Куив Макдоннелл

«Ангельская» работёнка

Caimh McDonnell

ANGELS IN THE MOONLIGHT



Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.



© 2017 by McFori Ink

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *



Глава первая

Пульс Рори Койна грохотал у него в ушах. Он не очень хорошо переносил высоту — а когда стоишь на пятнадцатисантиметровом карнизе крыши здания в пять этажей, возникает небольшая проблема.

Он старался не смотреть вниз, но особого выбора тут не было. Слева и справа открывался вид на Дублин, правда, под таким углом, который только подчеркивал, что Рори теперь часть этого пейзажа. Он пытался зажмурить глаза, но предательское воображение вновь и вновь рисовало землю, летящую навстречу. Он сожалел о четырех пинтах, которые выпил до того, как сюда залезть. Четыре — либо слишком много, либо слишком мало, но в любом случае не то количество, которое ему было необходимо. Он остался достаточно трезвым, чтобы испугаться, и опьянел ровно настолько, чтобы захотелось заплакать.

На парапет возле него присел голубь и о чем-то заворковал. Рори попытался сосредоточить внимание на птице.

Голубь глянул на Рори, затем опустил глаза и многозначительно посмотрел вниз.

— Иди ты на хрен!

Потные руки еще крепче вцепились в парапет, когда осенний ветер стал трепать его куртку-бомбер. Ветер пугал сильнее, чем вид. Рори дождался, когда ветер утихнет, затем быстро оторвал от парапета левую руку и вытер ее о джемпер. Движение вызвало вздох толпы внизу. От волнения Рори испытал тошнотворно-головокружительный шок, прежде чем рука вновь уцепилась за белый камень.

Он стоял тут примерно двадцать пять минут, первые десять из которых его никто не замечал. Когда торчишь на карнизе на высоте пяти этажей, возможность привлечь чье-либо внимание весьма ограничена — ну, за исключением одного очевидного и крайне драматичного способа. В конце концов его заметили какие-то испанские студенты. Довольно большая их группа собралась в кучку и принялась возбужденно болтать, глядя вверх, в то время как местные только фыркали и обходили их с двух сторон. Толпа иностранных студентов, мешающая потоку пешеходов, не является чем-то необычным для Графтон-стрит. Затем одна молодая сотрудница компании HMV[1], решив дерзко покурить на рабочем месте, высунула голову из окна верхнего этажа и встретилась взглядом с Рори. Лишь после ее пронзительного крика все завертелось по-настоящему. Теперь внизу выстроилось кольцо полицейских в форме, пытающихся перекрыть улицу, что, в свою очередь, немедленно привлекло толпу. Ситуация с Рори объединила сразу две вещи, которые так ценят дублинцы: драму и бесплатное шоу. Стоявший сбоку уличный музыкант развлекал зевак далеко не сочувственным исполнением песни I Believe I Can Fly[2] Ар Келли.

Амели Нотомб

Ртуть

Рори снова взглянул вниз. Посреди оцепленной зоны стоял высокий стройный мужчина с характерной копной темно-каштановых волос. Он спокойно смотрел вверх, засунув руки в карманы кашемирового пальто.

— Это ты, Гринго? — крикнул Рори.

— Для тебя, Койн, я детектив-сержант Спейн.

— Вот дьявол…

Не то чтобы он сильно возражал против Гринго. По меркам копов, он был далеко не худшим. Нет, дело, скорее, в том, кто явился вместе с ним.

— Здорова, Рори! Как висится?

Оказывается, на крыше у него появилась компания. Периферийным зрением Рори примерно в четырех метрах от себя заметил ухмылку детектива Банни Макгэрри, которая больше напоминала улыбку Чеширского Кота. Мужчина, небрежно облокотившийся о парапет, словно в ожидании дружеской беседы о футболе, был крупным и неуклюжим на вид. Он говорил с сильным коркским акцентом и имел неряшливый, потасканный вид. Возрастом он был чуть за тридцать, ростом — метр девяносто, и был толст, правда, не чрезмерно. Мужчина носил на себе такую массу, которой легко можно выбивать двери (или вкладывать ее в удар в случае необходимости). Левый глаз его сильно косил, что создавало у окружающих впечатление, будто он чуть-чуть не в себе. Забавно, но впечатление часто подтверждалось его поведением.

— Я так и думал. — Рори кивнул вниз, в направлении земли. — Вы двое, как вонь и говно, никогда не бываете один без другого.

— Ты, как всегда, поэтичен, Рори, — заметил Банни. — Ну что, как житуха?

— Не приближайся, Банни, я серьезно.

— Не дергайся, малыш Рори, я и не собирался подходить. Просто беспокоюсь о тебе, вот и все.

— Ага, конечно…

— Ты мне очень дорог как память, Рори. Разве не ты стал одним из первых мною задержанных, когда я только-только выпустился после учебы в Темплморе?

— Ты проволок меня сквозь стену.

— Будем справедливы: та стена рухнула во время задержания. Если мне не изменяет память, я прервал вас с Джеко Риганом в тот момент, когда вы воровали линолеум в «Коврах Дес Келли»[3]. Кстати, как там Джеко?

Рори не ответил. Риган уже перепрыгивал через стену, когда Банни ухватил его за ногу. В последовавшем отсутствии у него потомства Джеко до сих пор винил тот прискорбный случай. Хотя, если честно, жена бросила Ригана сразу, как только тот вернулся в тюрьму, а это само по себе не способствует деторождению.

Одним плавным движением Банни уселся на парапет, свесив ноги вниз. Это была еще одна вещь, поражавшая в Макгэрри: он двигался с большей грацией и скоростью, чем можно было от него ожидать. Подсознание не могло примириться с тем, что эта огромная краснорожая обезьяна с волосатой жопой была способна перемещаться с такой изящной ловкостью. Примерно как увидеть слоненка верхом на трехколесном велосипеде.

— Я сказал, не приближайся.

— Успокойся, ладно? Хочешь прыгнуть? Прыгай. Я тебя не держу. Но я весь день провел на ногах. Теперь уже четыре часа дня, а я до сих пор не съел сэндвичи.

Подкрепляя слова делом, Банни вытащил из кармана теплой куртки сверток и принялся разворачивать фольгу.

— Машина снова в ремонте, так что пытаюсь экономить деньги — ношу на работу собственный обед.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Холодновато, правда? — продолжил Банни, уже привыкший, что люди не хотели с ним общаться. — Наверное, оттого, что тут нет зданий, способных прикрыть от ветра или типа того…

— А где сержант Картрайт?

— Наша уполномоченная переговорщица сейчас на свадьбе сестры. Хочешь оставить ей напутствие?

— Хочу поговорить с кем-нибудь другим.

— Хорошо, хорошо. Господи, до чего ты нервный, Рори! Даже пошутить с тобой нельзя.

Банни вытащил из другого кармана рацию и поднес ее ко рту.

— Майор Том[4] вызывает наземный штаб, прием…

Рори увидел, как стоявший внизу Гринго поднес рацию к губам.

— Вас понял, майор Том. Как дела наверху?

— Если честно, Гринго, не очень. Мистер Койн чересчур взволнован. Он желает поговорить с кем-нибудь другим. — Банни отодвинул рацию ото рта и обратился к Рори: — Ты не против пообщаться с сержантом Спейном?

— С кем угодно, только бы не с тобой.

— Обидно, Рори, очень обидно. Ты же можешь довести меня до самоубийства, и тогда я целиком украду момент твоей славы. — Банни вновь поднес рацию к губам. — Сержант, он говорит, что предпочел бы общаться с тобой. Ты еще подрабатываешь блузкой для большой девочки, которая боится высоты?

— Увы.

Банни положил рацию возле себя и сосредоточился на распаковывании сэндвичей.

— Боюсь, это означает нет. Не принимай близко к сердцу, Рори. Как правило, Гринго очень общителен — по меркам дублинца, я имею в виду.

— Тебе следует говорить со мной серьезнее.

— А стоит ли? На самом деле, если ты сиганешь с крыши, я получу недельный отпуск по причине «эмоционального стресса». Я, кстати, уже подумываю о Мальдивах или, может, о Греции. Ты не в курсе, это там разбивают тарелки после каждого приема пищи? Всегда мечтал попробовать.

— Ты бессердечная сволочь, Банни. Я эмоционально страдаю, а ты продолжаешь шутить?

— Хочешь сэндвич?

— Нет.

— Уверен? Он с джемом и сыром.

— Да я… Погоди… насколько надо быть ёбнутым, чтобы есть джем с сыром?

— Мы на пороге нового века, Рори. Открой разум для новых впечатлений. Свой первый коктейль я попробовал на прошлой неделе. Безо всякого удовольствия, замечу, но все же…

— Мне плевать на твои сраные сэндвичи и гейские напитки, понял?

— Ай-яй-яй, Рори. Для твоей пещерной гомофобии совершенно нет причин. Я к тому, что мы недавно посещали специальные курсы…

Банни поднес рацию ко рту и заговорил в нее, продолжая жевать:

— Сержант Спейн, вынужден доложить, что в ходе беседы со мной во время исполнения мною служебного долга мистер Койн использовал гомофобные выражения.

— Очень неприятно слышать, детектив Макгэрри. Пожалуйста, передайте мое замешательство по поводу его закоснелого мировоззрения, которое демонстрирует данный выбор языковых средств.

Дневник Хэзел

Чтобы жить на этом острове, надо иметь, что скрывать. Я уверена, что у старика есть какая-то тайна. Понятия не инею, что бы это могло быть, но, если судить по тому, какие он принимает предосторожности, секрет, наверное, нешуточный.

— Безусловно. — Банни убрал рацию ото рта. — Гринго хочет, чтобы ты перестал вести себя как мудило.

Раз в день из порта Нё на Мертвый Предел отправляется катер. Люди старика поджидают его на пристани; снедь и почту, если есть, просматривают, а беднягу Жаклин обыскивают. Она-то мне об этом и рассказала с затаенным возмущением: мол, в чем могут подозревать ее, тридцать лет прослужившую старику? Хотела бы я это знать.

— Почему бы тебе тогда не пойти потрахаться со своим приятелем-гомиком и не оставить меня в покое?

Однажды этот катер перевез и меня, почти пять лег тому назад. С тех пор я здесь и порой думаю, что обратно мне уже не вернуться.

В своих мыслях, когда я злюсь, я всегда называю его стариком; знаю, я несправедлива, ведь старость – отнюдь не главное отличительное качество Омера Лонкура. Он, Капитан, – самый великодушный человек из всех, кого я встречала; я обязана ему всем, и прежде всего жизнью. И все же сокровенный и свободный голос внутри меня зовет его стариком.

Банни, набивший полный рот сэндвичем, ответил не сразу. Рори наблюдал, как подчеркнуто тщательно он жевал, прежде чем проглотить.

Я без конца задаю себе один вопрос: не лучше ли было бы мне умереть пять лет назад под той бомбежкой, что обезобразила меня?

Иной раз я не могу удержаться и говорю старику:

— Хочу поставить тебя в известность: сержант Спейн несчастливо женат, по крайней мере еще несколько недель. А что касается меня… Ну, я пока не встретил подходящую девушку. Хотя твоя Эйслин вполне привлекательна, если подумать…

– Почему вы не оставили меня подыхать, Капитан? Зачем спасли?

Он всякий раз возмущается:

— Не впутывай в это мою жену.

– Если у человека есть возможность не умереть, он обязан жить!

– Зачем?

– Ради живых, которые его любят!

— Вдову. Ты хотел сказать вдову. Во всяком случае, уже скоро. Она не производит впечатление женщины, которая надолго останется одинокой. Как я понимаю, она из тех, кого можно назвать «избалованными»?

– Те, кто любил меня, погибли под бомбежкой.

– А я? Я полюбил тебя, как отец, с самого первого дня. Ты моя дочь, вот уже пять лет.

Рори не ответил. Накатила волна тошноты, и он почувствовал привкус желчи в горле.

На это мне нечего ответить. Но голос у меня в голове кричит: «Если вы мне отец, как же вы можете спать со мной? И потом, по возрасту вы годитесь мне скорее в деды, чем в отцы!»

Рация Банни запищала.

Никогда у меня не повернется язык произнести такое. Я разрываюсь надвое, когда думаю о нем: одна половина любит, уважает и высоко ценит Капитана, а другая, скрытая, брезгает стариком. Но эта часть вынуждена помалкивать.

Вчера был его день рождения. Наверно, никто из тех, кому исполнилось семьдесят семь лет, никогда так не ликовал.

— Ты уже задал ему вопрос?

– Тысяча девятьсот двадцать третий – замечательный год, – сказал он. – Первого марта мне стукнуло семьдесят семь; тридцать первого марта тебе сравняется двадцать три. Чудесный месяц март двадцать третьего года: вместе нам с тобой будет ровно век!

— Если хочешь его расспросить, почему бы тебе не подняться ко мне, Гринго?

Этот наш общий столетний юбилей, который так радует его, меня скорее ужасает. И, как я и боялась, он пришел ночью ко мне в постель: отпраздновал так свой день рождения. Лучше бы ему было сто лет: я не хочу, чтобы он умирал, но пусть бы не мог больше со мной спать.

— Потому что, детектив, я стою внизу и координирую усилия по противодействию толпе, чтобы быть уверенным, что смертельное падение Рори не убьет никого из зевак или — не дай бог! — уличного артиста.

Что самое убийственное – это что он ухитряется меня хотеть. Каким чудовищем надо быть, чтобы желать девушку, в лице которой не осталось ничего человеческого? Если бы он хоть гасил свет! Но нет, он не сводит с меня глаз, когда ласкает.

— Господи! — воскликнул Банни. — Думаешь, нас накажут, если мы подставим какого-нибудь мима под траекторию его полета? От души ненавижу этих жутких ублюдков.

– Как вы можете так смотреть на меня? – спросила я его в эту ночь.

— Сочувствую тебе, Банни, но наша роль не включает в себя критику искусства.

– Я вижу твою душу, а она прекрасна.

— Очень-очень жаль.

Этот его ответ сводит меня с ума. Он лжет: я знаю, как уродлива моя душа, ведь я испытываю отвращение к своему благодетелю. Если бы на лице было видно мою душу, я стала бы еще безобразнее. На самом-то деле старик – извращенец: это из-за моего уродства он так сильно меня желает.

К Рори вернулся дар речи.

Ну вот, опять мой внутренний голос начинает злобствовать. Я так несправедлива! Когда Капитан подобрал меня пять лет назад, он наверняка не помышлял, что со временем захочет меня. Я была одной из тысяч жертв войны, которые тогда умирали как мухи. Мои родители погибли, и у меня не осталось никого и ничего на свете – это же чудо, что он взял меня под свое крыло.

— Вы не могли бы перестать брюзжать, как пара старичков? Это реально раздражает.

Через двадцать девять дней будет мой день рождения. Мне бы хотелось, чтобы он уже прошел. Год назад в такой же день старик заставил меня выпить слишком много шампанского; наутро я проснулась голая на шкуре моржа, которая лежит вместо коврика у моей кровати, и совершенно не помнила, что было ночью. А когда ничего не помнишь, это еще хуже. А что же будет со мной после этого мерзкого юбилея?

— Хорошо, — ответил Банни. — Только не волнуйся, Рори. Кстати, это «Блюз психоза конца тысячелетия»[5] так действует на вас, суицидников?

Не надо, я не должна о нем думать, мне от этого худо. Меня сейчас опять вырвет.

— Что ты несешь?

* * *

— Гринго просил тебя об этом порасспрашивать. Скажу честно, в последнее время он сделался немного одержимым. Как посмотрел одну из этих передач на цифровом канале — про то, что конец 1999 года может стать концом света, — так ни о чем больше не может думать. Ну, знаешь, «проблема 2000 года» и всякое такое. Самолеты падут с небес, в сектах начнутся массовые самоубийства и тому подобное. — Осененный мыслью Банни оторвал взгляд от сэндвичей. — Только не говори, что ты захотел уйти до того, как наступит «час пик»…

Второго марта 1923 года директриса больницы города Нё вызвала к себе Франсуазу Шавень, свою лучшую медсестру.

— Заткнись.

– Не знаю, что вам и посоветовать, Франсуаза. Этот Капитан – сумасшедший старик. Ему нужна медсестра; если вы согласитесь отправиться к нему на Мертвый Предел, он заплатит такие деньги, о каких вы не могли и мечтать. Но вам придется принять его условия: когда вы сойдете с катера, вас подвергнут обыску. Ваш медицинский саквояж тоже обыщут. И кажется, еще какие-то предписания ждут вас на месте. Я не стану вас осуждать, если вы откажетесь. Хотя не думаю, что Капитан опасен.

— Сейчас ведь еще октябрь. Я думал, ты фанат Рождества и всякого такого?

– Я согласна.

— Я в эмоциональном расстройстве — и ты вот так пытаешься мне помочь?

– Вы готовы выехать сегодня же? Насколько я понимаю, это срочно.

Банни пожал плечами.

– Я еду.

— Ну извини, у меня нет специальной подготовки. Ее отменили из-за семинара по гомофобии. Стоило министру юстиции отпустить дерьмовую шутку на банкете, как внезапно нас всех посылают на курсы. Хотя я всегда фантастически ладил с геями. По статистике, это самая законопослушная социальная группа парней.

– Вас так прельщает солидный гонорар, что вы даже не раздумываете?

Бип!

– Отчасти. Но главное в другом: я знаю, что кто-то на этом острове нуждается во мне.

Рация с треском ожила.

На катере Жаклин предупредила Франсуазу:

— Ну, что он сказал?

– Вас будут обыскивать, детка. Причем мужчины.

— Извини, Гринго, он говорит, что это не имеет отношения к миллениуму. Кажется, он в простом эмоциональном расстройстве.

– Мне это безразлично.

— Блин, жаль.

– Так я и поверила. Меня вот обыскивают каждый день уже тридцать лет. Пора бы уж привыкнуть, ан нет: мне все так же противно. А вы-то вдобавок женщина молодая и миловидная, так что к гадалке не ходи, ясно, как эти свиньи вас…

Банни убрал рацию ото рта.

– Я же сказала, мне это безразлично, – отрезала медсестра.

Жаклин, ворча, отошла к корзинам с провизией, а молодая женщина все смотрела на остров, который неуклонно приближался. Она думала о том, что представляла собой жизнь в этом уединенном месте, – высшую степень свободы или пожизненное заключение.

— Рори, а разве не ты пытался пару месяцев назад спрыгнуть с «Макдоналдса» немного дальше по улице? Мне казалось, добрые торговцы Графтон-стрит уже научились запирать двери на крыши своих магазинов.

На пристани Мертвого Предела четверо мужчин обыскали ее с хладнокровием, сравнимым разве что с ее собственным, к величайшему разочарованию старой служанки, которая, не в пример ей, злобно шипела, когда ее ощупывали бдительные руки. Затем настала очередь сумок и корзин пассажирок. После досмотра Франсуаза собрала свои медицинские принадлежности, а Жаклин – овощи.

К усадьбе они пошли пешком.

— Они не могут по закону, — ответил Рори. — Из-за пожарных лестниц — для безопасности, так что…

– Какой красивый дом, – заметила медсестра.

– Недолго вы будете так думать.

Рори вдруг замолчал.

Дворецкий неопределенного возраста провел молодую женщину через ряд темных комнат. Он показал ей какую-то дверь: «Вам сюда». Повернулся и ушел.

Франсуаза постучала и услышала: «Войдите». Она очутилась в курительной. Господин преклонных лет кивком указал ей на стул, и она села. Ей понадобилось время, чтобы привыкнуть к скудному освещению и как следует рассмотреть изрытое морщинами лицо хозяина. Он же, напротив, разглядел ее сразу.

Четыре пинты храбрости, которые он выпил, уже давали о себе знать — как через мочевой пузырь, так и через мерзкое ощущение в желудке. Пищевод сжало спазмом, и Рори ощутил тошноту.

– Мадемуазель Франсуаза Шавень, не так ли? – спросил он; голос у него был спокойный и любезный.

– Именно.

— Что с тобой, Рори?

– Спасибо, что приехали там быстро. Вы об этом не пожалеете.

– Насколько мне известно, я должна получить здесь новые предписания, прежде чем лечить вас.

Но прежде чем Рори успел ответить, рот его открылся, и недопереваренный стаут[6] извергся наружу.

– Совершенно верно. Но дело в том, что лечить вам предстоит не меня. Если вы позволите, я предпочел бы начать с предписаний, точнее, с предписания, ибо оно будет только одно: не задавать вопросов.

– Задавать вопросы вообще не в моем характере.

— Христос на дромадере! — выругался Банни. — Посмотри, что ты наделал!

– Не сомневаюсь, ибо лицо ваше отражает глубокий житейский ум. Если я узнаю, что вы задали хоть один вопрос, не имеющий прямого отношения к вашим обязанностям, может статься, что вы никогда больше не вернетесь в Нё. Вы поняли?

– Да.

Физиологический конфуз Рори совпал с порывом ветра, пронесшимся вдоль Графтон-стрит на север, что оказалось очень неудачным обстоятельством для части толпы зрителей.

– Вы очень сдержанны. Это хорошо. Чего нельзя сказать об особе, которую вы будете лечить. Речь идет о моей питомице Хэзел, это молодая девушка, я подобрал ее пять лет назад после бомбежки, под которой погибли ее родители, а сама она была тяжело ранена. На сегодняшний день она практически здорова телесно, душевное же ее здоровье до сих пор не восстановилось, и ее постоянно мучают недомогания психосоматического характера. Около полудня я застал ее в тяжелейших судорогах. У нее была рвота, ее била лихорадка.

– Практический вопрос: что она перед этим ела?

— Да блядь…

– То же, что и я, а я чувствую себя великолепно. Свежую рыбу, овощной суп. Надо заметить, что ест она совсем мало. Эта ее рвота очень меня тревожит, малышка такая хрупкая. Ей почти двадцать три года, но физиологически она еще подросток. Ни под каким видом не говорите с ней ни о бомбежке, ни о гибели ее родителей, ни о чем бы то ни было, что могло бы напомнить ей об этих ужасных событиях. Вы не представляете себе, какие у нее слабые нервы.

– Хорошо.

— Животное!..

– Вот еще что: во что бы то ни стало избегайте упоминания о ее наружности, какое бы впечатление она на вас ни произвела. Девочка этого не переносит.

Вслед за стариком Франсуаза поднялась по лестнице, ступеньки которой издавали при каждом шаге страдальческий стон. В самом конце коридора они вошли в спальню, где царила полная тишина. Кровать была пуста, постель в беспорядке.

Вытерев рот, Рори оглянулся и увидел Банни, уже приближавшегося к нему.

– Позвольте представить вам Хэзел, – объявил хозяин дома.

– Где же она? – спросила молодая женщина.

— Назад!

– Перед вами, в кровати. Прячется под простынями, по своему обыкновению.

Вновь прибывшая подумала про себя, что больная, должно быть, и вправду худа как спичка: невозможно было даже заподозрить, что под пуховым одеялом кто-то есть. Странно было видеть, как старик обращается к пустой на вид кровати.

Банни поднял руки и медленно отступил на прежнюю позицию.

– Познакомься, Хэзел, это мадемуазель Шавень, лучшая медсестра больницы Нё. Будь мила с ней.

Ни единого движения в постели.

— Расслабься, Рори, просто расслабься. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Что ж. Судя по всему, она решила строить из себя дикарку. Мадемуазель, я оставлю вас с моей питомицей наедине, чтобы вы могли познакомиться. Не бойтесь, она и мухи не обидит. Когда закончите, зайдете ко мне в курительную.

И Капитан вышел из комнаты. Заскрипели ступеньки под его ногами. Когда вновь наступила тишина, Франсуаза подошла к кровати и протянула было руку, чтобы откинуть перину, но в последний момент передумала.

– Извините, пожалуйста. Могу я вас попросить вылезти из-под одеяла, если вам не трудно, – спокойно произнесла она, решив обращаться с больной, как ей сказали, девушкой, как с любым другим пациентом.

— Какое тебе дело? От тебя никакого проку.

Ответа не последовало, но что-то едва заметно шевельнулось под одеялом, и через секунду-другую показалась голова.



— Хорошо, — ответил Банни. — А как насчет того, чтобы зайти внутрь и заполнить форму жалобы по всем правилам? Я даже тебе помогу. Хватит уже глупостей, тебе не кажется?

В курительной тем временем старик пил кальвадос, обжигавший ему горло. «Ну почему нельзя сделать кому-то добро, не причинив при этом зла? Почему нельзя кого-то любить и не погубить? Только бы медсестра не догадалась… Не хотелось бы устранять эту мадемуазель Шавень. Она мне нравится».



Бип!

Когда Франсуаза увидела лицо молодой девушки, она испытала колоссальное потрясение. Но, следуя предписаниям, ничем этого не выдала.

– Здравствуйте. Меня зовут Франсуаза.

— Банни?

Глаза на высунувшемся из-под одеяла лице уставились на нее со жгучим любопытством.

Медсестра с трудом сохраняла равнодушный вид. Она пощупала холодной ладонью лоб больной: он горел.

— Извини, Гринго. Рори немного поплохело.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Чистый, как ручеек, голос прожурчал в ответ:

— Просто хочу сказать, что он несколько растерял симпатию своей аудитории.

– Я рада, вы даже не можете себе представить, как я рада. Я так редко вижу людей. Здесь вокруг меня всегда одни и те же лица. Да и их я почти не вижу.

Молодая женщина никак не ожидала таких слов и растерялась.

Из толпы зевак раздался голос:

– Да нет, – сказала она, – я имею в виду, как вы чувствуете себя физически. Я пришла лечить вас. У вас, похоже, жар.

– Да, кажется. И мне это нравится. Сегодня утром мне было плохо, очень плохо: кружилась голова, меня знобило, рвало. А сейчас мне лучше, осталась только приятная сторона жара: видения, которые дарят мне свободу.

— Давай прыгай уже, мудак!

«Свободу от чего?» – едва не спросила Франсуаза. Но вовремя вспомнила, что имеет право задавать только самые необходимые вопросы: а вдруг кто-то подслушивал за стеной? Она достала термометр и сунула его в рот больной.

– Надо подождать пять минут.

— Эй! — крикнул Банни. — Полегче там! Неужто не видно, что этот бедный дурачок в состоянии эмоционального стресса? — Банни повернулся к Рори. — Не принимай близко к сердцу, Рори. Некоторым людям не хватает воспитания.

Франсуаза присела на стул. Пять минут показались ей бесконечными. Девушка не сводила с нее глаз; неутолимая жажда читалась в ее взгляде. Медсестре было не по себе, и, чтобы скрыть это, она притворилась, будто рассматривает мебель. На полу лежала моржовая шкура. «Странно, кому это пришло в голову? – подумалось ей. – Больше похоже на кусок резины, чем на ковер».

Наконец триста секунд истекли. Она взяла термометр и уже открыла было рот, чтобы сказать: «Тридцать восемь. Ничего страшного. Таблетку аспирина, и все пройдет», – как вдруг какое-то необъяснимое предчувствие помешало ей.

— Кто бы говорил… — буркнул Рори, делая глубокие вдохи. — И вообще, почему ты здесь? Когда Графтон-стрит успел стать вашим с Гринго участком?

– Тридцать девять и пять. Это серьезно, – солгала она.

– Вот здорово! Как вы думаете, я умру?

— А он и не наш. Мы оказались здесь случайно, поскольку получили сообщение из одного из магазинов о джентльмене, пытающемся интимно сблизиться с манекеном.

Франсуаза твердо ответила:

– Полноте, конечно нет. Нельзя желать себе смерти.

— Господи! Опять Энди Дудж?

– Если я серьезно больна, значит, вам придется прийти еще? – с надеждой в голосе спросила Хэзел.

– Возможно.

— Я тоже так подумал.

– Это было бы чудесно. Я так давно не разговаривала ни с кем молодым.

Медсестра отправилась к старику в курительную.

— Извращуга!

– Месье, ваша питомица больна. У нее высокая температура, и ее общее состояние внушает опасения. Ей грозит плеврит, необходимо лечение.

Лицо Капитана исказилось.

— Не стоит его осуждать. Он страдает агалматофилией, если правильно помню.

– Вылечите ее, умоляю вас.

– Лучше всего было бы поместить ее в больницу.

— Это когда…

– Об этом не может быть и речи. Хэзел должна оставаться здесь.

– Эта девушка нуждается в постоянном наблюдении.

— …с манекенами. Да. Психиатр выдал ему справку, которая теперь постоянно при нем. Бедный маленький извращенец.

– Может быть, будет достаточно, чтобы вы приезжали на Мертвый Предел каждый день?

Франсуаза помолчала, делая вид, что размышляет.

В этот момент порыв ветра дернул Рори за куртку. Вскрикнув, он еще крепче вцепился в каменную кладку.

– Я могла бы приезжать каждый день после обеда.

– Спасибо. Вы об этом не пожалеете. Вам, наверно, сказали: я готов платить очень большие деньги. Но только не забывайте наш уговор.

— Ты выглядишь очень бледным, Рори.

– Я помню: никаких вопросов, кроме самых необходимых.

Она вышла и вернулась к девушке:

— А разве ты не должен отговаривать меня или что-нибудь в этом роде?

– Все улажено. Я буду приезжать каждый день после обеда, чтобы ухаживать за вами.

Хэзел схватила подушку и с радостным воплем замолотила по ней кулачком.

— Не исключено. Когда ты пытался спрыгнуть с крыши «Макдоналдса», что тебе сказала сержант Картрайт?



Вернувшись в Нё, молодая женщина зашла к своей начальнице.

— Картрайт — большая молодец. Ей хотя бы не все равно.

– У Капитана начальная стадия плеврита. Я настаивала на госпитализации, но он отказывается.

– Классический случай. Старики ненавидят лежать в больницах. Слишком боятся никогда больше оттуда не выйти.

– Он умоляет меня приезжать каждый день к иену на остров. Разрешите мне отлучаться ежедневно с двух до шести.

— Согласен, милая девчушка. Я приглашал ее на свидание несколько месяцев назад, и она меня очень мягко отшила. Могу дать совет: вспомни, что она тебе тогда внушала, и попытайся как бы воспроизвести в своей голове.

– Воля ваша, Франсуаза. Надеюсь, что этот господин скоро поправится: вы нужны мне здесь.

– Могу я задать вам один вопрос? Что именно он сказал, когда просил прислать медсестру?

– Точно не помню, но он особо подчеркнул две вещи: чтобы это непременно была медсестра, а не медбрат, и чтобы она не носила очков.

— Огромное спасибо.

– Почему же?

– Разве не понятно? Мужчины всегда предпочитают, чтобы за ними ухаживали женщины. И все они склонны думать, что очки уродуют. Полагаю, наш Капитан был в восторге, увидев, как вы красивы, – и наверняка это одна из причин, почему он так упрашивал вас приезжать каждый день.

Бип. Бип.

– Он действительно очень болен, мадам.

– Одно другому не мешает. Смотрите не выскочите замуж, очень вас прошу. Мне бы не хотелось лишиться моей лучшей медсестры.

— Извини, Рори. Да, Гринго?

Той ночью Франсуаза долго не могла уснуть. Что же творится на этом острове? Ей было ясно, что отношения старика и девушки весьма странные. Она не исключала, что между ними существует сексуальная связь, несмотря на то, что Капитан, на ее взгляд, был давно уже слишком стар для подобных вещей.

— Задержание проведено, амиго.

Но для объяснения тайны этого было мало. В конце концов, если они и спали вместе, это малоприятно, но не преступно: Хэзел совершеннолетняя, и кровосмешения тут нет. Не похоже и на то, чтобы девушка подвергалась физическому насилию. В общем, если Франсуаза могла понять, что Капитан скрывает свою связь с подопечной, то у нее никак не укладывалось в голове, зачем ему понадобилось угрожать смертью ей, медсестре.

Поведение Хэзел удивляло ее не меньше: опекун сказал, что после пережитой травмы ее психика неустойчива; действительно, что-то в этом роде имело место. Но в то же время в ней была поразительная жизнерадостность, какая-то детская восторженность, которая пришлась медсестре так по сердцу, что ей очень хотелось увидеть девушку еще раз.

— Слава богу! Я тут уже все яйца отморозил.

Франсуаза встала, чтобы попить воды. Из окна ее комнатушки открывался вид на ночное море. Она посмотрела в сторону острова, невидимого в темноте. Странное волнение охватило ее, когда она повторила про себя фразу, которую сказала своей начальнице: «Там есть кто-то, кто нуждается во мне».

Ей вспомнилось лицо Хэзел, и она вздрогнула.