– Не будь таким противным. Тебе это совсем не идет, мой мальчик…

Савидж собрался с мыслями, стараясь изо всех сил не дать волю эмоциям и объективно оценить все события с того момента, как они с Рейчел покинули дом Акиры: погоню в Храме Мэйдзи, отсидку в парке, стрельбу на улице.

— Но мы не знаем, кто находился в фургоне — люди Хэйли или, наоборот, люди Хэйли по нему стреляли? — выпалила Рейчел и сразу же сникла, но йотом снова продолжала: — Возникают новые вопросы. А ответов так и нет.

Если тетя видела племенника насквозь, так и Пушкин изучил тетю. Начала заговаривать зубы рулеткой, значит, держит про запас кое-что еще. Так и случилось. Немного поругав погоду, нравы и манеры городовых, тетушка заявила, что у нее есть маленькая просьба, от которой нельзя отказаться. Понимая, что соглашаться не стоит ни в коем случае, Пушкин дал слово выполнить все, что от него попросят.

— Может быть, именно эта цель и преследуется, — возразил Акира. — Сбить нас с толку. Вывести из равновесия.

Оказалось, что тетушка хотела не так чтобы многого. В Москве проездом находится дочь ее старого приятеля Тимашева. Барышня была отправлена за границу, то ли на учебу, то ли с глаз подальше, и пробыла там под надзором родного брата Тимашева три года. Пока ее дядя внезапно не скончался. Мадемуазель Тимашевой было приказано вернуться под опеку отца. Имение его расположено под Москвой в ста верстах, так что барышне было позволено заехать на праздники в Златоглавую. Тем более у нее здесь проживают родственники. Ну и давняя знакомая Тимашева госпожа Львова, что считалось почти родством.

– Она милая, славная, хорошо воспитанная, образованная барышня, – сказала тетушка наигранно равнодушным тоном. – И такая красавица, что глаз не отвести. Кстати, Андрей Алексеевич Тимашев дает за ней очень даже приличное приданое. Ну и имение, конечно…

— Да это гонки с препятствиями или игра в «скэвинджер хант»,[22] — вспылил Савидж.

Все было ясно. Тетушка отправилась по скользкой дорожке сватовства. Не спасли ни ребусы, ни математические задачи. Как видно, все московские тетушки, даже лучшие из них, подобным заканчивают…

Акира не понял.

– Неужели барышня одна приехала? – спросил Пушкин, не выдавая, что раскрыл коварный план дорогой родственницы.

— Так Грэм воспринимал жизнь. И такой подход вполне уместен к нашей нынешней ситуации. Когда мы заняты поисками чего-то, мы стараемся ускользнуть от тех, кто пытается нам помешать.

– Конечно нет, как можно! С Настасьей ее товарка или компаньонка – в общем, горничная и гувернантка в одном, девушка Прасковья. Они вместе были за границей, вместе в Москве.

– Что от меня требуется? – сухо спросил Пушкин.

— Но мы не знаем кто, с кем и где? — сказал Акира. И повторил слово, уже сказанное им однажды сегодня. Безумие.

– Совсем малость, мой дружочек: нанеси визит вежливости.

— Может быть, я смогу вам помочь, — подал голос Таро. — В деле с Кунио Сираи.

– Это всё?

Савиджу потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что именно сказал Таро. Чувствуя, как стеснилась у него грудь, он с удивлением уставился на обманчиво хрупкого старика.

– Какой ты противный стал у себя в полиции, честное слово! Нет, не всё! А покажи Настасье нашу Москву-красавицу, памятники и соборы, погуляй с ней по Тверской и Кузнецкому, покатай на санях. Ну и все такое…

— Но, как мне кажется, — продолжал он, обращаясь к Савиджу, — вы нуждаетесь в некоторых гарантиях. Я никогда не слышал имени, под которым он был известен вам… в Америке. Или вам так казалось. Если не ошибаюсь, вы называете это jamais vu.

– К цыганам в «Яр»[17] отвести? – спросил племянник, за что схлопотал другой шлепок.

– Ты дал слово быть хорошим мальчиком!

Савидж нахмурился и весь напрягся.

Такого слова Пушкин, по-честному, не давал. Но деваться было некуда. Он обещал, что на днях, когда появится свободная минутка среди вороха срочных дел, заедет в гостиницу «Лоскутную», где остановилась барышня Тимашева. Этого тетушке было мало: она потребовала, чтобы «мальчик» нанес визит непременно сегодня. И чтобы не был таким мрачным субъектом. Барышни от этого чахнут, как цветы.

— Не стоит волноваться. Мой отличный ученик, — он кивнул в сторону Акиры, — чуть раньше рассказал мне о тех невероятных событиях, которые произошли с вами в несуществующем «Горном Приюте». Вы видели мертвыми друг друга. Видели, как некоего Муто Камити, которого, как выяснилось, в действительности зовут Кунио Сираи, перерубили мечом пополам. Но ничего этого на самом деле не происходило. Jamais vu. Правильно. Описание не хуже любого другого. Я буддист. Я верю в то, что мир — это иллюзия. Но я также верю в то, что землетрясения, цунами и извержения вулканов — реальность. Так что я вынужден поневоле держаться на грани иллюзорного и действительного, реального. Кунио Сираи — вполне реален. Но я никогда не поручал своему ученику сопровождать его в Америку. Я никогда с ним не встречался. Никогда не имел с ним дела через посредников. Прошу поверить мне на слово.

– И пожалуйста, не закрывай рулетку, – сказала она, провожая племянника и подставляя ему щеку для поцелуя. – Там все пристойно, как мне донесли. Я только собралась посетить ее, вспомнить молодость. Ты знаешь, я ведь играла…

Пушкин семейные предания помнил. Он обещал не трогать гнездо азарта, пока дражайшая родственница не просадит там столько денег, сколько сочтет нужным.

Савидж прищурился, почувствовав, как уходит напряжение, и кивнул. В голове у него все перепуталось, он мысленно повторил про себя любимое изречение Рейчел: «Авраам верил…»

3

Арбатская часть Москвы походила на провинциальный городок. Тихие улочки с одноэтажными домами, окруженные садиками, дремали под неторопливое течение времени. Большая Молчановка мало чем отличалась от соседней Малой Молчановки, Борисоглебского или Кречетникова переулков. Неширокая, чтобы разъехаться двум телегам, уютная, застроенная небольшими особнячками и укутанная снегом. Выпавший покров дворники расчистили с проезжей части, навалив снежные буруны на тротуары и прокопав среди них узкие тропинки, чтобы господа пешеходы не проваливались по пояс. В утренний час Большая Молчановка степенно дремала. Лишь над трубами вились дымки растопленных печей.

— Прекрасно, — одобрительно кивнул Таро и повернулся к Акире. — За последние шесть месяцев, пока тебя не было, здесь произошло множество разных событий. Здесь, я имею в виду — в Японии. Или, по крайней мере, в невидимом мире Японии… — Глаза старика с расширившимися зрачками теперь были устремлены куда-то вдаль. — Некая тайная организация исподволь стала набирать силу. Это началось, разумеется, не полгода назад, а раньше. В январе тысяча девятьсот восемьдесят девятого, когда во время похорон нашего высокочтимого императора Хирохито погребальный обряд был совершен в соответствии с запрещенными синтоистскими обычаями.

На побелевшей улице черная фигура была хорошо заметна. На голове прохожего красовалась фуражка с кокардой почтового ведомства, через плечо форменной тужурки перекинут ремень кожаной сумки. Действительно, это был не кто иной, как служащий почтово-телеграфной конторы № 12, что на Арбатской улице в доме Бизыкина, известный всей округе почтальон Глинкин.

Савидж с Рейчел переглянулись, припомнив разговор на Гиндзе.

Известен он был тем, что всегда ходил по намеченному маршруту, никогда с него не сворачивая. По адресам можно было пройти десятком разных путей. Но Глинкин никогда не менял избранного. В каждый дом приходил он с такой строгой последовательностью, что в заведенный час раздавался стук или звонок в дверь. Наверняка в каком-то доме кухарка проверяла по его появлению часы. Что удивительно, Глинкин не только вручал письма и бандероли, но и упрямо сообщал: «Сегодня для вас писем нет-с!» Причем каждый день. Жители настолько привыкли к почтальону, что прощали ему такое откровенное чудачество. Как видно, в прошлой жизни Глинкин был англичанином-педантом и захватил в новую нажитые привычки.

Этим утром Глинкин немного запаздывал. Причиной тому были сугробы, которые тормозили движение, а проходы в них попадались редко. К тому же вчера, в новогодний праздник, писем он не разносил. Глинкин так торопился, что, одолевая замерзший сугроб, поскользнулся и больно шмякнулся спиной. Пожелав дворникам благополучия, какого им желает каждую зиму всякий прохожий, Глинкин двинулся по адресам, раздавая корреспонденцию или произнося коронную фразу.

Внезапно взгляд Таро просветлел и переместился с далекого воображаемого предмета на них и, словно лазер, стал просвечивать Савиджа.

Добравшись почти вовремя до двухэтажного особняка в старомосковском стиле с большими окнами, наподобие миниатюрного дворца, Глинкин позвонил. Ему открыла барышня в черном платье и белом переднике. Почтальон пожелал счастливого Нового года и сообщил, что писем нет. Впрочем, как всегда. Он знал, что в особнячке живет такая пожилая дама, что писать ей уже некому, и все равно держался своего порядка. Горничная сдержанно кивнула и закрыла дверь. Глинкин полагал, что заслужил хотя бы двадцать копеек в качестве новогоднего подарочка. Сегодня во всех домах его не отпускали без небольшого вознаграждения. Только в этом пожадничали. Он не обиделся. Глинкин рассчитывал получить с лихвой по следующему адресу.

— Религия и политика. Послевоенная конституция разделила их, настаивая на том, чтобы никогда больше Божья воля не определяла деятельность японского правительства. Но конституция, навязанная иностранцами-победителями, не в силах отменить традиции или подавить дух нации. Японцы бережно хранили национальные традиции и следовали им в повседневной жизни. И в этом большая заслуга подлинных патриотов, таких, как Кунио Сираи. Его предки жили в эпоху расцвета японской культуры, в шестнадцатом веке. Богатый, целеустремленный, ненавидящий коррумпированное чиновничество, он мечтает о возрождении старых традиций. У него есть сторонники. И весьма могущественные. Они верят в богов. Верят в то, что Япония — земля богов, а каждый японец — потомок богов. Верят в Аматэрасу.

Найдя щель в сугробах, он перешел на другую сторону Большой Молчановки, где располагался одноэтажный особняк в шесть окон с эркером. Глинкин вошел в ворота, которые давно не закрывались по причине проржавевших петель, свернул налево к крыльцу, оправил тужурку и выровнял фуражку. Чтобы быть молодцом.

В доме этом проживал его самый драгоценный, можно так сказать, адресат. А вернее, адресатка. Пожилая дама вела обширную переписку. Почти каждый день Глинкин приносил одно, а то три письма. Она тоже частенько отправлял письма. При этом за каждое платила по двадцать, а то и сорок копеек Глинкину, чтобы самой не ходить в почтовую контору. То есть почтальону доставалось от 10 до 20 копеек с конверта. В каждом доме так бы платили, не служба была бы – сказка[18]. А еще на праздники Глинкина ожидал подарочек. На Рождество ему вручили целых пять рублей. Сейчас он рассчитывал на рубль, а то и три.

Глава 12

Это имя казалось Савиджу знакомым. Он напряг память, пытаясь вспомнить, где слышал его раньше. Ну конечно же, его упоминал Акира по пути в аэропорт Даллеса, когда объяснял Савиджу и Рейчел, как принято поступать в той или иной ситуации в Японии.

Глинкин дернул веревку старомодного звонка. За дверью послышалась хриплое звяканье. Он знал, что дама не держит постоянную прислугу, носит продукты и готовит приходящая кухарка, за бельем заходит прачка. Надо немного обождать, чтобы дама успела к двери. Глинкин обождал, топчась на крыльце. За дверью было тихо. Открывать не торопились. А время-то совсем уходит. Пора ему двигаться дальше. Ничего не оставалось, как позвонить еще.

— Аматэрасу, — оживился Савидж. — Точно, Богиня Солнца. Прародительница императоров. Великая и единственная мать японцев.

Таро благосклонно кивнул, он явно не ожидал, что Савиджу о чем-то говорит имя японской богини.

Подождав, сколько хватило терпения, Глинкин дернул подряд три раза. Тут уж любой услышит, даже с кухни. Дама не открывала. Почтальон прямо-таки не знал, что делать. По своим правилам ему следовало быть уже в соседнем доме. Но не вручить письма и, самое главное, упустить мзду – как же такое возможно!

— Лишь очень немногие иностранцы так глубоко знают нашу культуру. Позволь выразить тебе восхищение.

Разрываясь между долгом и жадностью, Глинкин крепко приложил кулаком в дверь и чуть не оборвал звонку хвост. От такого грохота хозяйка, если вздремнула, должна была непременно подскочить. Ничего не произошло. Совсем отчаявшись, Глинкин сбежал с крыльца, выскочил на улицу и приник к средним окнам. Со стороны гостиной шторы были прикрыты, оставляя узкую выемку. Разобрать что-то в полутьме было трудно. Ему показалось, что за столом виднеется силуэт хозяйки. Глинкин так старательно постучал в стекло, что задребезжали рамы.

— Все комплименты по праву принадлежат Акире. Он такой же превосходный учитель, как и ученик… Аматэрасу? И что же с ней связано?

– Чего тарабанишь, Павлуша? – раздалось у него за спиной.

Старик заговорил с явным почтением:

Глинкин обернулся. Дворник Прокопий, укутанный в серый фартук, для верности опирался на лопату, но шапку приветственно сдвинул набок.

– Анна Васильевна уехала?

— Она символизирует величие Японии, былые чистоту и достоинство нашей нации, до того, как они были опорочены. Кунио Сираи использует имя богини как символ святости своего дела и как источник вдохновения. Официально его организация называется «Партией борьбы за возрождение древних традиций». Но между собой члены его партии называют себя «Приверженцы Аматэрасу».

Дворник изобразил глубочайшее сомнение.

– Куда ей ехать? Некуда ей ехать… Как известно, в доме своем прибывают…

Савидж резко выпрямился.

– Чего же не открывают…

— О чем мы говорим? Об империализме? Неужели Сираи пытается воскресить события тридцатых годов? Использовать религиозный патриотизм с фанатизмом для оправдания попыток установить господство в Тихоокеанском Регионе.

Прокопий перехватил черенок лопаты.

— Нет, — прервал его Таро. — Совсем наоборот. Он хочет закрыть Японию для всего остального мира.

– Эх ты, Павлуша, душа почтовая, ничего не могёте, сейчас я тебе покажу, как надо… – Дворник нетвердым шагом двинулся к воротам, справляясь с качанием земли. Глинкин последовал за ним.

Это заявление показалось Савиджу настолько невероятным, что он подался всем корпусом вперед и, стараясь говорить как можно более спокойным тоном, продолжал:

Кое-как, чуть не рухнув лицом в ступеньки, Прокопий забрался на крыльцо, приник плечом к двери и принялся тыкать в нее черенком лопаты.

— Но это же противоречит всему, что…

– Анн Сильна… Почтение мое! Отопрись! – кричал дворник, громко, но уважительно. Презенты на праздники не обходили его стороной.

— После окончания американской оккупации Япония совершила гигантский скачок в своем развитии, — продолжал Таро, сопровождая свои слова энергичным жестом. — Свершилось экономическое чудо. Япония стала могущественной финансовой державой. То, чего ей не удалось добиться с помощью военной силы в тридцатых и сороковых, свершилось в семидесятых и восьмидесятых. Она установила экономическое господство над другими странами. В тысяча девятьсот сорок первом мы бомбили Гавайи, но не смогли их захватить. Теперь же мы их покупаем. Точно так же, как и другие весьма значительные куски собственно американской территории и других стран. Но за это мы платим очень дорогую цену, выражающуюся не только в деньгах, — мы платим все возрастающим разрушением нашей культуры.

Наблюдать за бесполезным зрелищем Глинкин больше не желал. Он прикрикнул, чтоб дворник перестал ломать дверь. Держась за поручни, Прокопий кое-как сполз с крыльца.

— Я все еще не… — Савидж стиснул руками колени и в полном отчаянии проговорил: — Чего же добивается Сираи?

– Нету… ее… стало быть… в доме… – сообщил он. – Давай мне письма, Павлуша, как придет, ей передам…

— Я упомянул, что его родословная восходит к шестнадцатому веку, ко времени установления сёгуната Токугавы. Может быть, Акира объяснял вам, что тогда произошло? — спросил Таро.

На такие глупости Глинки не желал тратить время.

— Всего лишь в нескольких словах. Предстояло усвоить слишком много, а времени было слишком мало… Расскажите лучше вы.

– Беги в участок, – почти приказал он.

— Надеюсь, ты понимаешь значимость истории.

Дворник искренне не понял, к чему такие сложности.

— Я понимаю, что на ошибках прошлого можно многому научиться, если вы это имеете в виду, — ответил Савидж.

– Наверняка что-то случилось… Она должна быть дома, – сказал Глинкин.

— Не только на ошибках, но и на успехах. — Таро расправил плечи. Несмотря на хрупкость тела, казалось, он стал солиднее. Глаза его снова устремились вдаль, словно пытаясь разглядеть нечто, скрывающееся там. — История… В средние века наша страна не раз подвергалась нашествию иноземных захватчиков. Их культура оказала определенное влияние на нас. Китайцы, корейцы, португальцы, англичане, испанцы, голландцы. Честно говоря, культура всех этих стран была не так уж плоха и не оказывала на нас дурного влияния. Китайцы принесли с собой буддизм и конфуцианство, а также систему письменности и принципы правления. Негативным я считаю влияние португальцев, познакомивших нас с огнестрельным оружием, очень быстро распространившимся в Японии и практически разрушившим бусидо — древний и благородный путь воина с мечом. Испанцы принесли с собой христианство, которое, по их мнению, должно было заменить нашу религию и таким образом лишить японцев права называть себя потомками Аматэрасу.

– Нет уж, фигушки-дулюшки… В участок ни ногой… Сам иди, коли так надо, – ответил Прокопий, скрывая, что у него с приставом накопились неразрешимые противоречия. Противоречия возвышались неубранными сугробами по всей улице. Да и земля сегодня слишком шаткая.

В шестнадцатом веке Токугава Иэясу[23] одержал победу над многочисленными военными правителями и властителем страны. Он и его потомки вернули Японию японцам. Одних за другими он изгонял иностранцев: англичан, испанцев, португальцев — всех. Единственным исключением стала небольшая почтовая голландская станция на одном из юго-восточных островов возле Нагасаки. Христианство было уничтожено. Японцам запрещено было путешествовать в другие страны. Корабли, на которых можно было бы достигнуть азиатского побережья, — разрушены. Разрешалось строить лишь небольшие рыбацкие лодки, которые поневоле вынуждали рыбаков жаться к японским берегам. А последствия? — Таро улыбнулся. — Больше чем на двести лет Японии оказалась отрезанной от остального мира. В стране воцарился продолжительный мир, мы пережили величайший расцвет японской культуры. Наступил истинный рай.

Прокопий уперся окончательно. Выбор у почтальона был небольшой: или держаться сильно нарушенного порядка, или самому побежать в участок. Хотя у Глинкина не было таких неразрешимых противоречий с приставом, как у дворника, да и городовых знал лично, но лишний раз посещать Арбатский полицейский дом ему не хотелось. Место такое, что лучше обходить стороной.

И тут лицо старика вновь помрачнело.

Глинкин достал дешевые карманные часы, подарок Анны Васильевны на его юбилей. График доставки окончательно сорван. Ну что теперь делать?

4

— Но все это закончилось в тысяча восемьсот пятьдесят третьем, когда один из твоих соотечественников, коммодор Перри[24] привел эскадру американских военных кораблей в залив Иокогамы. По их унылому, мрачному виду эти корабли окрестили «черными кораблями Перри». Он потребовал, чтобы Япония открыла свои порты для международной торговли. Вскоре сёгунат пал. Император, формально содержавшийся в изоляции в Киото, был переведен в Эдо, позже переименованный в Токио, и вскоре стал пешкой в руках рвущихся к власти политиков. Этот период истории назвали Реставрацией Мэйдзи. Я почитаю императора, но в период Реставрации тлетворное влияние иностранцев стало возрастать… шириться… а наше положение — ухудшаться.

С точки зрения чиновника, Пушкин вел себя возмутительно. В такой час быть не на службе? Да кто может себе подобное позволить? Пушкин мог. Не из дерзости или высокомерия. А из точного, математического расчета.

Таро замолчал, наблюдая за произведенным его словами эффектом.

Как-то ради чистого научного интереса он собрал в таблицу время происшествий, которые требовали вызова сыскной полиции, то есть те, которые участковый пристав не мог (или не хотел) расследовать сам. Открылась забавная история: преступления укладывались примерно в три временных интервала – утренний, послеобеденный и ночной. Конечно, были отклонения, но допустимые расчетом.

Рейчел не удержалась:

— Значит, Кунио Сираи хочет вернуть Японию в карантин, установленный когда-то Токугавой?

Статистическое наблюдение было столь ярким, что наводило на размышления: видимо, существуют неизвестные ритмы человеческого поведения, которые управляют совершением преступлений. То ли в определенные часы человек более склонен к злодейству и нарушению закона, то ли мы мало что понимаем в окружающем мире.

— Его намерения понять легко, — ответил Таро. — Мы больше не подчиняемся древним законам. Наша молодежь не уважает старших и пренебрежительно относится к традициям. Мы живем среди сплошной мерзости. Западная одежда. Западная музыка. Западная еда. Гамбургеры. Жареные цыплята. Тяжелый рок. — Таро скривил губы, выражая крайнюю степень отвращения. — К несчастью, Япония, словно губка, готова впитывать в себя все самое отвратительное, что есть в культуре других народов, и вскоре деньги станут единственным нашим божеством.

— Похоже, вы согласны с Сираи, — заметил Савидж.

Таблицы свои Пушкин показал Эфенбаху, предлагая простую мысль: зачем приходить на службу, когда ничего не происходит, не лучше ли чиновникам быть на месте тогда, когда с большей вероятностью можно ожидать вызова. Эфенбах не стал вникать в математические выкладки, потребовал не «мусорить» голову ему, а особенно чиновникам, всякой ерундой и являться в положенный срок. Пушкин согласился, но поступал по-своему. Ближайший «интервал преступлений», как он его назвал, должен был начаться примерно через час. Пушкину оставалось около получаса. Чтобы окончательно не злить Эфенбаха поздним приходом. Появилась мысль, которая требовала немедленного исполнения.

— Я согласен с его мотивами, но не одобряю методов. Это здание и четыре года изоляции от внешнего мира, через которые должны пройти все мои ученики, — моя модель Токугавского карантина. Я презираю все, что вижу за пределами этих стен.

Вместо того чтобы свернуть в Малый Гнездниковский, Пушкин прошел мимо и вышел в Леонтьевский переулок. Почти сразу он нашел багетную и картинную мастерскую Абрамовского, занимавшую часть первого этажа в доме Шкотта. Его встретил приказчик. Пушкин спросил, можно ли заказать небольшие рамки. Приказчик сообщил, что по капризу заказчика они делали рамы для домика кукол. Оставалось только выяснить, какого именно размера гос-подину нужны рамки.

— Вы солидарны с Сираи?

Таро прищурился.

Пушкин вынул блокнот с черной матовой обложкой, который всегда держал при себе. Сняв резинку, державшую блокнот в строгости, он показал карандашный рисунок женской головки. Приказчик взглянул и, как опытный торговец, выразил восхищение рисунку. Действительно, эскиз был неплох. Быть может, с точки зрения настоящих художников, немного простоват, но для сыска, как словесный портрет, исполнен точно. Нарисованную барышню можно узнать, если встретить ненароком. Пушкин не стал благодарить за комплимент, чтобы с него не запросили лишнего, и сообщал, что ему понадобится пять, нет, четыре рамки.

— Как самурай, защитник, я обязан быть объективным. Я следую за событиями и фиксирую их. Но отнюдь не творю. Моя цель — держаться в стороне от всего наносного и служить моим хозяевам, сохраняя собственное «я» и никого не осуждая. Токугавский сёгунат устанавливал именно такие взаимоотношения нанимаемого и нанимателя. Но я не надеюсь, что Сираи преуспеет в своих начинаниях. Судя по всему, нет. Ход истории не повернуть вспять, движение может продолжаться только вперед. Сираи может использовать свое богатство, влияние и власть на то, чтобы подкупать или иным путем принуждать к нужным ему действиям сотни людей, организовывать бесконечные демонстрации. Но по телевидению я вижу лица и глаза демонстрантов. Они вовсе не привержены славе прошлых лет. Ими движет ненависть к нынешним чужакам. Ими движет гордость. Долго копившаяся ярость. Потому что Америка выиграла войну на Тихом океане. Потому что на наши города обрушились атомные бомбы.

Приказчик спросил, в каком стиле господин желает получить работу: ампир, барокко, официальном, купечес-ком, русском резном, в золоте, в патине, в серебре – багет имелся на любой вкус. Вопрос оказался затруднительным: Пушкин не умел выбирать багет. Он попросил что-нибудь сдержанное и скромное. Приказчик прекрасно понял вкус заказчика и показал образец. Образец был одобрен. Перекинув костяшки на счетах, приказчик назвал, с учетом уступки первому клиенту в году и глубокого уважения, двенадцать рублей за все. Пушкин знал, что его надувают бессовестно и беспощадно. Но торговаться с приказчиком было тоскливо. Он заплатил шесть рублей задатка, почти все, что было в кошельке, и просил изготовить как можно быстрее. Ему было обещано, что мастерская расстарается в два дня. Куда доставить заказ? Проще всего было бы назвать полицейский дом. Но Пушкину не хотелось, чтобы чиновники совали нос, а они сунут, без сомнений, что это за картины ему доставлены. Он сказал, что изволит зайти сам, и попросил нож, чтобы удалить листы из блокнота. Приказчик достал из-под прилавка резак для бумаги с тонким лезвием. Недрогнувшей рукой Пушкин отделил от блокнота четыре страницы. Приказчик принял рисунки и смотрел на них с искренним интересом.

Потрясенный словами Таро, Савидж со страхом наблюдал за великой печалью, затопившей глаза Акиры. С глубочайшим состраданием Савидж вспомнил, что все близкие отца Акиры — жена, родители, братья и сестры — погибли от взрыва атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. А вторая жена отца Акиры — его мать — стала жертвой радиации и погибла от рака.

– Какие прелестные барышни, – сказал он, одобрительно кивая. – Чувствуется порода и воспитание… Ваши родственницы?

Резкий голос Таро зазвучал снова:

– Кузины, – ответил Пушкин, чтобы не вдаваться в подробности. Как бы удивился приказчик, если бы узнал, кто на самом деле эти милые создания. Вернее, создание.

— Не ошибитесь. С кем бы из японцев вы не говорили, какими бы покладистыми и вежливыми они вам не казались, все помнят бомбы, прозванные «Толстяк» и «Парнишка». И эта долго сдерживаемая ярость и является той силой, на которую опирается Сираи. Он мечтает о возвращении ослепительного, сияющего прошлого. А они — господства над миром.

Он терпеливо выслушал еще комплименты рисункам, напомнил приказчику обязательно сделать за два дня и вышел на улицу. Вот теперь пора появиться на службе.

— Этого не произойдет, — сказал Савидж сухим тоном.

Пушкин шел, глядя под ноги. Что было не только следствием задумчивости, но и нежеланием проделать кульбит на льду. Снег на тротуарах смерзся в скользкую корку, а дворникам не до ведер с песком на Святки. Около самого полицейского дома перед ним что-то мелькнуло. Пушкин поднял взгляд, но рядом никого не было. Лишь позади торопливо удалялась женская фигура. Что-то в ней показалось знакомым. Наверняка показалось. Пушкин дал себе слово не путаться бесполезными фантазиями и заняться наконец службой. Хоть и опостылевшей. У входной двери он ощутил в кармане пальто нечто постороннее. Засунув руку, обнаружил продолговатый сверток яркой бумаги, перетянутый накрест бантиком.

— В данных обстоятельствах — нет. Жажда наживы возрастает, и если Сираи просчитается, все те тысячи людей, на которых он сейчас опирается, могут выйти из-под его контроля. Земля, собственность, деньги. Вот, чего они хотят. Не мира и спокойствия. Не гармонии. Сираи был прав, протестуя против американского присутствия в Японии. Всех вон! Всех вас — вон! Вон! Но в вакууме, который образуется, если вас не будет, могущество Аматэрасу станет не благом, а проклятьем.

– Тетя! – сказал себе Пушкин. Обожаемая родственница любила такие милые розыгрыши: подарить книгу, а главный подарок тихо сунуть в карман. Пушкин вернул его обратно. Наверняка милая безделушка.

Савидж почувствовал, как занемели у него мышцы. Сидя на подушках у низенького столика, он попытался откинуться назад, чтобы ослабить напряжение в теле.

5

— Откуда это вам известно? — Его напряженный голос скорее напоминал шепот.

В большом кабинете обер-полицмейстера было не протолкнуться. Для чего понадобился такой большой сбор, оставалось загадкой. Немного тревожной. Эфенбаху, как невольно опоздавшему, нашлось место у стены. Что было не так уж и плохо. Неизвестно, в каком расположении духа пребывает начальник московской полиции. При любой неизвестности разумнее держаться от него подальше. Михаил Аркадьевич старательно загородился спинами присутствующих.

— Я отошел от них. Но множество моих бывших учеников продолжают контактировать с Сираи. У них имеются надежные источники информации. Кунио Сираи… мотивами его действий я восхищаюсь. Но у него такой потенциал, который может причинить нашей стране неисчислимые беды. Агрессия, а не консолидация. Я же хочу одного — мира. Но если Сираи будет продолжать свои агрессивные действия, если отыщет способ привлечь на свою сторону еще больше фанатичных приверженцев…

Воля обер-полицмейстера пригнала приставов всех участков. От сапог и кожаных ремней, собранных в таком изобилии, воздух приобрел излишнюю крепость. Витавший дух во многом укреплялся последствиями праздников, каким каждый пристав был не чужд. По чести, дышать было невозможно. Открыть задраенное на зиму окно никто бы не решился.

Савидж повернулся к Акире.

Хозяин кабинета полковник Власовский вошел решительным шагом. При его появлении приставы встали, как один, по стойке смирно. Отчего произошло еще большее возмущение воздуха. Даже привыкший к запахам казармы обер-полицмейстер не смог вдохнуть сразу, так мощно разлился полицейский аромат. Он решительно махнул, чтоб приставы садились. После грохота стульев и сабельных ножен воцарилась тишина, какая подобает значительному моменту.

— Не связано ли происходившее… или не происходившее… в «Мэдфорд-Гэпском Горном Приюте»… с тем, о чем мы сейчас говорим?

Акира поднял на него свои изумительно печальные глаза.

– Други мои, товарищи служивые! – начал Власовский с военно-драматической интонацией.

Этого Эфенбаху было достаточно, чтобы сделать вывод: ничего хорошего ожидать не следует. Обер-полицмейстера наверняка потянуло на спасение Москвы железным кулаком, что случалось довольно регулярно. Тогда вся полиция вставала на уши, искореняя пороки, такие как леность дворников и грязь тротуаров, жадность извозчиков и обман пассажиров, пьяные на улицах, продажа трактирщиками бражки из-под полы и тому подобное. Пороки искоренялись довольно-таки успешно. После чего, когда волна сходила, возвращались обратно. Но обер-полицмейстер считал, что в который раз очистил город. В войнах с пороками сыскной полиции тоже доставалась своя горькая доля.

— Таро-сэнсэй решился на уединение. В доме моего отца, когда удается, я наслаждаюсь миром прошлых лет, хотя такое случается не часто. Как бы мне хотелось, чтобы это произошло сейчас. Потому что после всего происшедшего я больше не верю в защиту других людей. Я должен защищать самого себя. Отступиться. Как это сделал Таро-сэнсэй. Как Токугавский сёгунат.

– Это что же творится в Москве, нашей белокаменной матушке? – продолжал Власовский. Эфенбах невольно приготовился. – До чего докатились? Какие пороки расцвели буйным цветом и поглотили все под собою? Что слышим мы отовсюду? Мы слышим, как колеблются, как шатаются и дрожат нравственные устои нашего общества! Отныне терпеть сего вертепа не до́лжно! Не имеем мы на это права, господа!

Оправдывались худшие ожидания. Кажется, обер-полицмейстер вот-вот объявит войну проституткам. А это будет та еще битва. С заранее известным концом. Но Власовский только набирал обороты.

— Тогда, мне кажется, мы, черт побери, просто обязаны поговорить с Сираи, — решительно заявил Савидж. — Мне надоело, когда мной манипулируют, как марионеткой. — Он взглянул на Рейчел и обнял ее за плечи. — И я не хочу больше, — добавил Савидж, — быть прислужником, сторожевой собакой, щитом. Пришло время мне позаботиться о той, кого я люблю. — И он с нескрываемой нежностью взглянул на Рейчел.

– К нам взывают матери! В нас ищут защиты жены! Дети вздымают к нам ручонки, моля и стеная: спасите отцов наших, братьев наших и дядьев! Весь город молит и взывает о спасении!

Михаил Аркадьевич даже опечалился: ну точно начнутся облавы по улицам, чего доброго заставит лезть на Сухаревку и Хитровку. А результат: пшик. Ну поймают десяток безбилетных девиц, еще больше напугают бланковых[19], а толку никакого. Как можно обуздать то, что заложено в самой природе мужчины и человека?

— В этом случае ты утратишь свою сущность, — сказал Таро. — Путь защитника, пятая профессия, это наиболее благородный…

– Чего ждут от нас мирные жители? – не унимался Власовский. – Они ждут, что стальной рукой мы вырвем порочный корень заразы – карточную игру!

— Хватит, — оборвал его Савидж. — Я всего лишь хочу… Что ты мне скажешь, Акира? Поможешь завершить это дело?

Это было нечто новое. Приставы переглядывались. Никогда еще обер-полицмейстер Москвы не начинал войну с этим врагом. Да и как с ним бороться?

Игра на деньги официально была разрешена только в Английском клубе (на Тверской в доме Шаблыкина), где собираются сливки московского общества, начиная с самого генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. В других клубах – дворянском, немецком, русском охотничьем, врачей, велосипедистов, речном яхт-клубе и Московском купеческом собрании – игра формально запрещена. Да вот только клубы получают большую часть дохода не от членских взносов и буфета, а от штрафов, которые игроки платят за то, что садятся за ломберный стол. Причем столы никто и не думает прятать. Что с ними делать? Штурмом прикажете брать? А в частных домах, во дворцах, в особняках, где играют приятельские компании? Ломать двери, врываться и жечь карты?

«ЧЕРНЫЕ КОРАБЛИ»

По чести говоря, играла вся Москва. Чистые господа играли в вист и бостон. Купцы – в стуколку и польский банчок. Все, кто желал – в баккару и «тридцать одно», в «двадцать одно» и фараон, в реверси и креббедж, в флорентин и экарте. Дамы играли в мушку и рамс. Простой народ резался в «свои козыри», «навалку», «горку», «московку», «цыганку», «семь листов или носки», «фофаны», «чухны», «ерошки» и «бабочку». Играли все и везде. При нехватке иных развлечений карты были чуть ли не главным способом убить досуг.

Глава 1

Как это победить?!

— Что они кричат? — спросил Савидж.

Власовский еще только восходил к высотам борьбы за нравственность, а Эфенбах уже знал, чем кончится: будет налет на «мельницу» – воровской игорный дом на углу Цветного с Грачевкой и Малого Колосова переулка. Поймают десяток голодранцев, упекут за решетку, так как штраф им платить нечем, на том и закончится. Главное, чтобы сыску в этом не участвовать.

Безумствующая толпа заревела во всю мощь легких; кто-то потрясал плакатами, кто-то грозил кулаками. Было десять часов. Несмотря на смог, солнце сияло вовсю, и Савидж приставил ко лбу руку козырьком, чтобы защитить глаза от слепящего жара. Он изучал огромную толпу, заполнившую улицу на несколько кварталов; ее ярость была направлена против посольства Соединенных Штатов. «Сколько здесь человек?» — спрашивал себя Савидж и понимал, что сосчитать всех невозможно. Хотя бы примерно, принимая во внимание занимаемую ими площадь? Что-то около двадцати тысяч. Они скандировали все тот же короткий лозунг — со все возрастающей ненавистью, пока эхо, отраженное стенами домов, не вонзилось болезненной иглой Савиджу в уши.

– Карты и азарт, ими побуждаемый, есть главный жупел безнравственности! – вещал обер-полицмейстер. – Гоните карты из Москвы нашей священной! Гоните этого врага, где только сможете! Никакой пощады картам и картежникам! Очистим Белокаменную от карточного порока!

— Они кричат «черные корабли», — пояснил Акира.

Приставы слушали, затаив дыхание. Каждый из них уже прикидывал, кого выбрать в жертву, чтобы не обвинили в лености и неисполнении борьбы за нравственность. Приставы хоть и полицейские, но ничто человеческое им не чуждо: и Святки отметить, и в картишки по маленькой поставить. Как же без этого.

Михаил Аркадьевич невольно отметил одну странность: отчего обер-полицмейстер так давит именно на карты? Отчего пылает такой ненавистью только к картам? Вопрос интересный. Ответы на него Эфенбах оставил на потом.

– Надеюсь на вас, господа офицеры и штатские, что отправитесь к себе в участки и, не откладывая, возьметесь чистить Москву от карт, – уже с меньшим жаром вещал Власовский, видимо, выдыхаясь. – Никого не жалейте, никого не выгораживайте, а хватайте и давите карточную нечисть везде, где сможете. Моя вам в том полная поддержка. Жду, господа, от вас докладов с результатами.

Но в этот момент надобность в переводе отпала, потому что демонстранты перешли на английский. Из ночного разговора с Таро Савидж понял, о чем идет речь. «Черные корабли». Армада, которую коммодор Перри поставил на якорь в заливе Иокогамы в 1853-м. Для выражения ненависти демонстрантов ко всему американскому это был превосходный, полный смысла лозунг. Кратко. И по существу.

Но словно не надеясь, что американское правительство правильно истолкует этот лозунг, толпа начала скандировать:

Величественным жестом обер-полицмейстер отпустил на вольный воздух и борьбу с картами. Приставы расходились вдохновленными, так сказать. Что же до Эфенбаха, то начальник сыска вдохновился так, что голова его раскалывалась. Как видно, от желания изгнать карты из Москвы. Но для начала он мечтал повстречать кое-кого в сыске…

— Америка — вон! Иностранцы — вон!

Шум отзывался в ушах. Савидж зажал их руками, и хотя он стоял в дверном проеме в некотором отдалении от толпы, он почувствовал тяжесть в груди, удушье, страх. Осознание себя как личности, когда он прибыл в аэропорт Нарита в числе немногих белых среди множества азиатов, усиливалось у него тем, что желудок и легкие разрывались и горели от приливающего к ним адреналина.

6

«Боже», — думал он. В телерепортажах запечатлена многочисленная толпа демонстрантов, но они не способны воспроизвести чувства, владевшие ею, слепую ярость, достигшую критической точки, и готовую вот-вот взорваться. Воздух был насыщен злобой, словно озоном перед бурей.

Глинкин так спешил, что, не выбирая дороги, добежал до Столового переулка минут за пять. Арбатский полицейский дом, в котором размещался 1-й участок Арбатской части, имел в своем хозяйстве пожарную каланчу, пожарный гараж с водокачкой, двухэтажный флигель с приемной частью и кабинетом пристава, большую камеру для задержанных и одиночную, дровяной сарай, казарму для городовых, медицинскую, мертвецкую (для тех, кому медицина окончательно помогла) и часовенку. В общем, все, чтобы содержать вверенную часть города в порядке. А не в беспорядке, так сказать.

— Нас отделяет от него море народа, так что мы никогда до него не доберемся, — заметил Савидж. Он говорил о Кунио Сираи, который стоял, ораторствуя, на передвижной платформе перед посольством. Время от времени толпа замирала, чтобы дать Сираи возможность выплеснуть на американцев очередную порцию ненависти.

— Если будем держаться на периферии, то можем попробовать рассмотреть все получше, — сказал Акира.

В приемной части находился помощник пристава подпоручик Трашантый, Никодим Михеевич. Занят он был тем, что с хрустом и брызгами колол сахар. Запыхавшегося почтальона встретил умиротворенным взглядом.

— Надеюсь, здесь никому не придет в голову оборачиваться в нашу сторону. Если толпа увидит у себя за спиной американца…

– Что, Павлуша, прибежал, будто почта сгорела? – сказал и сам засмеялся шутке.

— Больше мы ничего не можем сделать. Или, если хочешь, давай вернемся к Таро-сэнсэю и подождем у него.

– Почта, слава богу, цела, а в доме на Большой Молчановке не открывают.

Савидж угрюмо покачал головой.

Кусок сахара разлетелся на обломки. Трашантый смел их в ладонь и отправил в стакан с жидковатым чаем.

— Я и так уже достаточно ждал. Я хочу увидеться с этим парнем. — Савидж так и не мог уснуть. Стоило ему задремать, как начинались кошмары: тело Камити без конца рассекали мечом пополам, но каждый раз по-иному, его внутренности плавали в глубоких, по колено, лужах крови, извиваясь, словно змеи. Или: блестящий, острый меч раз за разом отсекал голову Акиры; тело его продолжает стоять, в то время как головы катятся к Савиджу и, громоздясь одна на другую, подмигивают ему.

– Тоже мне, печаль. Чего всполошился?

– Так ведь дома должна быть…

Сон Рейчел тоже был тревожным. Просыпаясь от собственного крика в полнейшей темноте, она хриплым шепотом рассказывала Савиджу, что ей снился муж, который беспрестанно бил и насиловал ее. И пока они обнимались, стараясь успокоить друг друга, Савидж продолжал размышлять. Предчувствуя недоброе, он желал спасательной команде, отправившейся в дом Акиры, вызволить Эко живой и невредимой. Он попросил Таро, как только его ученики вернутся, немедленно дать ему знать, но до рассвета так никто и не вернулся, а за завтраком суровость Таро свидетельствовала — впервые за долгие годы — о несовпадении личного мнения с общественным.

– Должна! – передразнил он почтальона. – Уехали на Святки к родственникам.

— Не могу поверить, что их схватили, — говорил старик. — Они не вошли бы внутрь, если бы не были уверены в успешном выполнении задания. Значит, они должны…

– Не может она уехать, некуда ей, дома должна быть, письма вот ей присланы. – И Глинкин хлопнул по сумке.

— Ждать, — решил Таро, в то время как он сам с Рейчел, Савиджем и Акирой прождал все утро.

Трашантый, уютно отхлебнув чайку, сожмурил глаз:

— Эти люди знают свое дело, — сказал Акира. — И когда смогут, исполнят свое задание. А пока мы должны заниматься своими делами.

– Да ты откуда знаешь?

— Найти Кунио Сираи. — Чувствуя, как его желудок протестует против легкого, как считается, завтрака — лапши с соевым соусом, Савидж положил палочки для еды на стол. — Изыскать возможность встретиться с ним. И побеседовать в конфиденциальной обстановке. Спросить, видел ли он нас мертвыми, как мы видели его? Но оказалось, что связаться с Сираи практически невозможно, и это ошеломляло. Домашний телефон его в справочнике не значится. Позвонив в офис его корпорации, занимающейся продажей недвижимости, а также широкой издательской деятельностью, они узнали, что, судя по всему, Сираи должен находиться в штаб-квартире своей партии. Когда же они позвонили туда, то получили загадочный ответ, что, мол, они без труда отыщут Сираи, если им известно, где именно следует его искать. И этот адрес они без труда угадали: улица, где находится американское посольство.

Тут почтальон сообразил, что в спешке забыл сказать главное.

— Очередная демонстрация? — Лицо Акиры посуровело от яростного возбуждения.

– Анна Васильевна лет пять никуда не ездит, – сказал он. – Сами знаете.

— Оставайся здесь, Рейчел. — Савидж вскочил с места и махнул рукой Акире, приглашая его следовать за ним.

Стакан завис в воздухе и вернулся на стол.

— Но…

– Анна Васильевна? – переспросил Трашантый.

— Нет. Ситуация изменилась. Ты не можешь идти со мной. — Савидж был непреклонен. — До сих пор мне приходилось действовать на два фронта. Постараться выяснить, что же в действительности произошло со мной и Акирой… и одновременно защищать тебя. — Он вздохнул. — Но наконец-то ты в безопасности. Здесь, с Таро-сэнсэем и его учениками, тебе не о чем беспокоиться — на эту крепость никто не посмеет покуситься. Я смогу полностью посвятить себя своему делу.

Почтальон подтвердил: она.

Эти слова задели Рейчел, она чувствовала себя ненужной.

— Рейчел, я делаю это ради тебя. Мне необходимы две вещи. Я хочу избавиться от кошмара. — Он вернулся и поцеловал ее. Нежно, с любовью. И потрепал по подбородку. — И провести остаток своих дней с тобой.

Эту жительницу участка помощник пристава знал прекрасно. Вернее, пристав водил с ней дружеские отношения. Она была далеко не самой богатой дамой, но никогда не забывала преподнести приятный подарок на Рождество и Пасху. Частенько пристав спрашивал ее совета по каким-то особым делам. Такую даму нельзя обойти вниманием. Трашантый потребовал пояснить, что стряслось. Глинкин еще раз повторил: стучал-стучал, не открывает. Даже дворник пробовал. Дело выходило не лучшим образом. Дама пожилая, вдруг сердце прихватило, ей помощь требуется.

Не привыкшие к столь откровенным изъявлениям чувств, Акира с Таро отвели глаза в сторону.

– Что же делать? – спросил поручик, как будто не он был полицией.

– Проверить бы, вдруг напасть какая, – предложил Глинкин.

— Но этим я должен заняться самостоятельно, — пояснил Савидж. — Нет, разумеется, не совсем самостоятельно, с Акирой, конечно.

– Да не могу я сам, господина пристава на совещание к обер-полицмейстеру вызвали… Как я без его дозволения…

В ее голубых глазах полыхнуло пламя. «Что это — ревность? — недоумевал Савидж. — Да нет. Чушь».

– А вдруг, бедная, лежит там и умирает без помощи? Что тогда пристав скажет?

Но следующие слова Рейчел, похоже, действительно свидетельствовали о ревности.

Аргумент подействовал. Отставив чай, Трашантый надел форменную шинель, мерлушковую шапку с гербом Москвы, нацепил портупею и крикнул старшему городовому, гревшемуся у печки, чтобы остался в участке за старшего.

…Около дома с эркером было удивительно чисто. Дворник умудрился раскидать сугробы. И встретил помощника пристава, не только с поклоном содрав шапку, но и с более чем осмысленным видом. Минув ворота, Трашантый взбежал на крыльцо. И тут запал его иссяк. Он оглянулся на почтальона.

— Пока я тебе только помогала, — проговорила она. — Высказывала предположения… по поводу Грэма… гаррисбергской больницы…

– Чего ждете-то? – спросил Глинкин, тем ободряя.

Подпоручик дернул за веревку звонка, постучал в дверь, крикнул в замочную скважину. Никакого ответа. Он приказал дворнику, державшемуся на всякий случай подальше, у ворот, принести топор.

— Совершенно верно, Рейчел. Ты действительно помогала. Но предстоящая нам с Акирой миссия может привести к нашей гибели… и к твоей тоже, если ты отправишься с нами. А ты мне нужна живой, чтобы если… когда… я вернусь, мы…

Прокопий вернулся шустро, будто на крыльях. Взяв за рукоять, Трашантый примерился, куда бы нанести удар. Он знал, что дверь топором вскрывают, но сам этого никогда не делал.

— Да иди ты, черт бы тебя подрал! — вскипела она. — Но знай, если вернешься мертвым, я больше никогда не буду с тобой разговаривать! — Она воздела руки, словно призывая богов в свидетели. — Запомни, что я сказала. Потому что я такая же психопатка, как и ты. Убирайся.

– Господин подпоручик, вы замочек ковырните, – вовремя посоветовал Глинкин.

Спустя час, слушая, как толпа скандирует: «Американцы — вон! Иностранцы — вон!», Савидж почувствовал себя одиноким, ибо за последнее время привык, что в сложные моменты рядом всегда находилась Рейчел. Но зато сейчас с ним был Акира, и в этой незнакомой стране, вслушиваясь в требования японских демонстрантов, Савидж ощущал себя непривычно спокойно, в безопасности — comitatus — и самураем одновременно.

– Сам знаю, – буркнул Трашантый и воткнул топор в дверную щель. Потребовалось крепко нажать, чтобы замок крякнул, выворачивая за собой щепки. Помощник пристава отбросил топор и отер руки о полу шинели. Он явно робел.

– Не тяните уже! – не вытерпел почтальон.

Пробиваясь по краю толпы все ближе и ближе к Кунио Сираи, оба профессионала могли делать свою работу так, чтобы о самой работе можно было позабыть и стать наконец самим собой — не охранителями, не слугами, а самими собой.

Цыкнув на него, Трашантый собрался с духом и распахнул дверь. Сунувшись в прихожую, первым делом громко позвал хозяйку и, не получив ответа, пошел дальше.

Столпотворение было ужасающим, митингующие, сами того не ведая, теснили Савиджа все дальше к стене. Ему удалось кое-как освободиться и проскользнуть немного вперед, но он тут же снова оказался прижатым к стене другими демонстрантами. У него было такое ощущение, словно волны бросают его на скалы и могучая сила волн выдавливает своей тяжестью воздух из его легких. Несмотря на то что он никогда не страдал клаустрофобией, кожа его стала липкой от усилий нормально дышать и от ощущения полной беспомощности. Он добрался до Акиры, которому посчастливилось устроиться в дверном проеме, чуть подальше впереди.

– Осмотрительный его благородие, – сказал Прокопий, подойдя к почтальону.

— Зря мы сюда пошли, — пробормотал Савидж.

Им жуть как хотелось заглянуть в дверной проем, прикрытый волнами портьеры. Любопытство так и распирало. Но соваться за полицией не посмели. Нагоняй схлопотать недолго. Только они обменялись мнением, что подпоручик что-то задерживается, как Трашантый выскочил на крыльцо, махнул мимо ворот и на улице что есть мочи дал в полицейский свисток несколько раз подряд двойную трель, чтобы его услышали с ближайших постов городовые и прибежали по тревоге.

Находившиеся поблизости демонстранты, услышав английскую речь, злобно обернулись в его сторону.

Акира поднял руку, как бы давая понять, что иностранец под надежным контролем и им не следует беспокоиться.

– Твое ж в колено, – пробормотал дворник, морщась.

Демонстранты продолжали скандировать: «Иностранцы — вон!» И тут Кунио Сираи сделал рубящее движение своими мозолистыми от занятий каратэ ладонями. Его рокочущий, гневный голос зазвучал во всю мощь, перекрывая громкие возгласы толпы. Сираи призвал собравшихся к более решительным действиям.

— Так мы никогда до него не доберемся, — продолжал Савидж. — А если эта толпища начнет буйствовать, нас вполне могут раздавить.

Глинкин промолчал, но был целиком согласен: уж попал в переделку, так попал. А все пунктуальность проклятая.

— Ты прав, — ответил Акира. — Но нам нужно взглянуть на него вблизи. Я не доверяю ни газетным фотографиям, ни тем, что показывают на телеэкранах. Камеры лгут. Мы должны оказаться с ним лицом к лицу. Удостовериться в том, что это действительно Камити.

— Но не таким же путем… А тогда как?..

7

Громкоговорители, установленные на улице, исторгали страстные призывы Сираи, отраженные от стен окружающих зданий, они были подобны грозному рыку.

— Его голос напоминает голос Камити. Если бы нам удалось пробраться сквозь толпу хотя бы до следующего перекрестка, — сказал Акира, — то этого было бы вполне достаточно, чтобы…

Пушкин только успел поздороваться с Лелюхиным и Актаевым, кивнуть Кирьякову, который строчил под диктовку дородного господина, и выложить на стол оба подарка, как в приемное отделение влетел начальник сыска, молнии подобный. Заметив Пушкина, он выставил на него указательный палец и угрожающе произнес: «Ага-гашеньки-га-га!» Как будто этот самый Пушкин собирался спрятаться под стол или залезть на шкаф. Никакого подобного безобразия вышеозначенный чиновник Пушкин не произвел. Напротив, довольно сдержанно произнес:

— Подожди, — перебил его Савидж, — я думаю… Может быть, есть путь покороче.

Акира молча ждал.

– Доброе утро, господин статский советник!

— Сираи здорово рискует, вот так выставляя себя на всеобщее обозрение, — продолжил Савидж. — Наверняка у помоста находятся телохранители, а в толпе — полицейские, мы их видели. Но если вся эта толпа выйдет из повиновения и набросится на него, ему потребуется целая армия телохранителей. Знаю, знаю, все эти люди его боготворят. Но все-таки опасность существует. Если все вдруг захотят лично изъявить ему почтение или понести его на руках, он просто будет раздавлен в толчее.

Эфенбах фыркнул не хуже загнанной лошади.

— Тогда как же он планирует свой отход в случае какой-либо опасности? — спросил Акира. — Лимузина нигде поблизости не видно, но, даже предположив, что он стоит рядом с платформой, Сираи не может быть на сто процентов уверен, что сумеет до него добраться, а если и доберется, то толпа вполне может сомкнуться и не пропустить машину. Так как же он планирует отходить?

— В том-то все и дело, — кивнул Савидж. — Смотри, как устроен помост. Вокруг — перила. Лестницы нет. Как он на него взобрался? И помещается он на тротуаре, рядом с входом в здание, а не на проезжей части.

– Пушкин! Раздражайший мой! Явился, сокол быстролетный! Марш ко мне в кабинет! Все! Все! – изрек он на повышенных тонах. И, не дожидаясь, улетел сам.

Акира все понял.

Голова Михаила Аркадьевича раскалывалась. Терпеть больше не мог. Невзирая на чиновников, занимавших места, налил шустовского и, для приличия отвернувшись, закинул в себя из граненой рюмки. После чего медленно выдохнул, ощущая, как облегчение растекается по организму. Ему стало так хорошо, что расхотелось бранить ленивого подчиненного. Если бы только ленивого! Давно бы выгнал в шею. При всей внешней фееричности, Эфенбах был умным и проницательным человеком. Иначе не сделал бы карьеру в полиции. Он прекрасно знал, без кого нельзя обойтись в сыске и кто в самых трудных делах найдет решение. К сожалению, эти бесценные качества собрались в одном ленивце.

— К помосту ведет лестница, идущая от дверей здания. Вот оттуда Сираи и взошел на помост. И так же собирается уходить, вниз по ступеням, и — в здание…

Поместив тело в кресло, Эфенбах направил пронзительный, как должно было казаться, взгляд в край стола, за которым расселись его чиновники.

— Через здание? — переспросил Савидж, чувствуя, как сердце забилось от волнения. — Если он все тщательно продумал и смог, никем не замеченный, прибыть сюда, выйдя из машины с тыльной стороны здания, значит, он уверен, что там ему не грозит встреча с толпой. Тогда ему удастся проскочить через здание, выйти с другой стороны и сесть в машину, пока охрана будет сдерживать толпу. Демонстрантам останется только гадать, куда он исчез.

– Пушкин! – провозгласил он излишне восторженно. – Алексей! Есть в каком затаенном месте ваша совесть? Есть она или где?

Акира весь напрягся.

Пушкин и глазом не моргнул.

— Быстро. Неизвестно, сколько еще он проговорит.

– Совесть – понятие ненаучное. Не подлежит вычислению, – ответил он.

– Ах, так вот оно как! – воскликнул Эфенбах, ища поддержки у подчиненных. – В то время как мы, не считая сил и мыслей, трудимся над сворой дел, вы, раздражайший мой, изволите сны давить…

Прилагая огромные усилия, друзья двинулись обратно, туда, откуда начали свой путь. Савидж заметил фотографа и вовремя отвернулся. Избежав столкновения с полицейским, он внезапно пошатнулся, почувствовав напор толпы, больно ударившись плечом о стену. Еще несколько трудных шагов, попытка избежать очередной волны человеческих тел, которая чуть было не вдавила его в огромное окно.

Кирьяков усиленно кивнул, поддерживая порыв начальника.

– Я докладывал вам расчет отрезков дня, когда вероятно наступление событий, – сказал Пушкин. – Исходя из статистической закономерности. И теории вероятности. Тогда имеет смысл приходить на службу. Сидеть с утра пораньше не вижу смысла.

Вспотев, Савидж представил себе, как, истекая кровью, его тело корчилось бы от бесчисленных порезов стекла. Он толкался и кидался вперед, продираясь сквозь похожую на цунами толпу демонстрантов. Шесть месяцев назад, находясь во власти ненавистного кошмара, он знал, что не поддастся панике, но тогда же ему довелось в полной мере осознать, что никогда прежде он не попадал в вышедшую из-под контроля подобную ситуацию. Тошнотворное jamais vu пагубным образом сказалось на нем, ослабив его здравый смысл. Из первоклассного защитника он превратился в человека, которому самому позарез необходим защитник.

– Это мы бездельничаем? – обиделся Михаил Аркадьевич, потому что ему совсем расхотелось устраивать побоище. – А вот Кирьяков уже отнял заявление от купца Икалова.

«Черт, я должен отсюда выбраться». Напрягая все свои силы, он совершил еще один отчаянный рывок и, судорожно хватая ртом воздух, стараясь совладать с внутренней дрожью, выскочил из толпы.

– Икова, – поправил Кирьяков.

– Да, чтоб его! Что скажете, Пушкин?

Глава 2

– Не дело, а наверняка жалоба, – сказал Пушкин, разглядывая стену фотографий за спиной Эфенбаха. – Было бы дело, Леонид Андреевич спихнул бы его Акаеву или Лелюхину.

У него оказалось не более полсекунды, чтобы прийти в себя. Шедший впереди него Акира взглянул через плечо и, удостоверившись, что Савидж выбрался из толпы, помчался через улицу. Обливаясь потом, Савидж бросился за ним вдогонку. Они лавировали в потоке автомобилей, вынужденных основательно замедлить движение из-за демонстрации. Внимание прохожих было приковано к демонстрантам, поэтому никто не обратил внимания на Савиджа и Акиру. Свернув на боковую улочку, они добежали до поворота на улицу, параллельную той, где митинговали демонстранты. Савидж с облегчением вздохнул, увидев, что никаких демонстрантов, слава Богу, здесь нет, хотя громкие возгласы «Иностранцы — вон!» отчетливо слышны.

Кирьяков выразительно насупился.

Жгучая необходимость догнать Акиру придала силы ногам Савиджа. И когда оба они, comitatus и самурай, одновременно взглянули друг на друга, их губы сложились в некое подобие улыбки. Наращивая скорость, лавируя среди пешеходов, они пробежали один квартал, затем второй, быстро приближаясь к зданию, из которого, как они полагали, должен был появиться Сираи.

– Это даже обидно… – начал он, но был остановлен взмахом руки начальника.

Акира указал Савиджу на припаркованный у тротуара в полуквартале от них длинный черный лимузин. Мускулистые японцы в солнцезащитных очках, двубортных костюмах и белых галстуках стояли кучкой на тротуаре, наблюдая за выходом из здания, а также за проезжающими мимо автомобилями и прохожими.

Не хватало еще свару чиновников разнимать.

Савиджу не нужно было согласовывать с Акирой дальнейшие действия. Он сразу приосанился и, как ни в чем не бывало, продолжил идти уже размеренным шагом.

Эфенбах пребывал в задумчивости. Все ждали, чем это кончится.

Акира, смешавшись с толпой прохожих, неспешно шагал по улице, разглядывая товары, выставленные в витринах магазинов.

– Как соловья ни корми, а волком завоешь, – наконец изрек Михаил Аркадьевич, глянув на свое воинство. – Нам объявили войну…

— Похоже, они нас не засекли, — сказал Савидж. — А если засекли, то надо отдать им должное, они даже не подали вида.

– Что?! Опять турки? – поразился Лелюхин…

— Плетущаяся впереди семейка служит для нас прикрытием, — отозвался Акира. — Телохранители могут принять нас за каких-нибудь бизнесменов, опаздывающих на деловое свидание. Мы не представляем для них никакого интереса.

– Какие турки! Не нам… то есть… но мы… объявили войну!