит доверять лишь тогда, когда она вскрывает что-то нелицеприятное… Из писанины Оруэлла следует, что столь серьезное преступление, как убийство, — «невыразимо порочное прерывание жизни», как он это поименовал, — является следствием сильных душевных потрясений. Боюсь, в моем случае это не так. Я планировал кончину каждой из моих девочек (по крайней мере, начиная со второй, поскольку первое убийство, как вы уже знаете, произошло в значительной степени под влиянием момента) с холодной расчетливостью и бессердечной скрупулезностью.

Впрочем, если вдуматься, «скрупулезность», возможно, не самое le mot juste[70], и я расскажу вам почему — сразу после того, как заскочу в угол камеры, где расположен закуток для мальчиков. Лучше наружу, чем внутрь, — как мы, старые зэки, любим говорить.

Я всегда полагал, что любое заранее планируемое мероприятие (за исключением разве что Дня высадки[71] — да и то было довольно шатким) обречено на провал. Операции терпят неудачу, планы рушатся, система сбоит и разваливается. Если янки организуют вертолетные миссии для спасения заложников, кто-нибудь обязательно забывает прихватить патроны. Когда вы бомбардируете дворец Кадафи, он ночует в палатке. Средняя продолжительность жизни электрического чайника сжимается до годового срока. Вы не можете даже вытащить долбаный ломтик хлеба из тостера в тот же день, когда положили его туда, потому что он застревает там намертво! Так осталась ли у человечества хоть призрачная надежда?

Простите, я опять несу вздор, и, разумеется, Дебби может объяснить почему. Если верить Дебби, определенные типы психически больных — прервите меня, если стиль изложения покажется вам слишком академичным, — испытывают трудности с осознанием явной непоследовательности в своем видении постижения собственной внутренней сущности, с одной стороны, и негативной реакцией общества на их поведение — с другой. Таким образом, средний сумасшедший, очевидно, предпримет долгий обходной путь для рационализации своего поведения посредством — внимание! — разъяснения его окружающим.

Вот и все, что можно сделать с перекошенными жизненными ценностями индивида и механизмами самозащиты посредством пустой научной болтовни вроде этой. Впрочем, Дебби настаивает, чтобы я изложил все это на бумаге, когда тост начнет вести себя как полагается — если только этот проклятый ломтик хлеба когда-нибудь вылезет из тостера. Человек должен сделать свою психиаторшу счастливой. Или, по крайней мере, должен попытаться — если желает отведать еще одно женское ухо. Я уже слишком стар, чтобы приниматься за рытье подкопов или искать себе другие хобби. Так что не вините меня за то, о чем вы сейчас читаете. Я просто последователен в своих действиях.

Я повторяю: «скрупулезность» — не вполне правильное слово. Я все же многое оставлял на волю случая. Думаю, можно сказать, что я был легкомысленным убийцей. Мистер Хладнокровие. Мсье Sang-Froid. Господин Покажи-нос-полиции. Мистер Осужденный Пожизненно.

Те меры предосторожности, которые я предпринимал, заметая следы, едва ли сбили бы с толку Шерлока Холмса. Простите, я сказал: «Шерлок Холмс»? Мои смехотворные попытки отвести от себя подозрение не обманули бы и доктора Ватсона. Я сказал: «доктор Ватсон»? Те идиотские методы, которые я использовал, дабы укрыться от полиции, не напрягли бы и инспектора Лейстреда. Я сказал: «инспектор Лейстред»?.. и т. д.

По телефону я забронировал номер в отеле, назвавшись графом Кёнигом[72] — маленькая шутка для поклонников Гёте. Я выбрал «Шератон», поскольку полагал, что так вам будет проще представить, на что это похоже… А, ладно! Все они выглядят одинаково, правда же? Именно поэтому янки чувствуют себя как дома в любой точке мира. Зеркальные лифты, лепнина над балконами, фонтанчик в фойе и все такое. Так вот: я выбрал «Шератон» для вас — не для себя. На самом деле, мне не стоило разделываться с Лолой в «Шератоне». «Шератон» — слишком стильный отель для подобных дел. «Шератон» категорически запрещает убийства в своих стенах — это одно из самых строгих его правил. («Убийство в этих стенах» — как вам такое название для романа?)

Итак, я заказал номер на двоих в отеле «Мак…» и договорился с Лолой, что она придет первой и возьмет ключ. Элементарно, дорогой Пуаро. Затем я позвонил администратору и спросил, прибыла ли уже миссис Кёниг, — таким образом выяснив, какой номер предназначался для нас. Благодарю вас, профессор Мориарти, я принимаю эту золотую статуэтку как символ признания моих заслуг перед преступным миром.

Мизансцена была выстроена, проститутка на месте. Преступлению пора свершиться! Боюсь, вам придется напрячь воображение и самостоятельно представить торжественную музыку. Мне здесь, в тюрьме, не дозволяется иметь даже транзисторного приемника.

О боже, какое жуткое одеяние! Такова была моя первая мысль, когда я увидел Лолу. «Можно вынуть шлюху из публичного дома, — говорил ее наряд, — но нельзя вынуть публичный дом из шлюхи». То, что казалось естественным и даже милым в суровых стенах подвала на Д-стрит, стало дешевым и безвкусным в роскошной обстановке комнаты 569 отеля «Мак…».

Лола использовала слишком много косметики, а ее одежда выглядела неопрятно и вульгарно. На одном чулке были спущены петли, накладные ресницы на левом глазу отделились от места крепления и болтались на честном слове — как и мое сексуальное влечение. В результате Лола, на мой вкус, была слишком похожа на дешевую проститутку… Мне так и слышится смех Дебби в тот момент, когда она все это читает. Но ведь я пишу только правду. И потом, пристало ли врачу смеяться над пациентом? Это дурно, Дебби. Надеюсь, тебе станет стыдно…

Впрочем, стоп. Будь справедлив к девушке, она и есть проститутка, напомнил я себе. И мы собрались здесь, чтобы немного поразвлечься, не так ли? Вечеринка из разряда «сунь-вынь» — я ничего не напутал? Разве не так было сказано в приглашении: «Мы предоставим вам все, что можно купить за деньги»?

Подобно беглецу, прячущемуся от луча прожектора среди сложных конструкций концентрационного лагеря, я пробирался к месту рандеву Лолы с ее Создателем через самые скудно освещенные части отеля, прижимаясь к стенам в фойе и поднявшись по лестнице вместо лифта. Я даже подумывал о засаде на лестничной клетке, дабы проверить, не следят ли за мной, — но тут как раз вспомнил, что пока еще не сделал ничего плохого.

Как я и велел, Лола заказала шампанское со льдом, и я удостоверился, что в службу доставки звонила именно она. На время появления в нашем номере официанта с тележкой я предусмотрительно укрылся в ванной, предварительно оставив Лоле строгие инструкции относительно точного размера причитающихся ему чаевых. В качестве инструктажа я процитировал слова Полония, обращенные к Лаэрту: «Всем отдавай свой слух, кошель же — лишь немногим».

Едва официант удалился, я вернулся в комнату. Легко и плавно — подобно вошедшему в поговорку барсу — я скользнул к наружной двери, чуть приоткрыл ее и вывесил табличку «Не беспокоить». Удивительно, как быстро и четко я соображал и действовал в те дни моего расцвета!

Отель «Мак…» предлагал посетителям весьма и весьма достойный ужин. Я бы дал ему звезду, если б небеса принадлежали мне и я мог ими распоряжаться. Каждое блюдо находилось в отдельной ячейке, на тележке с подогревом. Наметанным взглядом я мгновенно определил, что на этом транспортном средстве, даже вконец опустевшем, едва ли найдется достаточно места для сокрытия тела — разве что предварительно расчленить его на мелкие куски. Забавно анализировать, какие вещи мы замечаем в первую очередь…

Лола продемонстрировала убогость фантазии, выбрав шиш-кебаб и жареную картошку. Очевидно, она принадлежала к той породе людей, которые в Португалии будут есть пирог и бобы, а в Испании закажут рыбу с чипсами. Впрочем, ей уже не суждено посетить эти уголки мира. Мои собственные гастрономические предпочтения лежали в области garbure — классического французского крестьянского супа, за которым последовали rognons de veau aux raisins — телячьи почки с виноградом. И на закуску (так сказать, в качестве десерта) — тарелочка свежих человеческих ушей.

Два выбранных мною блюда, к сожалению, отсутствовали в меню отеля, так что пришлось пробавляться шиш-кебабом заодно с Лолой. Чего только не сделаешь ради любви.

Шиш-кебаб был подан на симпатичных деревянных шампурах, украшенных резьбой в ацтекском стиле… Да-да, я вижу, как разыгралось ваше воображение. Вы заглядываете вперед и представляете (я неправ?), что через несколько минут — бац! — Пронзатель нанесет новый удар и шампуры очутятся в очаровательных ушках Лолы. Вот вам мой совет: смотрите на вещи проще, ребята, вы слишком возбудились. Остыньте и позвольте драме разворачиваться своим чередом. Не пытайтесь предугадать действия Пронзателя, это все равно не сработает. В конечном итоге вы будете чувствовать себя идиотами.

О чем бишь я? Ах да. Мы допивали шампанское — «Боллингер», как сейчас помню, — предварительные жидкие ласки родом из Франции. Все, что угодно, для моих милых жертв!

Я рад сообщить, что Лоле вроде бы понравился ее последний ужин на земле и она в полной мере насладилась им, прежде чем стать, в свою очередь, частью меню. Она раскраснелась, на ее припудренном личике появились розовые пятна, что выглядело несколько чахоточно. Во время ужина Лола развлекала меня похабными историйками из своей рабочей практики. «Байки из борделя Данди» — так, думаю, могло бы звучать название, кабы я однажды решился их опубликовать.

Один клиент, кажется, стоял на коленях, плача и рассказывая о десятичных дробях (думаю, это правильный термин), а Лола тем временем должна была нависать над ним и бранить на чем свет стоит, зачитывая записи из его старого школьного дневника.

— Он плохо знал алгебру, — пояснила Лола.

Я не буду говорить за всех, но большинство клиентов, описанных мне Лолой, выглядели так, словно нуждались в няньках с подгузниками и пеленками, вытирающих им нос. И нет сомнений: они все еще болтаются по миру, в то время как нормальный и порядочный человек томится взаперти. Ничего странного, просто в мире отсутствует справедливость.

После ужина настало время ушного бильярда, и мы оба это знали. Снукер[73] с участием полового и слухового органов. Розовый шар в угловую лузу, карамболь от бортика ушной раковины… Черт возьми, вы можете провести свои собственные умные аналогии, не полагаясь на меня постоянно? Чем бы вы ни занимались — не впадайте в зависимость от сертифицированного сумасшедшего.

Вы полагаете, я слишком долго задерживаюсь на своей первой мертвой проститутке? Что ж, это мой недостаток. И нечего ворчать на парня.

Лола Монтес предоставила свои уши в полное мое распоряжение. Она легла на спину, обольстительно раскинувшись на подушках, и призывно выставила на обозрение свои шикарные кусочки головной плоти. Я говорил вам: эта девушка была профессионалкой и вдобавок обладала гордостью. «Ваши деньги за мою плоть». Ну и что с того? В мире есть множество гораздо более омерзительных вещей. По крайней мере, эта женщина была честна в своей продажности. Она не качала права и все такое.

Лола научилась покачивать своими ушами. Вы хоть раз встречали что-нибудь подобное в текстах так называемой классической литературы? Она подергивала ими, она демонстрировала их во всей красе… Черт возьми, ее маленькие ушки, казалось, молили: «Возьми нас, возьми нас, возьми нас». И я взял…

Я лежал на спине — насыщенный, утомленный… ладно, я отказываюсь вдаваться в романтические детали, и мне плевать, что там говорит Дебби насчет катарсиса. Давайте просто скажем: после этого секса Лола никогда в жизни не подставила бы свои уши иному мужчине. А потом…

Потом Лола поступила очень дурно.

Послушайте, я отнюдь не блюститель нравов, как вы уже и сами знаете, но даже я был шокирован. Да, я получил причитающееся удовольствие, и Лола сделала для этого все возможное. И что же теперь? Она пыталась заработать бонус — или как? Я ведь обещал заплатить за чертову комнату в отеле, я накормил ее прекрасным ужином, я целиком и полностью заслужил ее. Я взял то, что мне полагалось, Лола принадлежала мне. Так о чем она, черт возьми, думала, засовывая свой язык мне в ухо? Я ненавижу это! Я терпеть не могу, когда люди лезут ко мне в голову! Тебя это тоже касается, Дебби!

Извините. Мне жаль. Искренне прошу прощения. Возможно, я становлюсь невосприимчивым к наркотикам, которыми меня пичкают больничные властелины. Не знаю, что на меня нашло. Обычно я очень тихий, послушный и хорошо себя веду. Я вовсе не собирался браниться — совсем наоборот. Я просто пытаюсь подоходчивее разъяснить вам, что к чему… вы, долбаные идиоты!

«Никогда не называйте своих читателей идиотами» — таково первое правило написания художественного произведения, разъясненное мне помощниками издателя. Я помню его, и теперь это слово просто вырвалось случайно, нечаянно слетело с языка. Я сделал это не нарочно — в отличие от намеренного поступка Лолы.

«Этот человек, леди и джентльмены, — сказал толстый адвокат присяжным, — считает вас сборищем придурков. Он думает, что вы поверите его очевидной лжи» и т. д. и т. п. Он явно не мог дождаться окончания процесса, чтобы сбежать к своим опедерастенным мальчикам-хористам… Вы тоже получите Букеровскую премию, если обогатите лексику новым словом.