— Не прячься. Выходи и поговори со мной под небом и солнцем.

С минуту ничего не происходило. Потом одна из теней превратилась в очертания марата и вышла на поляну. Высокий дикарь был совершенно невозмутим; его светлые волосы были собраны в длинную косицу с вплетенными в нее темными птичьими перьями, спускавшуюся почти до плеч. Одежда его ограничивалась поясом и набедренной повязкой из бычьей кожи. В правой руке он держал изогнутый наподобие крюка нож, блестевший как темное стекло.

Рядом с ним переступал ногами овцерез — одна из огромных степных хищных птиц. Ростом она была чуть не на голову выше марата, хотя крепкая мускулатура шеи и ног создавала обманчивое впечатление неуклюжести. Фиделиас знал, что на деле это не так. Клюв овцереза блестел почти так же ярко, как нож в руке у марата, а устрашающего вида когти на ногах оставляли в опавшей хвое и земле глубокие борозды.

— Ты не Ацурак, — произнес Фиделиас. Он старался говорить спокойно и ясно, почти нараспев. — Я ищу его.

— Ты ищешь Ацурака, шо-вина племени овцерезов, — так же нараспев, но более гортанно произнес марат. — Я стою между вами.

— Так стой где-нибудь в другом месте.

— Так я не поступлю. Ты должен вернуться.

Фиделиас покачал головой.

— Так не поступлю я.

— Будет кровь, — сказал марат. Нож его чуть дернулся, и овцерез откликнулся на это негромким, свистящим шипением.

— Осторожно, — шепнула Одиана за плечом у Фиделиаса. — Он не один.

Фиделиас прислушался к невидимому отсюда Этану.

— Слева и справа от нас, почти на одной прямой, — тихонько сказал он Олдрику.

— Так ты будешь говорить? — лениво, равнодушно спросил Олдрик.

Фиделиас поднял руку, почесал затылок и хмуро покосился на марата.

— Эти трое явно перечат своему шо-вину, вождю. Они не хотят говорить.

— Вот и славно, — выдохнула Одиана.

Бывший курсор сжал рукоять висевшего на спине у самой шеи ножа и взмахнул рукой. В воздухе блеснула сталь, и нож вонзился в голову овцереза у самого основания клюва. Птица взвизгнула, взвилась в воздух и повалилась на бок, не прекращая визжать и биться в агонии.

Слева и справа послышались воинственные вопли птиц и их хозяев. Фиделиас скорее ощутил, чем увидел, как Олдрик соскользнул с седла на землю и повернулся к одной из двух пар нападавших; лязг же выхватываемого из ножен меча нельзя было спутать ни с чем. Одиана негромко пробормотала что-то себе под нос.

Первый марат припал к поверженному овцерезу, помедлил мгновение и решительным движением полоснул изогнутым лезвием своего ножа по горлу птицы. Овцерез испустил последний, слабый свист и затих, заливая землю темной кровью. Потом марат повернул искаженное ненавистью лицо к Фиделиасу и бросился на бывшего курсора.

Фиделиас выкрикнул команду Вамме и махнул рукой в направлении нападавшего. Земля вздыбилась под ногами у марата, швырнув его в сторону. Фиделиас воспользовался этой передышкой, чтобы спешиться и выхватить висевший на поясе длинный кинжал. Марат тем временем восстановил равновесие и бросился на противника не прямо, а чуть в сторону, целясь своим жутким ножом тому в незащищенный живот.

Знакомый с подобной тактикой Фиделиас сделал шаг навстречу и резко ударил марата тяжелым башмаком по колену. Удар попал в цель: что-то хрустнуло. Марат вскрикнул и упал, успев сделать выпад ножом в направлении бедра Фиделиаса. Все тем же движением алеранец увернулся от удара — ногу его отделяло при этом от ножа не больше дюйма — и тут же развернулся лицом к противнику.

Марат сделал попытку встать и снова упал на хвою: подломилась нога. Фиделиас отвернулся и не спеша пошел к ближнему дереву, на ходу оценивая ситуацию.

Олдрик стоял на краю поляны лицом к лесу. Поза его напоминала балетное па: меч вытянут параллельно земле, свободная рука отведена в сторону. Рядом с ним валялся на земле обезглавленный овцерез, ноги которого, явно не осознав наступившей уже смерти, продолжали скрести по земле. Нападавший на Олдрика марат стоял на коленях, опустив голову, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая окровавленные руки к животу.

На противоположном краю прогалины продолжала мурлыкать что-то себе под нос Одиана; она даже не потрудилась слезть с лошади. Кусок земли перед ней, похоже, внезапно превратился в трясину. Ни марата, ни его овцереза не было видно, но илистая грязь слегка колыхалась, будто кто-то невидимый продолжал биться там, под ее поверхностью.

Водяная ведьма поймала его взгляд.

— Нравится мне, — сообщила она безмятежно, — как пахнет земля после дождичка.

Фиделиас не ответил. Вместо этого он выбрал на дереве сук потолще, подрезал его кинжалом и отломал. Потом, не обращая внимания на удивленные взгляды спутников, убрал кинжал в ножны, взялся за сук обеими руками и, оставаясь недосягаемым для марата с его ножом, размозжил тому голову.

— Тоже правильное решение, — кивнул Олдрик, — не надо вытирать потом кровищу.

Фиделиас отшвырнул сук в сторону.

— Чуть больше крови, чуть меньше — невелика разница, — возразил он.

Олдрик вернулся на середину поляны к лошадям. Достав из кармана носовой платок, он старательно вытер им клинок.

— Моя кровь в полном порядке. Она доставляет эстетическое наслаждение. Мог бы попросить — я бы сделал это и за тебя.

— Он мертв, — сказал Фиделиас. — Со своими делами я разбираюсь сам. — Он покосился на Одиану. — Ну что, теперь довольна?

Водяная ведьма улыбнулась ему, удобно устроившись в седле, и притворно вздохнула.

— Может, еще немного дождичка?

Фиделиас покачал головой и повернулся к лесу.

— Ацурак! — крикнул он. — Ты видел, что они задумали.

Он не без некоторого удовольствия наблюдал за тем, как напряженно застыл в полуобороте Олдрик и даже Одиана затаила дыхание. Бывший курсор улыбнулся и взялся за поводья своей лошади, похлопав ее по шее.

Откуда-то из-под деревьев донеслось довольное «ха!».

Зашуршали кусты, и на поляне появился четвертый марат. У этого глаза были того же необычного золотистого оттенка, как и у шедшей за ним по пятам птицы. Нож его висел на поясе, руки были пусты — но помимо ножа у него был меч, обернутый в кусок шкуры и повешенный на плечо. На руках и ногах его были повязки из трав, а лицо почти сплошь покрывали царапины и ссадины. Марат остановился в нескольких шагах от тройки алеранцев и поднял руки ладонями вперед и вверх.

Фиделиас откликнулся таким же жестом и сделал шаг вперед.

— Я был вынужден сделать то, что сделал.

Ацурак опустил взгляд на лежавшее в нескольких шагах от него тело его сородича — того, голову которому размозжил Фиделиас.

— Ты был вынужден поступить так, — согласился он. — Но перестарался. Встреться они со мной открыто, я убил бы только одного. — Марат хмуро смерил Одиану пронзительным ястребиным взглядом, потом точно таким же — Олдрика. — Обитатели Мертвой земли. Хорошо бьются.

— Время поджимает, — буркнул Фиделиас. — Все ли готово?

— Я шо-вин своего племени. Они пойдут за мной.

Фиделиас кивнул и повернулся к лошади.

— Раз так, мы едем.

— Погоди. — Ацурак поднял руку. — Есть одна сложность.

Фиделиас остановился и оглянулся на вождя маратов.

— Прошлым солнцем я охотился на людей совсем недалеко отсюда.

— Не может быть, — нахмурился Фиделиас. — Сюда же никто не ходит.

Марат снял с плеча меч и ловким движением освободил его от шкуры. Он сунул его вперед так, что острие вонзилось в землю в каком-то шаге от Фиделиаса.

— Я охотился на людей, — повторил Ацурак так, словно Фиделиас ничего не говорил. — Двое мужчин, взрослый и молодой. Взрослый повелевал духом земли. Моя чала, самка вот этого, — он положил руки на покрытую перьями спину овцереза, — убита. Она ранила старшего. Я преследовал их, но молодой был ловок и увел меня со следа.

Олдрик шагнул вперед и выдернул меч из земли. Тем же платком, которым только что вытирал кровь со своего меча, он стер с клинка грязь.

— Легионерский, — задумчиво сообщил он. — Судя по форме, выкован несколько лет назад. Ухоженный. Ни следа ржавчины, никаких старых царапин. — Он снял перчатку и, прикрыв глаза, коснулся пальцем острия. — Его хозяин умел им пользоваться. Полагаю, это разведчик-легионер. Или из бывших.

Фиделиас со свистом втянул в себя воздух.

— Ацурак. Те двое, за которыми ты охотился. Они мертвы?

Ацурак пожал плечами.

— У старшего кровь лилась ручьем. Его дух унес его, но вряд ли его хватило надолго. Младший хорошо бегал. Ему повезло.

Фиделиас сплюнул накопившуюся во рту слюну и стиснул зубы.

— Я понимаю.

— Я пришел посмотреть на долину. Я увидел, что обитатели Мертвой земли готовы сражаться. Что они сильны и держатся начеку.

Фиделиас покачал головой.

— Тебе просто не повезло, Ацурак, не более. Нападение принесет твоим людям победу.

— Я не уверен. Мараты пришли. Много кланов пришло. Но хотя они не любят твоих людей, меня они любят ненамного больше. Они пойдут за мной ради победы — но не ради резни.

— Все готово. Твои люди вычистят долину, принадлежавшую вашим отцам и матерям, а мой господин проследит за тем, чтобы ее вернули вам. Так он решил.

Губы Ацурака скривились в подобии презрительной ухмылки.

— Твой шо-вин. Шо-вин Аквитейна. Носишь ли ты его тотем?

Фиделиас, не задумываясь, кивнул.

— Я хочу видеть его.

Фиделиас вернулся к лошади, расстегнул одну из переметных сум и достал из нее кинжал, украшенная золотом рукоять которого заканчивалась печатью династии Аквитейнов. Он поднял кинжал повыше, чтобы дикарь мог лучше разглядеть рукоять.

— Что, доволен?

Ацурак протянул руку. Фиделиас прищурился.

— Так мы не договаривались.

Взгляд марата вдруг полыхнул яростным огнем.

— Как и о смерти моей чалы. Между твоим и моим народом и так много крови. Теперь ее еще больше. Ты отдашь мне тотем твоего шо-вина. А я выполню свою часть уговора.

Фиделиас нахмурился. Потом небрежным движением снизу вверх кинул кинжал в ножнах марату. Ацурак поймал его не глядя, кивнул, повернулся и зашагал обратно в лес. Спустя несколько мгновений и он, и его птица исчезли в кустах.

С минуту Олдрик смотрел вслед вождю дикарей, потом оглянулся на Фиделиаса.

— Именем фурий, хотелось бы мне знать, понимаешь ли ты, что делаешь?

Фиделиас посмотрел на него, принимая решение к действию, но сдержался, отвернулся и застегнул сумку.

— Ты его слышал. Что-то его напугало. Не отдай я ему кинжал, он бы не остался.

Олдрик нахмурился еще сильнее.

— Это оружие-символ. По нему легко добраться до Аквитейна. Этот тип — вождь. Ему предстоит биться во главе своей орды…

Фиделиас стиснул зубы и заставил себя успокоиться.

— Да, Олдрик, — произнес он терпеливо, словно разговаривал с малолетним. — Это возможно. Да, Олдрик, он будет биться. Поэтому нам нужно как следует, черт подери, постараться, чтобы выступление увенчалось успехом. — Он забросил переметную суму на спину лошади. — Когда мы захватим долину, нам будет все равно, какие игрушки есть у маратов. Все придет в движение, а в большой политике будет не до мелочей вроде этой.

Олдрик схватил Фиделиаса за плечо и резким движением повернул лицом к себе. Взгляд мечника стал холодным, как его оружие.

— А если нет, это улика. Если об этом пронюхает Сенат, они выдвинут против него обвинения. В измене, Фиделиас. В измене.

Бывший курсор опустил взгляд на руку Олдрика. Потом посмотрел тому прямо в лицо. Несколько секунд он молчал, глядя ему в глаза.

— Ты гениальный боец, Олдрик, — произнес он наконец. — Ты можешь убить меня прямо здесь и сейчас, и мы оба понимаем это. Но я слишком давно играю в эти игры. И мы оба знаем, ты не сможешь сделать этого прежде, чем я среагирую. И что мечник из тебя будет хуже, если ты лишишься руки. Или ноги. — Он сделал паузу, дав этим словам отпечататься в сознании, и земля между ними слегка дрогнула, когда Вамма пошевелилась. Фиделиас заговорил чуть тише — таким тоном он обращался, например, к человеку, приказывая тому выкопать себе могилу: — Решай. Танцуй или не мешайся под ногами.

Последовала минута напряженного молчания. Мечник первый отвел взгляд в сторону, приняв свою обычную, чуть расслабленную позу. Он поднял оставленный маратом меч и снова посмотрел в лес, куда ушел Ацурак. Фиделиас негромко вздохнул и подождал, пока биение пульса не замедлится до обычного. Потом повернулся и сел на коня, сложив руки на луке седла, чтобы те не дрожали.

— Это риск, но необходимый. Мы примем меры предосторожности.

Олдрик мрачно кивнул.

— Какие меры?

Фиделиас мотнул подбородком в сторону меча.

— Начнем с тех двоих, которые видели в долине марата. Если меч принадлежал отставному разведчику, тот может догадаться, что происходит.

Одиана подогнала свою лошадь к лошади Олдрика, взяла ее за поводья и повела через поляну к месту, где стоял мечник. Тот вскочил в седло и спрятал меч в переметную суму.

— Ну, найдем мы их. И что?

Фиделиас повернул лошадь и поехал обратно, огибая гору на некотором расстоянии от подножия — в направлении тракта, где у них было больше шансов найти людей, возвращающихся от горы. Да и до ближайшего стедгольда добраться проще.

— Мы выясним, много ли им известно.

— А если им известно слишком много? — допытывалась Одиана.

Фиделиас посмотрел на свои перчатки и стер с правой пятно подсыхающей крови.

— Сделаем так, чтобы они молчали.

ГЛАВА 14

— Вот так все и вышло, — вздохнул Тави. — Только раз и соврал по мелочи, а с этого все началось. Я всего-то хотел пригнать своих овец домой. Доказать дядьке, что я могу справляться без посторонней помощи. Что я могу вести себя по-взрослому, ответственно.

Он содрал с ярко-оранжевого плода кожуру и бросил ее в растущую у бассейна зелень. Судя по понурой физиономии, он пребывал в полном расстройстве.

— Выходит, у тебя вообще нет фурий? — потрясенно переспросила рабыня. — Ни одной?

Тави ссутулился еще сильнее и плотнее запахнул алый гвардейский плащ, словно ткань его могла защитить от безжалостной правды. В голосе его, когда он заговорил, послышалась горечь.

— Ну да. И что? Я и так хороший пастух. Лучший из подпасков во всей долине — с фуриями или без.

— Ох, — спохватилась Амара. — Я не хотела…

— Никто не хочет, — буркнул Тави. — Но все делают. Смотрят на меня как на… как на калеку. Как на хромого, хотя я бегаю не хуже любого другого. Как на слепого, хотя я вижу все. Что бы я ни делал, как бы хорошо ни получалось, все смотрят на меня одинаково. — Он покосился на нее. — Как ты сейчас, — добавил он.

Амара нахмурилась и встала, поправив на коленях драное платье и позаимствованный плащ.

— Извини, Тави, — сказала она. — Я понимаю, это… это необычно. Я никогда раньше не слышала о таких проблемах. Но ты ведь еще совсем молод. Может, ты просто еще не дорос до этого. Сколько тебе сейчас? Двенадцать? Тринадцать?

— Пятнадцать, — буркнул Тави и вздохнул, упершись подбородком в колени.

Амара зажмурилась.

— Ясно… И ты переживаешь из-за службы в легионах?

— Какая там служба, — огрызнулся Тави. — У меня нет фурий. На кой черт я легионам? Я не могу передавать сигналы, как делают это заклинатели воздуха. Не могу строить заграждения, как заклинатели земли, или жечь врага, как заклинатели огня. Не могу исцелять раны, как заклинатели воды. Не могу ковать или отливать меч, как заклинатели металлов. Не могу прятаться или стрелять, как заклинатели дерева. А еще я маленький. Я даже копья не могу удержать, чтобы биться в строю. Так на что я им такой сдался?

— Но уж в храбрости-то тебе не откажешь, Тави. Ты проявил ее вчера вечером.

— Храбрость… — вздохнул Тави. — Насколько я успел понять, все, чего ты добиваешься храбростью, — так это еще большей трепки, чем если бы ты просто убежал.

— Иногда это нужно, — возразила она.

— Получить трепку?

— Не убежать.

Он нахмурился и промолчал. Рабыня тоже помолчала немного, потом подсела к нему, завернувшись в плащ. Они сидели, прислушиваясь к шуму дождя. Когда Амара заговорила снова, слова застали Тави врасплох.

— А что бы ты сделал, будь у тебя выбор?

— Какой? — Тави дернул головой и посмотрел на нее.

— Если бы ты мог поменять что-то в своей жизни? Поехать куда-нибудь, — пояснила Амара. — Как бы ты поступил? Куда бы подался?

— В Академию, — ответил он, не колеблясь. — Поехал бы в Академию. Там не обязательно быть заклинателем. Там достаточно ума, а с этим у меня все в порядке. Я умею читать, и писать, и считать. Меня тетя научила.

Она удивленно подняла брови.

— В Академию?

— Знаешь, там ведь учат не только рыцарей, — сказал Тави. — Там готовят легатов, и архитекторов, и строителей. Советников, музыкантов, художников. Не обязательно ведь быть искусным заклинателем, чтобы проектировать здания или выступать в суде.

Амара кивнула.

— Ну, ты можешь еще стать курсором.

Тави сморщил нос и фыркнул.

— И провести остаток жизни, доставляя почту? Хорошенькая перспектива.

Рабыня кивнула; лицо ее оставалось серьезным.

— Что ж, тоже верно.

Тави сглотнул: горло вдруг перехватило.

— Здесь, в стедгольде, заклинания спасают тебе жизнь. Нет, правда. А в городах это не так уж и важно. Там ты не будешь считаться таким уродом. Там можно самому устроить свою жизнь. Академия — единственное место в Алере, где это можно сделать.

— Похоже, ты немало думал об этом, — негромко заметила Амара.

— Мой дядя был там раз, когда их легион попал на смотр к Первому лорду. Он мне и рассказал. А еще я говорил с солдатами, когда они приезжали к нам из гарнизона. И с торговцами. Прошлой весной дядя пообещал мне, если я докажу, что могу относиться к делу ответственно, он даст мне своих овец. Вот я и рассчитал: если я выращу их как следует и продам через год, да еще отложу деньги, заработанные в легионе, мне должно хватить на один семестр в Академии.

— Один семестр? — переспросила Амара. — А потом что?

Тави пожал плечами.

— Ну не знаю. Попробую придумать что-нибудь, чтобы остаться. Может, удастся найти патрона или… Не знаю. Что-нибудь.

Мгновение она молча смотрела на него.

— Храбрый ты человек, Тави, — сказала она наконец.

— Но не ловкий. Теперь, после всего этого, дядя ни за что не даст мне овец. Если он жив, конечно. — Ком в горле стал еще больше, он низко опустил голову, зажмурился, но предательские слезы все равно катились по щекам.

— Я уверена, с ним все в порядке, — сказала рабыня.

Тави кивнул, но не смог выдавить из себя ни слова. Тревога, которую он все это время пытался отогнать прочь, захлестнула его с головой, и слезы полились из глаз уже без всякого удержу. Дядя Бернард не может умереть. Ну не должен — и все тут. Как может Тави жить с этим?

И как посмотрит в глаза тете?

Тави поднял сжатую в кулак руку и сердито смахнул слезы со щек.

— По крайней мере, ты жив, — утешала его Амара, положив руку ему на плечо. — А это немалое достижение, если учесть, через что ты прошел вчера. Ты выжил.

— Сдается мне, когда я вернусь домой, я еще пожалею об этом, — буркнул Тави. Он выдавил из себя улыбку.

Девушка улыбнулась в ответ.

— Могу я задать тебе один вопрос?

Он пожал плечами.

— Да, пожалуйста.

— Зачем ты поставил под угрозу все, ради чего трудился? Зачем ты согласился помочь этой Беритте, если знал, что из-за этого у тебя могут быть неприятности?

— Да не думал я о неприятностях, — признался Тави. — То есть я думал, что успею и то и другое. Ну, только к вечеру уже до меня дошло, что мне придется выбирать между овцами и этими чертовыми бубенцами, которые я ей обещал.

— А… — не без сомнения в голосе протянула рабыня.

Тави почувствовал, как заливается румянцем, и опустил взгляд.

— Ладно, — вздохнул он. — Она меня поцеловала, и у меня все мозги из головы сразу вытекли.

— Вот теперь верю, — кивнула Амара. Она вытянула ногу и бездумно потрогала поверхность воды кончиками пальцев.

— А ты? — спросил Тави.

Она склонила голову набок.

— О чем это ты?

Он пожал плечами и неуверенно покосился на нее.

— Ну, пока только я рассказывал. Ты про себя ни слова не сказала. Рабы обычно не разгуливают в такой глуши. Вдали от дороги и стедгольдов. Тем более в одиночку. Ну я и подумал… гм… Ты, должно быть, сбежала.

— Да нет, — решительно заявила она. — Просто я заблудилась в грозу. Я торопилась в гарнизон — передать письмо от моего господина.

Тави хмуро уставился на нее.

— Он послал тебя вот так? Женщину? Одну?

— Я не оспариваю его приказания, Тави. Я просто повинуюсь.

Тави нахмурился еще больше, но кивнул.

— Ну… Да ладно. Но если так, может, тебе лучше дальше идти со мной? Поговорить с моим дядей? Уверен, он поможет тебе благополучно добраться до гарнизона. Ну и заодно поешь, оденешься потеплее.

К уголкам глаз рабыни сбежались морщинки.

— Очень вежливый способ, Тави, заманить кого-то под замок.

Он вспыхнул.

— Прости. Тем более ты спасла мне жизнь… и все такое. Но если ты и правда сбежала, а я с этим ничего не смогу поделать, закон может ударить по моему дяде. — Он откинул волосы с глаз. — А я и без того наворотил достаточно.

— Ясно, — кивнула она. — Хорошо, я пойду с тобой.

— Спасибо. — Он покосился на дверь. — Похоже, дождь перестал. Как думаешь, идти уже не опасно?

Рабыня задумчиво нахмурилась и выглянула наружу.

— Сомневаюсь, чтобы ждать дальше было безопаснее. Лучше вернуться к тебе в стедгольд, пока гроза не началась снова.

— А ты полагаешь, она вернется?

Амара с уверенностью кивнула.

— Похоже на то.

— Ладно. Ты как, идти сможешь? — Он покосился на ее ногу: колено вокруг ссадины заметно распухло.

Амара поморщилась.

— Ну, это всего лишь колено. Болит, конечно, но если идти осторожно, терпеть можно.

Тави вздохнул и поднялся на ноги. Все царапины и синяки протестующе взвыли, мускулы тоже отозвались на это движение болью. Ему пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть.

— Вряд ли будет легче.

— Вряд ли, — согласилась Амара и тоже охнула вставая. — Хорошенькая из нас вышла парочка. Ладно, веди.

Тави вышел из мавзолея на холодный северный ветер с гор и лежавшего за ними моря Льдов. Даже в алом плаще, взятом у каменного часового, он с трудом преодолел соблазн вернуться обратно, в теплый уют мавзолея. Замерзшие травинки с хрустом ломались у него под ногами, и их тут же уносил ветер. Сомнений не оставалось: в долину Кальдерона вторглась зима и ждать первого снега осталось совсем недолго.

Он оглянулся на ковылявшую следом за ним рабыню. Лицо Амары хранило отсутствующее выражение, но шагала она решительно, несмотря на хромоту и побелевшие от холода босые ноги. Тави невольно поежился.

— Придется остановиться через некоторое время — надо же тебе согреть ноги. Я могу отдать тебе плащ: если его разорвать, может, ты сумеешь хотя бы замотать их?

— Обмотки промокнут и заледенеют, — возразила она, немного подумав. — Босиком будет теплее. Тут важно не останавливаться. Отогреемся, когда доберемся до стедгольда.

Тави нахмурился, но не потому, что ему не понравился ее ответ, а потому, что мысли ее витали где-то далеко. Он решил не оставлять ее без внимания: обмороженные ноги не шутка, а если она из городских, то может просто не понимать, насколько это опасно здесь, в пограничной глуши. Холод может запросто лишить ее ног, а может, и жизни. Он чуть замедлил шаг и пошел с ней рядом.

Они вышли на тракт и зашагали дальше по брусчатке, однако не прошло и часа, как Тави ощутил содрогание земли — такое слабое, что он на всякий случай пригнулся и приложил ладонь к камню.

— Погоди-ка, — сказал он. — Мне кажется, кто-то идет.

Лицо у Амары сразу застыло, и Тави заметил, как она плотнее запахнулась в плащ, спрятав под ним руки. Взгляд настороженно шарил по сторонам.

— Ты можешь определить, кто это?

Тави прикусил губу.

— Похоже на Брутуса. На фурию моего дяди. Должно быть, это он.

Рабыня помолчала мгновение, прикрыв глаза.

— Да, теперь и я чувствую. Земляная фурия, и она приближается.

Не прошло и минуты, как из-за поворота показался Бернард. Брусчатка перед его ногами колыхалась волной, и земля несла его вперед, как листок по океанской глади. На нем был зимний охотничий наряд — плащ из шкуры танадента, покрытый черными, похожими на шерсть перьями, не позволяющими холоду забраться внутрь даже в самую морозную ночь. В руке он держал самый тяжелый лук с наложенной на тетиву стрелой, а глаза, запавшие сильнее обычного на потемневшем лице, настороженно обшаривали взглядом окрестность.

Стедгольдер приближался к ним со скоростью бегущего человека. Только когда он подошел к двум путникам, земля под его ногами улеглась, и последние несколько шагов он проделал сам.

— Дядя! — крикнул Тави и бросился к мужчине, раскинув руки для объятия. — Благодарение фуриям! Я так боялся за тебя!

Бернард положил руку Тави на плечо, и пареньку показалось, будто дядя немного успокоился. Потом тот мягко, но решительно оттолкнул Тави от себя.

Тави уставился на него, и в животе его неприятно похолодело.

— Дядя? С тобой все в порядке?

— Нет, — негромко буркнул Бернард, не сводя взгляда с лица Тави. — Я был ранен. И еще несколько человек пострадало — все из-за того, что я гонялся с тобой за овцами.

— Но, дядя… — начал было Тави.

Бернард взмахом руки остановил его, и голос его стал жестким, почти сердитым.

— Я знаю, ты не нарочно. Однако из-за твоей оплошности пострадали мои люди. Твоя тетя чуть не умерла. Мы возвращаемся домой.

— Да, сэр, — подавленно пробормотал Тави.

— Мне жаль поступать так, но про тех овец, Тави, можешь забыть. Похоже, кое-каким вещам ты так пока и не научился.

— Но я же… — сделал еще одну попытку Тави.

— Помолчи, — угрожающе рявкнул рослый стедгольдер, и Тави ссутулился, стараясь сдержать слезы. — Все решено. — Бернард отвел наконец взгляд от Тави. — Это еще кто, вороны меня побери?

Тави услышал шелест платья — рабыня присела в почтительном реверансе.

— Меня зовут Амара, сэр. Я спешила из Ривы в гарнизон с посланием от моего господина и заблудилась в грозу. Мальчик нашел меня. Сэр, он спас мне жизнь.

Тави испытал короткий прилив благодарности к рабыне и с надеждой посмотрел на дядю.

— Ты оказалась в лесу в эту грозу? Что ж, судьба милостива к дуракам и детям, — заметил Бернард. Потом хмыкнул и посмотрел на нее внимательнее. — Ты у нас, случайно, не из беглых, нет?

— Нет, сэр.

— Ладно, там видно будет, — буркнул Бернард. — Ступай со мной, красотка. И не вздумай бежать. Я могу стать очень неприятным и раздражительным, если мне еще и тебя придется выслеживать.

— Да, сэр.

Бернард кивнул и снова повернулся к Тави. Голос его стал суровее.

— Как только вернемся домой, парень, марш к себе в комнату и сиди там, пока я не решу, что с тобой делать. Ясно?

Тави потрясенно уставился на дядю. Тот никогда еще не вел себя так. Даже когда он задавал Тави порку, в голосе его не звучало такой ярости. Бернард всегда полностью владел собой. Глядя на него снизу вверх, Тави невольно испытывал трепет перед его фигурой, перед жестким, сердитым блеском в глазах, перед силой его здоровенных лапищ. Он не осмелился говорить, но не прекращал молча молить дядю о прощении, всем своим видом показывая, как раскаивается, как хочет, чтобы все было по-прежнему. Он смутно понимал, что плачет, но теперь ему было все равно.

Лицо Бернарда оставалось жестким, словно высеченное из гранита — и таким же беспощадным.

— Ты понял, парень?

Все надежды, которые еще оставались у Тави, рухнули под этим взглядом, испарились от жара, излучаемого дядиным гневом.

— Понял, сэр, — пролепетал он.

Бернард отвернулся и зашагал по тракту обратно к дому.

— И пошевеливайся, — бросил он, не оборачиваясь. — Я и так слишком много времени потратил на всю эту чепуху.

Тави понуро двинулся за ним. Накануне, поймав пытавшегося удрать на поиски овец Тави, тот и вполовину не был так зол. Что случилось с тех пор? Что могло так разъярить дядю? Ответ пришел почти мгновенно. Кто-то, кто был ему дорог, тоже пострадал из-за этой истории. Его сестра, Исана. Неужели она и правда чуть не умерла? Ох, фурии, неужели все так ужасно?

Только тут до Тави начало доходить, что он лишился чего-то куда более важного, чем овцы или статус опытного подпаска. Он лишился дядиного уважения. Бернард никогда не обращался с ним так, как остальные: он не выказывал к нему жалости из-за отсутствия у него фурий, никогда не презирал его за неопытность. Особенно заметно это стало в последние месяцы. Их отношения превратились в своеобразную дружбу, какой у Тави не было ни с кем другим, в ненавязчивую взаимную привязанность двух почти равных людей. Это не были отношения взрослого и ребенка. Это медленно, исподволь складывалось несколько последних лет — с тех пор, как Тави стал подпаском.

И это ушло. Тави и не задумывался о том, что это у него было, — и оно ушло.

И овцы тоже.

Как и его шансы на будущее, на жизнь где-нибудь вдали от этой долины, от положения лишенного фурий урода, ублюдка, плода случайной связи с солдатом из легиона…

Слезы слепили его; ему удавалось, правда, не всхлипывать громко. Он не видел дяди, хотя услышал его нетерпеливый окрик:

— Тави!

Он не слышал, как Амара тоже двинулась за ними. Он переставлял ноги, и боль в душе терзала его куда сильнее, чем полученные накануне синяки и царапины.

Тави брел, не поднимая глаз. Ему было все равно, куда несут его ноги.

Все равно он не попадет никуда.

ГЛАВА 15

Для Амары дорога в Бернардгольд превратилась в долгое и изощренное упражнение в способности переносить боль. Что бы она там ни говорила Тави утром, колено, разбитое при безумном приземлении в ночную грозу, распухло, болело, как фурии знают что, и почти полностью отказывалось выдерживать ее вес. Да и порез на плече, полученный от Олдрика в лагере мятежников, тоже добавлял острых ощущений. При этом одна боль не заглушала другую; обе лишь складывались в едва переносимую пытку, отнимавшую почти все ее силы и внимание, — и даже так у нее еще оставались силы испытывать боль за ковылявшего перед ней паренька.

Сначала она решила, что его дядька реагировал на происшедшее еще довольно мягко. Многие на его месте начали бы с порки и лишь потом снизошли бы до объяснений, за что, — если вообще снизошли бы. Однако чем дольше они шли, тем яснее становилось ей, как глубоко ранили мальчика дядькины слова… или отсутствие слов. Он привык к мягкому обращению, даже к своего рода уважению. Выказанная стедгольдером холодная отстраненность застала Тави врасплох и причинила ему гораздо больше боли, чем любое другое наказание. К тому же это похоронило его надежды на будущее, на Академию, на жизнь без постоянных напоминаний о его неполноценности. Он снова превратился в беспомощное дитя, подумала она. В угрозу для себя и окружающих.

Как знать, может, здесь — на дальних рубежах королевства и цивилизации, где жизнь или смерть каждый день зависят от борьбы с враждебными фуриями и зверьем, — так оно и есть?

Амара тряхнула головой и снова уставилась на булыжники под ногами. Конечно, она испытывала сострадание к этому мальчику, но не могла позволить, чтобы это отвлекло ее от главной задачи: выяснить, что происходит в долине, и в зависимости от этого предпринять те или иные действия, все, что в ее силах для защиты королевства. Кое-что она уже узнала, и это кое-что нужно собрать воедино и обдумать хорошенько — вот этим ей и стоило бы заняться.

В долину Кальдерона вернулись мараты, чего не случалось почти семнадцать лет. Воин-марат, с которым столкнулись Тави и его дядя, вполне мог оказаться разведчиком надвигающейся орды.

Впрочем, при свете дня эта угроза казалась все менее вероятной. Если они и правда встретились с маратом, почему дядя мальчика не выказывает особого облегчения по поводу того, что его пропавший племянник нашелся? И если уж на то пошло, как это стедгольдер так быстро встал на ноги? Если раны его были такими серьезными, как описал мальчик, столь быстрое исцеление требовало вмешательства исключительно одаренного заклинателя воды, а Амара сомневалась, чтобы такие нашлись вдали от столицы или хотя бы крупного города. Значит, рана не была такой серьезной, как утверждал паренек, — и поэтому вся эта история с маратом может быть сильно им преувеличена.

Зато как выдуманная история вчерашние приключения Тави укладывались в картину гораздо лучше. Страдающий от неполноценности паренек мог сочинить все это, чтобы произвести впечатление более значимой фигуры. Что ж, это вполне логично объясняло все, что он ей наплел.

Амара нахмурилась. Это было куда более понятное объяснение, однако она не могла отрицать и несомненной отваги и изобретательности мальчика. Он не только выжил во вчерашнюю чудовищную грозу, но сумел спасти и ее, причем рискуя жизнью, тогда как мог бы без особого труда спастись, бросив ее на произвол стихий. Подобная отвага, убежденность и самоотверженность как-то неважно сочетались с обманом…

В конце концов Амара решила, что для серьезных выводов у нее слишком мало информации. Ей нужно было бы поговорить еще и с дядей мальчика — но тот, похоже, пребывал не в лучшем расположении духа для беседы. Вороны, ей просто необходимо знать больше… Если мараты и правда готовят нападение, оборона от них потребует всеобщей мобилизации — это в конце-то года. О том, во что это обойдется казне верховного лорда Ривы, да и всего королевства, она боялась и думать. Подобные новости наверняка встретят активное сопротивление, поэтому, если она явится к здешнему графу, имея на руках всего лишь сбивчивый рассказ пастушка, ее будут без конца кормить притчей о мальчишке, то и дело пугавшем всех волками. Ей необходимы показания вызывающего доверие землевладельца, одного из стедгольдеров, — только в таком случае она может надеяться на серьезное отношение к ее словам.

Впрочем, самое большое, на что она может рассчитывать, — это уговорить графа выслать навстречу врагу своих разведчиков. И даже если те сумеют вернуться с такого задания живыми, орда маратов может нагрянуть прямо по их следам. Мараты запросто, одним ударом захватят долину и начнут разорять окружающие Риву земли, а ее верховному лорду, запертому в городских стенах зимними снегами, останется лишь бессильно смотреть на то, как гибнет его провинция.

В идеальном случае — если показания Бернарда подтвердят ее опасения, она может добиться от центральной власти более активных действий гарнизона и посылки в Риву подкрепления. Возможно, даже опережающего удара, который рассеял бы волну наступающей орды прежде, чем та обрушится на берега королевства.

С другой стороны, если вторжение так и не состоится, если действия агента Короны впустую поднимут местные легионы и опустошат казну провинции, это вызовет резко отрицательную реакцию остальных верховных лордов и Сената. Репутация Гая может не перенести и нынешних нападок, и новое возмущение и без того беспокойных верховных лордов может иметь поистине трагические результаты.

Амара задумалась. Гай назначил ее представителем его интересов в долине. Конечно, он будет нести моральную и этическую ответственность за ее действия, и все же верховные лорды запросто могут потребовать покарать ее за злоупотребление полномочиями — и Гаю придется пойти на это. Тюрьма, ослепление, распятие — это еще самый мягкий приговор, который она могла ожидать от этого суда.

Репутация Короны, вероятная безопасность королевства и ее собственная жизнь зависели теперь от ее решений. И принимать их ей лучше как можно осторожнее.

Ей отчаянно не хватало информации.

Они добрались до Бернардгольда вскоре после того, как солнце миновало верхнюю точку небосклона.

Первое, что поразило Амару, — это основательность, с которой все здесь было выстроено. Она сама родилась и выросла в стедгольде, поэтому знала, какой должна быть крепкая усадьба, тем более в неспокойных местах. Стены центральных построек стедгольда превосходили высотой иные военные укрепления: почти в два человеческих роста, старательно выращенные из серого каменного массива каким-то искусным заклинателем земли. Ворота из окованного железом дубового бруса были чуть приоткрыты, и у входа стоял, вглядываясь в окрестности, коренастый селянин с древним мечом в руках.

Остальные постройки находились недалеко от стен: одноэтажные здания, в число которых входили, судя по всему, кузница, крытый загон для гаргантов, хлев, объединенный с конюшней, и еще несколько помещений для скота и домашней птицы. Амбар с кладовыми, как она знала, должны находиться в укрепленной части усадьбы, где-то рядом с кухней и жилыми помещениями, а также несколькими загонами поменьше, обыкновенно используемыми только в критических ситуациях. Пара гаргантов в упряжи стояла под навесом и терпеливо ждала, пока высокий, симпатичный черноволосый юноша с обветренными щеками уложит несколько мотков тяжелого каната в мешок и приторочит его к упряжи.

— Фредерик! — окликнул его Бернард, когда они подошли ближе. — Куда это ты собрался?

Юноша — уже не мальчик, но и недостаточно взрослый, чтобы вступить в легионы, подергал себя за чуб и поклонился стедгольдеру.

— Вот, гоню их на южное поле, чтобы выдернуть тот большой камень, сэр.

— Справишься с тамошней фурией?

— Вдвоем с Тампером справимся как-нибудь. — Паренек перевел взгляд на спутников Бернарда. — Привет, Тави. Рад, что ты вернулся целым.

Амара покосилась на подпаска, но Тави почти не поднял головы, вяло махнув рукой в ответ.

— Надвигается новая гроза, — буркнул Бернард. — Я хочу, чтобы вы вернулись через два часа, не позже, Фред, — выдернете вы этот камень или нет. Мне не нужны новые пострадавшие.