— Хотите шоколадку?

— Нет, спасибо. А все почему? Потому что мы забыли. Наши сердца надменны, но не тяжелы. Высоки и могучи. Хорошая еда и жилища, всего в изобилии. А кто вывел нас из Египта? Мы забыли. Мы были рабами. Вы ведь знаете это, да? Ну конечно же, да. Дайте-ка я вас тогда спрошу: кто освободил нас? Кто вел нас через пустыню, через ужасную пустыню, где были змеи, скорпионы и жажда?

— Бог?

— И когда мы томились жаждой, кто сделал так, чтобы ключ забил из скалы?

— Бог?

— Мы забываем. Мы думаем, что сами совершили эти чудеса, своими руками, своими силами. Что получается, когда мы забываем? Мы исчезаем, как все эти народы, которых мы призваны уничтожить. Не подумайте, что их так легко победить, нет, сэр. Они — гиганты. Стены и крепости. Города в небесах. И кто же уничтожит их? Кто сожжет их заживо?

— Армия?

— Бог, и только Бог. И не потому что мы хорошие. Не за благопристойность нашу мы получим их землю, но за греховность их. Вот так. Мы — не великие. Мы плохие. Мы греховны, упрямы, мы постоянно сердим Бога. Помните Десять Заповедей? А Золотого Тельца? А Таверу [32]? Да помните, я уверен. Мы — грешники. Нация закоренелых грешников. Настолько закоренелых, что когда Бог говорит нам: идите же и возьмите эту землю, мы ему не верим. Мы отвратительны, и единственная причина, по которой Он не отвернулся от нас и не убил нас, так это то, что Он не хочет, чтобы египтяне сказали: вот это безнадежные люди! Их Бог ненавидит их столь сильно, что вместо Земли Обетованной Он оставил их умирать в пустыне.

— Ничего, если я музыку включу?

— Да пожалуйста. Итак, чего же просит от нас Бог? Две простые вещи: очистить свою плоть и очистить свое сердце. И все. А почему? Потому что это твой долг. Ты выполняешь свой долг, Он выполняет Свой. Он прольет для тебя свой первый и последний дождь. Для него это не проблема. Ему принадлежат не только небеса, но и небо над ними, и еще земля и все на земле. Бог всех Богов, Властитель всех Властителей. Огромный, смелый, ужасный. Его не купишь, не подкупишь. Он любит вдов и сирот, чужестранцев и бродяг. Дает им пищу и одежду. И мы тоже должны. Мы всегда должны любить тех, кого притесняют. Должны. Когда-то и нас притесняли. В Египте. И во всем мире. Знаете об этом, да?

— Да.

— Вот я приведу пример.

— Давайте.

— Назовите страну. Любую.

— Израиль.

— Другую страну. Но мне не говорите.

— Угу.

— Загадали страну?

— Загадал страну.

— Зарубежную?

— Зарубежную.

— Хорошо. Ну а что делают в зарубежных странах?

— Не знаю. Что они делают?

— Я вам скажу. Сначала они сеют, верно?

— Верно.

— А потом?

— Потом жнут?

— Нет. Поливают.

— Есть смысл.

— Но как они это делают?

— Не знаю. И как?

— Пешком. Они выходят в поля, и поля огромные, и пешком орошают эти проклятые поля, как если бы это были не поля, а огороды. Видите, к чему я клоню?

— Ага.

— Вот именно. Вот в этом-то все и дело.

— Точно.

— Так почему же мы забыли?

— Мы уже почти в Тель-Авиве.

— Я быстро. Самое главное. Никаких проблем с гоями. Наше предназначение — унаследовать их земли, их предназначение — исчезнуть. Освободить пространство для тех, кому оно было обещано. Если мы ступили куда-то — это наше место. И все это знают. От Египта до Ливана, от Евфрата до Средиземного моря. Мы должны внушать им ужас, а не наоборот. Разве вы не согласны? Уверен, что вы согласитесь.

— Мы уже почти у Центрального штаба.

— Уже? Ну, расскажите о себе. Чем вы занимаетесь?

— Я? Я — писатель.

— Правда? И о чем вы пишете?

— Подумываю написать о реколоризаторе [33].

— Плохая идея.

— Почему?

— Вам ни за что не поверят.

— Кто?

— Гои.

— Это почему?

— Уж поверьте мне. Я ездил в Америку в прошлом году. Встречался там с христианами, которые нас поддерживают. Хорошие они люди. Ну, вот мы выпили, стали рассказывать смешные истории. Я им рассказал про реколоризатор.

— И что?

— Не поверили, решили, что я лгу.

— Да это смешно. Все знают про реколоризатор.

— Только не в Америке. Они говорят, это технически невозможно. Решили, что я это придумал.

Я останавливаюсь на парковке возле центрального штаба. Без двадцати семь.

— Рафаэль Бен-Барух, из Ариэли. Спасибо, что подвезли.

— Очень приятно.

— Удачи вам с книгой. Пришлете мне экземпляр, как напечатаете, хорошо?

— Она на английском.

— На английском? Вся книга?

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я просто пишу её на английском.

— Вот видите, о чем я? Всё забыто.

— Я все равно пришлю вам, как напечатаю.

— Не стоит беспокоиться. Спасибо, что довезли.

Он выходит. Я бегу к кабинке охраны и отдаю свой гостевой пропуск. Постовой смотрит на меня секунду, словно пытается что-то вспомнить, потом отдает мое удостоверение. Я засовываю его в бумажник и забираюсь в машину. Шесть сорок пять. Быстро! «Фазз» закроется через пятнадцать минут. Налево по Арлозорова, потом опять налево по Блоха, мимо здания муниципалитета на Фришмана, на Мазарик-сквер. Тут на Заменхоф можно где-нибудь припарковаться. Вот так. Самое то. Без десяти семь. Славно. Десять минут — огромное количество времени, как говорят в армии.

И уж если вспомнить про реколоризатор, то вот кое-что абсолютно бессмысленное, зато грамматически верное: Ибрахим Ибрахимовы бесцветные зелёные мысли яростно спят.

Я подбегаю к магазину, но он закрыт. Я снова дергаю дверь. Закрыто.

— Они закрылись.

Я поворачиваюсь. Кто-то сидит на тротуаре, скрестив ноги по-индийски. Может, постарше меня, но совсем ненамного. Опирается спиной на витрину магазина. На тротуаре лежат блокнот и пачка сигарет с ментолом. У неё впалые щеки, большие глаза, короткие черные волосы, на голове коричневая шапочка, длинный черный шерстяной свитер длиной прямо до потрепанных ковбойских сапожек, коричневые вельветовые джинсы; худые ноги, худые руки, спичечные пальцы; пальцы держат ручку и сигарету.

— Без десяти семь, — говорю я.

— Знаю. Там нет пластинок.

— Серьёзно?

— Я сюда аж из Иерусалима приехала, — говорит она, — но, судя по всему, они закрылись. Совсем.

Я прикрываю стекло руками и наклоняюсь посмотреть внутрь. Стекло грязное, внутри темно и пусто. Ни пластинок, ни постеров на стенах, ни кассы — только пустые полки. Я оглядываюсь на неё. Она встаёт.

— И долго вы тут сидите?

— Часа два. Но тут все заброшено. Думаю, пора домой.

— Вы в Иерусалиме живете?

— Да.

— Я тоже.

— Да? А где?

— В Грик-Колони. Ну я переехал. Сейчас живу в Кирьят-Менахеме.

— А я — в Кирьят-Йовеле.

— Я там вырос. Какая улица?

— Гватемала.

— А я жил на Боливии. Подвезти вас?

— Было бы здорово. Спасибо.

И мы идём обратно на Заменхоф-стрит. Я устал. Движение опять медленное. Выберемся на шоссе — будет быстрее.

— Спасибо, что взяли меня с собой. Я — Молли. Молли Бэдж. Надеюсь, я вас не обременяю.

— Не обременяете, Молли Бэдж.

— Люди меня обычно боятся и не хотят подвозить.

— Почему?

— Потому что я так выгляжу.

— И что с этим не так?

— Людям не нравятся скелеты, им нравятся те, кто показывает, что готов сражаться за удовольствия.

Это напоминает мне о том, что я начисто забыл про Йеменскую кухню и про гамбургер. Невелика потеря. Поем дома. Опять идет дождь, но на шоссе довольно пусто, как я и думал, так что я еду быстро. Я ставлю кассету «Tools of the Trade».

— Это Carcass?

— А вы откуда знаете?

— Мне нравится Carcass, — отвечает она, — я ходила на них, когда они приезжали.

— На концерт?

— Да. А вы?

— Конечно, — отвечаю я, — я у них брал интервью для «Кэпитола».

— Правда?

— Я поездил с ними немного, — говорю я, — вроде играл на гитаре с Майклом Эмоттом, пока мы слушали King Diamond в автобусе.

— Класс, — говорит она. — Какая у вас любимая песня?

— «Еxhume to Consume». У вас?

— «Swarming Vulgar Mass of Infected Virulency». Довольно типично. Девчонкам всегда нравится «Swarming Vulgar Mass of Infected Virulency».

— Они клёвые, — говорю я, — вам довелось с ними пообщаться?

— Не совсем. Я вообще хотела стать группи. Хотела переспать с Биллом Стиром, но куда мне до этих молоденьких в купальниках из Тель-Авива. Я взяла у него автограф на диске «Necroticism» и сказала ему, что я поэт из Иерусалима. Он не заинтересовался.

— Ну, из того, что я видел, молоденькие в купальниках его тоже не особо впечатлили. Он был весь в музыке. Он насчет этого очень серьёзен.

— Билл Стир?

— Ну да. Кен Оуэн сказал мне, что иногда Билл настолько концентрировался на игре, что забывал свои собственные аккорды. Он терялся, и тогда Кен или Майкл напоминали ему, куда надо поставить пальцы.

— Ну, а может, он был не в настроении для поэзии.

— А вы правда пишете?

— У меня в прошлом году вышла первая книга.

— Как называется?

— «The Badge of Honorexia». По-моему, у меня она даже с собой.

Приплыли. Теперь мне ещё и слушать её стихи в её исполнении.

— Курить можно?

— Конечно.

Царапины, дыры от пуль, слюни, дым. Плевать. Все равно я буду дома через сорок минут, я буду далеко от этого нескончаемого роя голосующей мошкары, которую Бог наслал на меня с рек Египетских и Ассирийских. Ну почему я должен быть национальным развозчиком? Что бы мне не быть дома, в постели, с чашкой чаю и ксерокопией «Основных принципов глоссематики»? И с новым альбомом Morbid Angel?

Да все равно. Сорок минут.

— Я сам пишу.

— Да?

— Первую книгу.

— Художественная?

— Да.

— О чем?

— О психиатрической клинике.

— Я иногда тоже пишу истории.

— Рассказы?

— Просто истории.

Ага, мне предстоит выслушать историю. Зашибись. То, что надо. Может, высадить её на следующей заправке и обменять на немого солдата?

Да наплевать. Сорок минут. Начнет рассказывать — подыграю, прикинусь, что слушаю. Использую три звездочки и отстранюсь. Буду думать про Ульдалла и Ельмслева [34], про Кармель, про её маечку, про чай с мятой и с медом и про её задницу. Сорок минут.

— Хотите, прочитаю рассказ?

— Который вы написали?

— Да. Сегодня.

— Хорошо.

Ага? Говорил я. От этих людей никуда не деться. Всю жизнь тратишь на то, чтобы избежать их историй, и что они делают? Правильно, вторгаются в вашу машину. Да ладно. Забудьте. Сорок минут. Готовы?

* * *

Однажды в одной далекой земле жили бок о бок три враждебные страны. Земля, которую они делили, была хорошей землей, где солнце так тепло, как прикосновение тайного возлюбленного, море так чисто, как глаза новорожденного, где руки мужчин тверды, как гранитные скалы, а груди женщин прекрасны, как молодые олени, пасущиеся средь лилий; земля, где круглый год на пышных деревьях растут сладчайшие плоды; земля, богатая смехом, но бедная горем. Три добрых царя мудро правили тремя маленькими враждебными странами, и благородные люди со всех концов света, трудолюбивые и чистые сердцем, заслышав о чудесах этой божественной земли и благодатных её берегах, покидали свои дома в темных землях морозов и ветров, проезжали многие мили по льдам и мерзлоте, и начинали жить заново в какой-нибудь одной из этих замечательных стран. И так решительны и храбры были жители этих стран, так целеустремленны и бесстрашны, что каждое из трех маленьких царств постоянно находилось в состоянии войны с двумя другими. Столь яростным был трехсторонний спор, столь бескомпромиссной была взаимная неприязнь, что отрицали саму возможность общения, а тем более согласия между тремя великими народами. Так, никогда не было между ними ни границ, ни заборов, и три страны были вынуждены жить в одной и той же доброй земле: три заклятых врага без разделения и разграничения, три враждебные нации без ограничений и пределов, разделяющие один мир, самозабвенно сражаясь, — каждый по-своему — ради уничтожения своих соседей.

Земля была благодатна, но невелика, и в центре её высился древний город, который каждый из трёх царей объявлял колыбелью и бьющимся сердцем своего народа, божественным символом своей абсолютной власти, величественной эмблемой своего превосходства. Каждая из трех стран объявляла безграничное и вечное право владения древним городом, его башнями, улицами, аллеями и прекрасными девушками. Каждый из трёх царей объявлял то царским эдиктом, то законом морали, то властным постановлением, что граждане двух других стран не должны допускаться в блистательный город, дабы не осквернять его. Священный и запретный, город оставался бесплодным и запущенным, неприкосновенной метрополией величественной запущенности, мертвенно-бледным дворцом, лишенным напора, яркости и силы, исполненной тлена грудой немых камней и строгих правил, где деревья со сгнившими корнями приносили зловонные плоды, где языки пламени облизывали старые, как мир, поля терновника, а пустые дома укрывали мертвечину. Единственными людьми, которым было дозволено жить в городе, были официальные представители трех правительственных и административных институтов, вершивших дела своих стран.

Институтом правительства и администрации, совершавшим дела первой страны, была Армия. Институтом правительства и администрации, совершавшим дела второй страны, была Милиция. Институтом правительства и администрации, совершавшим дела третьей страны, была Полиция. Каждый из трех институтов отвечал за выполнение трех задач сходной природы и равного значения: готовить добропорядочных граждан к нападению на граждан двух других стран; арестовывать несогласных граждан, которые не желали нападать на граждан двух других стран; и арестовывать добропорядочных граждан, подготовленных к нападению и желающих напасть на граждан двух других стран, поскольку они были, по всей видимости, готовы совершать и бессмысленные и трусливые нападения на невинных жителей двух других стран.

Однажды, когда не осталось уже ничего прекрасного в этой земле, когда сладостный аромат уступил место едкому смраду, прозрачные озера — навозной жиже, вкуснейшая еда — кислой блевотине, прекрасные одежды — веревкам и лохмотьям, локоны — лысинам; когда кровавые ручьи расплавили горы, а скалы покрылись костями, три мудрых царя решили сойтись в величественной попытке спасти благодатную землю. Но из-за страха, что желание совершать переговоры внутри священной столицы может рассматриваться как проявление слабости и отчаяния, три царя приняли мудрое решение провести свою мирную конференцию вдали от чудесной земли, в чужой стране, в одной из замерзших стран, в покрытой тьмой глуши. Вооружившись всем лучшим, что могло защитить их от холода и от врагов, три царя пустились в путь через бесконечные снежные поля, арктические льды и холодный воздух, каждый своим путём, каждый в сопровождении верной свиты герцогов, лордов, епископов, советников, консультантов, государственных чиновников и прекрасных девушек.

Когда они прибыли на оговоренное место встречи ко двору царя холодной страны, три мудрых царя удалились отдохнуть от изнурительного путешествия через снег в свои королевские покои, оставив своих умных герцогов и советников вести конференцию во имя блага. В начале конференции высокопоставленные чиновники из Армии, Милиции и Полиции обменялись тщательно разработанными предложениями того, как можно прекратить кровавую битву между тремя странами.

Предложение, сделанное первой страной, состояло из серьёзнейшего обещания сохранить жизнь гражданам второй страны, если те поклянутся в верности первой стране, станут ее гражданами и присоединятся к борьбе за справедливое уничтожение третьей страны. Вторая страна разрешала половине жителей третьей страны покинуть благую землю, не опасаясь преследований, при условии того, что оставшаяся половина согласится отдать свои жизни и стать смертниками, которые взорвут себя, помогая уничтожить тирана — царя первой страны и сделать великодушного царя второй страны царем всей земли. Третья страна просила Армию первой страны вооружить и обучить Полицию третьей страны для того, чтобы та, будучи лучше оснащенной, смогла бы не только разгромить Милицию второй страны, но и истреблять инакомыслящие элементы внутри самой третьей страны с большей эффективностью, быстротой и жестокостью.

Три дня и три ночи заседали они при дворе царя холодной страны и обменивались предложениями, пересмотренными предложениями и дополненными предложениями, формируя союзы и соглашения, придумывая хитрые интриги и уловки, споря о разных пактах и сделках. Когда же переговоры подошли к концу, а соглашения достигнуто не было, высокопоставленные лица решили, что хотя война и должна продолжаться, в благой земле надлежит воздвигнуть величественный монумент, чудесное здание в память о первой конференции, зал славы во имя будущего мира, которому посвятили себя три великих народа. В этом зале будут собираться славные мужчины всех трех стран: собираться перед тем, как они отправятся убивать друг друга; пить лучшие напитки, перед тем, как начать рубить друг друга на куски; вкушать изысканнейшие яства, перед тем, как устраивать резню братьев своих. В зале будут веселые игры, и победителей будут награждать золотыми монетами, а прелестнейшие женщины, богато одетые, но всегда готовые с удовольствием раздеться, будут развлекать гостей.

* * *

— Продолжайте. Я слушаю.

— А всё.

— Всё? Что дальше?

— Дальше ничего.

— Как так? Окончания нет?

— Пока нет.

— Как же так?

— Я же сказала: я это написала только что, сегодня, вот, пока сидела возле музыкального магазина.

— Так нельзя — рассказывать что-то без окончания.

— Смотрите, кто у нас заинтересовался. Минуту назад вам не было интересно.

— Было.

— Да, конечно. Я, по-вашему, не узнаю песенку Блэк Саббат, которую кто-то напевает, пока я читаю рассказ?

— О’кей, я не обращал внимания. Но знай я, что рассказ не окончен, я бы и записывать его не стал. У меня есть обязанность — мои читатели хотят знать, чем все кончается.

— Скажите, что ничем не кончается.

— Им это не понравится.

Глава 7

«Дети Бодома», новые боги дэт-метала из Финляндии, только что выпустили дебютный одноименный альбом в Европе и Соединенных Штатах. История, которая кроется за названием группы — дело об убийстве, совершенном в Финляндии сорок лет назад, но так и не раскрытом по сей день. Бодом — маленькое финское озеро километрах в двадцати к северу от Хельсинки. 5 июня 1960 года это озеро стало сценой кошмарного убийства. Четверо подростков, две 15-летние девушки и двое 18-летних юношей отдыхали в лагере на озере, когда появился сумасшедший и зарубил троих из них топором. Выживший подросток сошёл с ума и поныне проводит свои дни в психиатрической лечебнице. Спустя несколько лет один старик сообщил, что убийцей является он, но полиция доказала, что это невозможно. Убийство так и осталось нераскрытым.

Мне надо переезжать в Финляндию. У них там есть нераскрытые убийства, которым почти сорок лет, и меня это успокаивает. Это вам не Иерусалим, где вам не дадут быть убитым без того, чтобы две или три околовоенные организации не взяли на себя ответственность за вашу смерть. А вы, как добропорядочный гражданин, должны умереть. Не умрёте — так хотя бы стыдитесь. Пусть вам будет стыдно за то, что вы хотите уехать в Скандинавию, что вы смотрите телевизор по утрам в субботу, что пьете пиво во время семи дней Пасхи, что вы случайно улыбнулись в день, когда мы вспоминаем, как злые римляне разрушили наш храм две тысячи лет назад, что вы купили в магазине новый журнал про хэви-метал, а не магазин к вашему «узи». Не ренегатствуйте. Будьте ответственны.

Моя мать тоже считает, что я должен быть более ответственным. Работать в больнице нехорошо, потому что мне этого хочется. Индивидуалистические желания есть знак предательского эгоизма.

Вот поэтому я и думаю, что Финляндия может стать для меня хорошим местом. Там, даже если захочешь отвечать за что-то, даже если придешь и скажешь: «Это сделал я», — тебе ответят: «Ничего. Не стоит винить себя, если вы ничего не сделали. Идите себе домой».

Телефон.

— Чего делаешь?

— Пишу.

— У тебя там музыка.

— Она помогает мне сосредоточиться.

— Что играет?

— «Bark at the Moon».

— Оззи?

— Угу.

— Предатель.

— С чего бы это?

— Он — ханжа. Посмотри на его тексты тридцатилетней давности, и ты скажешь — вот он, настоящий бунтарь, инакомыслящий от рок-н-ролла. А потом индустрия развлечений предлагает ему горшочек золота за тупое семейное теле-шоу за то, что он будет держать массы во тьме, за то, что отвлечет их от истинных свиней войны, от настоящих детей могил и электрических похорон [35], — и вот уж он становится национальным паяцем и пляшет под дудку тех, у кого есть и деньги, и ракеты.

— Ну не знаю. Мне он все равно нравится.

— Ладно, ладно. Я чувствую, тебе уже пора.

— Именно.

— Ну увидимся.

У меня еще есть время до работы, но я отключаюсь — потом почитаю про новые альбомы — и думаю, а не постричься ли мне по дороге на работу. Если уж я не могу погибнуть от нападения террористов, то стрижка — это максимум моей ответственности.

Так что я иду в душ и еду в центр Иерусалима. Даунтаун. Я с удовольствием расскажу вам про него как-нибудь в другой раз, когда не буду спешить. В Иерусалиме все спешат, особенно в такой холодный день, как сегодня. Летом, когда жарко и солнечно, небо голубое, люди полны жизни и энергии, город оставляет ложное впечатление красоты и обаяния. Зимой раскрывается истинная безжизненная суть города. Тут-то становится понятно, что все эти люди на грязных, мрачных улицах вовсе не энергичны: они просто торопятся, им просто надо как можно быстрее куда-нибудь успеть. Успеть, пока не закрыли магазин, пока служащий не ушел домой, пока не кончился месяц, пока не наступила Суббота. Там, где все нужно успеть до крайнего срока, трудно быть не доведенным до крайности.

«Сегев» — маленькое, тускло освещенное заведение, оно располагается в старом каменном здании в узком, грязноватом и холодном переулке. Я захожу. Там женщина. Ей чуть за двадцать, она стройная, у нее красивое бледное лицо. Ей делают окраску волос (она станет пепельной блондинкой), подравнивают волосы и выпрямляют их феном. Владельца заведения зовут Сегев, что на иврите означает «величественный». Он лает, но он парикмахер хороший. Не знаю, что с ним, нарушение то ли речи, то ли психики. Сначала меня это раздражало, но потом я привык.

Сегев рассказывает бледной девушке о своей недавней поездке в Египет. Он наносит последние штрихи на её новую прическу, придавая своему творению объем; ловкие пальцы, удовлетворённая улыбка.

— Вы видели пирамиды?

— А то как же.

— Разве не мы им их построили?

— А как же иначе. Это есть в Библии.

— В «Левите»?

— Гхуф. По-моему, в «Числах».

— Так что по праву они принадлежат нам.

— А как же. Конечно.

— Исторически, вот что я имею в виду.

— Да. Кто построил, тому и принадлежат.

— Как думаете, мы получим их назад?

— С помощью Всевышнего.

— А тигра видели?

— Какого тигра?

— Этого, без носа. Он из камня.

— Сфинкса?

— Сфинкса.

— Уродливая тварь.

— У них нет вкуса.

— Арабы.

Женщина удовлетворенно кивает своему отражению в зеркале.

— Готово, — говорит Сегев.

Женщина расплачивается четырьмя хрустящими бумажками по пятьдесят шекелей, достает из белого полиэтиленового пакета короткий каштановый парик, надевает его, поправляет его перед зеркалом и прячет под ним свои только что подстриженные волосы.

— Увидимся в следующем месяце, — говорит он.

— С помощью Всевышнего, — отвечает женщина. — До свидания.

— Гхоф свидания.

Женщина убирает пакет в сумочку, протягивает руку, чтобы прикоснуться к мезузе, целует свои пальцы и гордо выходит на улицу. Глядя в длинное зеркало в парикмахерской, притворяясь, что я смотрю на себя, я наблюдаю за тем, как она удаляется в туман по аллее, а её юбка раздувается на ветру.

Пока я увлекался тяжелым металлом, я терпеть не мог стричься. Пока я учился в школе, я носил волосы до плеч. Армия заставила меня постричься, и теперь мне трудно вернуться к длинным волосам. Один из первых моментов призыва — это стрижка. Это происходит до выдачи формы. Они называют это своего рода техобслуживанием особей мужского пола. Содержанием в порядке. Регулярно стрижешься — значит, показываешь свою ответственность, нет — вперед, на гауптвахту.

Помню, как я четыре года подряд ждал того дня, когда не надо будет стричься каждый месяц; этот день наступил, а мои волосы уже не отрастали такими, как мне хотелось. Не то чтобы они поредели, но когда они длинные, они неуместны. Может, мама права. Может, я и вправду слишком стар, чтобы «трясти космами».

Нет, точно надо будет еще раз почитать про «Детей Бодома». Я почти уверен, что веб-страничку написал кто-то, чей родной язык принадлежит к славянской группе. Использование слова what в качестве относительного местоимения, отсутствие там и здесь определенного артикля и обязательная запятая перед придаточными предложениями. Может, это писал поляк?

Польский был одним из языков, которые я изучал на факультете лингвистики в Еврейском Университете. Это было не обязательно, мне просто хотелось читать своего любимого автора, Станислава Лема, в оригинале. Это было не просто: семь падежей, пять грамматических родов, невозможные времена, зубодробительное произношение, отсутствие фиксированного порядка слов, да еще и все спрягается, не только глаголы. А мне нравилось. Через два года я смог читать рассказы Лема. Мама, естественно, считала, что это глупо. Зачем тратить столько времени на факультативный предмет, когда нужно работать, получить ученую степень и получить должность в престижном академическом учебном заведении? Это было также глупо и потому, что Станислав Лем писал научную фантастику, а научная фантастика, как и тяжелый металл, делала меня тупым.

Сегев закончил. Я расплачиваюсь — с меня всего пятьдесят — и иду к машине. Я еду в больницу но тут вспоминаю, что сегодня мне надо сопровождать их на ежемесячную вылазку в город, так что всего лишь через несколько часов мне придется вернуться в центр.

Это часть новой программы, которую пытается внедрить доктор Химмельблау. (Если выражаться точнее — она пытается заставить пациентов принять её.) Идея заключается в интеграции пациентов в нормальное общество путем постепенного включения в жизнь за пределами больницы. В прошлом месяце мы ходили в кино, в позапрошлом — на Яд Вашем, ещё месяцем раньше, пока погода была хорошая, устраивали пикник в парке. Сегодня вот пойдём в ресторан.

Я подъезжаю к больнице, ставлю машину на стоянку и только лишь переступаю порог нашего блока, как тут же Иммануэль Себастьян подходит ко мне и информирует меня о том, что он не может отправиться с нами на экскурсию в город, так как его перевели на новый препарат, который делает его поведение непредсказуемым; Абе Гольдмил сообщает, что он не может поехать, так как по телевизору будет фильм с Джули Стрэйн; Амос Ашкенази заявляет, что он тоже не может, потому что у него кончились чистые фиолетовые футболки; Урия Эйнхорн говорит, что он бы с удовольствием, но он очень устал; Ибрахим Ибрахим — что он никогда не был в ресторане, но его никто не выпустит, потому что он общественно опасен; Ассада Бенедикт — что она не может покинуть больницу, потому что она мёртвая; а Деста Эзра смотрит на меня большими глазами, в которых ничегошеньки не выражается, и ничего не говорит.

— Слушайте, — говорю я им всем. — Я уже позвонил на кухню и сказал: «Мы все сегодня едем в ресторан. Не присылайте нам в блок ужин вечером». Хотите сидеть тут — сидите, только учтите, что вам не дадут поесть до завтрашнего утра.

И вот они все одеваются, все, кроме Иммануэля Себастьяна, который упорствует: никуда он не поедет, пока доктор Химмельблау не отменит своего решения насчет нового препарата. Я сбрасываю сообщение на пейджер доктору Химмельблау, и она приходит и дает ему внеочередную дозу этого самого нового препарата.

— Все будет в порядке, — говорит она, — он больше не причинит вам беспокойства.

Они говорят, что я бессердечен, а доктор Химмельблау считает, что мне надо учиться использовать делегированные полномочия. Так что я собираю всех семерых, и мы уже выходим, как вдруг доктор Химмельблау говорит, что Ибрахим Ибрахиму нельзя покидать больницу и я говорю ему, чтобы он снял пальто и остался, и веду всех остальных на автобусную остановку.

Автобус новый, красно-белый, блестящий, с кондиционером и ограждением, которое отделяет водителя от пассажиров. Пассажиры не сияют от счастья. Они бы предпочли сидеть в больнице, спать, смотреть телевизор или играть в «Монополию», — в удобном безопасном блоке, защищенным от ужасов общественного транспорта и улиц, на которых нет медсестер. Они все напряжены и молчат, будто уже готовы к тому, что и их имена будут в новостях после обеда, глаза смотрят в никуда, руки в карманах пальто. Они даже в окно не смотрят.

Несколько лет назад, когда у меня ещё не было «Джасти», в автобусе из Тель-Авива в Иерусалим произошел странный теракт. Я часто ездил на этом автобусе, и пока учился, и когда был в армии, но так уж получилось, что странный теракт произошел как раз тогда, когда я сидел дома, в Иерусалиме, в безопасности, — меня и поблизости не было. Я понимаю, что гораздо драматичнее было бы, скажи я, что был в Тель-Авиве, что мне надо было домой, что до центрального автовокзала в Тель-Авиве было очень трудно добраться из-за пробок, и что я опоздал буквально на секунду и увидел, как мой автобус отъезжает от остановки, и что я побежал к нему, чтобы запрыгнуть на ходу, но водитель уже закрыл двери и отъехал, и что я проклинал и его, и свое невезение, и все автобусы на свете, потому что теперь-то мне точно надо было ждать следующего, — даже представления не имея о том, что это спасло мне жизнь. Но все было не так. Я мог бы позволить себе немного присочинить — во имя искусства, во имя литературы, но я чувствую, что должен сказать правду: меня в тот день не было даже поблизости от этого автобуса.

Ну так вот. Автобус ехал в Иерусалим по горной дороге, по одну сторону от которой был глубокий овраг. Молодой араб, сидевший в задней части автобуса, встал, подошел к водителю и вывернул руль вправо, насколько было можно, и автобус съехал с дороги и покатился по склону, в пропасть. Погибло более двадцати человек, в том числе и сам араб.

Через неделю мой друг Йорам ехал на автобусе из Тель-Авива в Иерусалим. Было уже поздно, он возвращался с панк-рок концерта, рецензию на который он писал для «Кэпитол». Кстати, именно Йорам дал мне работу в «Кэпитол», и хотя это и была самая захудалая газета, и мы оба её ненавидели, мне тогда всё очень нравилось. Это был мой первый прорыв, моя первая работа писателем, и мне её уступил Йорам.

Я это говорю не потому, что он умер. Несколько лет назад он умер от рака лёгких, но я знал, что я у него в долгу задолго до этого, ещё задолго до того, как он заболел.

Я помню, как видел его в последний раз. Это было после того, как химиотерапия оказалась бесполезной. Я купил ему в подарок диск группы Emperor «In the Nightside Eclipse», ставший сейчас классикой. Йорам переехал обратно к родителям и проводил большую часть времени в своей комнате, где он смотрел телевизор и дышал через маску кислородом. Когда я заглянул к нему с диском, он очень обрадовался, но сказал, что мне имело бы смысл оставить диск у себя.

— Я думал, Emperor — твоя любимая группа.

— Ну да.

— И в чем дело?

— Ни в чем. Давай его сейчас послушаем, а потом оставь его себе.

— И не подумаю. Я его тебе подарил, делай с ним, что захочешь. Хоть выкинь его из окна, когда я уйду, мне все равно. Он твой.

— Спасибо, — сказал он.

Он закрыл глаза и потянулся за кислородной маской. Мне показалось, что у него по щекам текут слёзы, но, может быть, это просто был конденсат в маске. Мы поставили диск и были поражены, насколько сильно группа выросла со времен своего первого альбома, насколько быстро, отточено и тяжело они звучали. Потом мы послушали диск ещё раз, и я пошёл домой. Он умер через три дня.

Ладно, что там про Тель-Авив. Йорам, не подумав, выпил пива на концерте, про который надо было написать, причем незадолго до того, как сел на автобус до Иерусалима. Дорога занимала пятьдесят пять минут, и у него не было никаких вариантов, кроме как терпеть. Тридцать минут он выдержал, но мочевой пузырь давал о себе знать, и вот он сдался, и, несмотря на неловкость ситуации, пошел в переднюю часть автобуса попросить водителя на минутку остановить автобус, чтобы экстренно отлить на обочине.

К несчастью, место, где Йорам решил подойти к водителю, было очень близко от того места, где неделю назад произошел постыдный, беспрецедентный теракт. Естественно, когда остальные пассажиры увидели, что Йорам направляется к водителю, они набросились на него, схватили за горло и принялись избивать. Один с завидной тщательностью душил его, а другой бил его в живот. Третий вытащил пистолет, и Йорам завопил, что он не араб, а панк, которому всего лишь очень хотелось пописать, и тут ему приставили пистолет ко лбу, после чего с устрашающим щелчком пистолет сняли с предохранителя. Все знают, что арабы, которые одеваются еврейскими панками и бегло говорят на иврите, — самые ужасные террористы.

Наконец ему удалось сказать им, что в кармане джинсовой куртки у него удостоверение, и они вытащили его, и увидели, что оно синее — и его отпустили. У арабов удостоверения оранжевые.

Мы подъезжаем к пункту назначения. Это сэндвич-бар с неоновым освещением и вывеской «Шалом Снэк». Мы вылезаем из автобуса и идем в ресторанчик, и я вижу, что они чувствуют себя намного более спокойно, возможно, из-за того, что рядом еда. Мы садимся вокруг большого пластикового стола. Появляется официантка — девушка лет восемнадцати, немножко прыщавая; на ней красная блузка, желтый фартук, белые кроссовки и улыбка из серии «чем-я-могу-вам-быть-полезна». Они все улыбаются ей в ответ и начинают заказывать: Иммануэль Себастьян заказывает сэндвич с тунцом и кофе, Абе Гольдмил — сэндвич с моццареллой и базиликом и кофе, Амос Ашкенази — большой сэндвич с омлетом с грибами и каперсами, Урия Эйнхорн заказывает пасту примавера и молоко, Деста Эзра, указывая на картинку в меню — горячий шоколад, а Ассада Бенедикт — воду.

— Эй, смотри-ка, — Иммануэль Себастьян пожирает глазами официантку, которая уходит на кухню, и толкает локтем Абе Гольдмила. — Ну разве она не прелесть?

— Она страшная, — говорит Абе Гольдмил.

— Дурак, что ли? Она блондинка!

— Я не люблю блондинок.

— Да что с тобой такое? Она же загляденье!

— Позволю себе не согласиться.

— Иди ты со своими несогласиями знаешь куда, — фыркает Иммануэль Себастьян. — Валяй к своей якобы девушке, она тебя осчастливит.

— Так. Если вы двое не прекратите, — вмешиваюсь я, — то мы все едем обратно в больницу. Мы тут хотим хорошо провести время, так что прошу вас, ведите себя как следует.

— Я должен с ней поговорить, — говорит Иммануэль Себастьян.

— Нельзя, — говорит Ассада Бенедикт.

— Почему?

— Она девушка.

— И?

— Нельзя разговаривать с девушками.

— С тобой-то я разговариваю.

— Я пациентка.

— И ещё женщина.

— Нет. Я пациентка.

— По-моему, было лучше, когда ты была мертвая, — говорит Иммануэль Себастьян.

— Вот она идёт, — шепчет Амос Ашкенази.

— Только не груби ей, — говорит Абе Гольдмил.

— С чего бы мне ей грубить? — Говорит Иммануэль Себастьян. — Уж поверь, я знаю, как надо разговаривать с красивыми девушками.

— Ваши сэндвичи и напитки, — объявляет официантка с чрезмерной радостью. Быстрыми, точными движениями она ставит их на стол. — Желаете что-нибудь ещё?

— Всё, — говорю я, — спасибо.

— Приятного аппетита, — говорит она.

— Секундочку, — говорит Иммануэль Себастьян. — Можно задать вам вопрос?