— Что ж, они правы.

— Это все хорошо, когда только сидишь и смотришь, но ведь Колумбус был на самом деле. В следующий раз, когда что-то подобное случится — а такое случится обязательно, — не могу же я рассчитывать, что кто-нибудь вроде вас опять спасет мне жизнь.

Старик кивнул, затягиваясь самокруткой. Ее кончик светился в темноте.

— Ты же знал, что здесь опасно. Если тебе это не нравится, какого черта ты пошел в армию?

— Может быть, по той же причине, что и вы.

— Не думаю. — Прентис сделал ошибку и сразу же пожалел об этом; старик наклонился вперед, враждебно глядя на него. — Не наглей, парень.

Он покачал головой.

— Вы правы. Извините.

— Еще бы, черт возьми. Я не потерплю, чтобы двадцатилетние юнцы ходили и воображали, будто все про меня знают. Потому что ни черта ты, парень, не знаешь. Ни черта. Ты меня слушаешь? Хоть это ты понимаешь?

— Да, сэр, понимаю. Поэтому я здесь.

Он надеялся, что обращение “сэр” поможет, и действительно старик, казалось, смягчился, погасил самокрутку и задумался.

— И, собственно, с какой стати?

— Что с какой стати?

— Помогать тебе. Учить. Если этому вообще можно научить.

— Ни с какой, наверное.

— Вот именно.

Вот и все. Ничего ему не помогло. Старик повернулся и стал скручивать новую самокрутку, явно ожидая, чтобы он ушел. Прентис и хотел было уйти, но передумал.

— Разве что по одной причине. Вам шестьдесят пять лет. Вы побывали на всех войнах со времен гражданской, а сейчас, в эту минуту, немецкие подводные лодки плывут через Атлантику.

— И что это значит?

— Все рано или поздно кончается. Вряд ли кто-нибудь не понимает, почему мы сегодня здесь. Вилья — только предлог. Все это генеральная репетиция нашего похода за океан, а когда он начнется, жизнь, которую ведете вы, будет закончена, все, что вы знаете, окажется бесполезным. У вас впереди еще десять, ну пятнадцать лет, потом вас не станет, и все, что вы знаете, умрет вместе с вами. Я предлагаю вам возможность передать ваши знания.

Старик задвигался, открыл было рот, но Прентис не дал ему вставить ни слова.

— Я понимаю. Когда это закончится, мне они тоже не пригодятся, так что этим вас не проймешь. Но еще вот какое дело. Как с фермой моего отца. Точнее, у него была ферма, пока город не надвинулся и не проглотил деревню. Отец получил квартиру, а я записался в армию. Все меняется, а я — глупая деревенщина — в душе хочу сохранить старые привычки.

— Теперь все?

— Да, — кивнув, сказал Прентис.

— Ну ладно, теперь я тебе кое-что скажу. И слушай внимательно, потому что кроме этого я тебя ничему учить не собирать. Ты не первый. Их было много, бесконечная цепь этаких умненьких, бойких мальчиков. И в индейские войны, и на Кубе. Всюду. До сих пор. И все они были похожи на тебя, и все говорили как ты. Но все думали только об одном: как остаться в живых. И я говорил им “нет”, так же, как тебе. Потому что если вы хотите остаться в живых, то и я тоже хочу, а как только ты с кем-то связываешься, ты начинаешь заботиться о нем так же, как о себе. Тут-то тебя и убивают… Поэтому я не имею дела с индейцами: я воевал с ними когда-то, и до сих пор мне не по себе, если я знаю, что они за спиной. Поэтому, как говорят, я ни с кем не дружу. И это очень хорошо: мне не по себе, если у меня есть друг, и я знаю, что он впереди. Это единственное правило. Заботься о себе и не позволяй, чтобы кто-то или что-то отвлекало тебя. Помни это, и все будет в порядке. А теперь я устал. Через несколько часов мне становиться в караул. Я хочу поспать.

Последние слова он произнес без паузы, как будто не сменил темы разговора. Старик встал, взял одеяло, лежавшее возле седла, и закутался в него. Потом он еще раз взглянул на Прентиса и лег около колеса повозки. Прентис подождал немного, но глаза старика были закрыты; он медленно повернулся и зашагал прочь.

Он шел к своему седлу и сбруе мимо солдат, по-прежнему тихих и молчаливых. Теперь холод стал пронизывающим. Он, как и все остальные, завернулся в одеяло, посмотрел еще раз на старика и огляделся: лошади стояли спокойно, часовые обходили границы лагеря. Он снова взглянул на старика, потом на последний догорающий костер, удивился, как это он горит так долго; но костер затухал, огонь становился все меньше и ниже. Последняя вспышка, потом мерцание, и он погас.

Глава 31

На рассвете стало еще холоднее. В канистрах был лед, черпаки примерзли, солдаты ковыряли лед ножами, потом терли ладони, чтобы согреться. Старик увидел, что майор еще спит, закутавшись в одеяло, около грузовиков с овсом. Он встал на колени и положил ему руку на плечо. Майор вздрогнул и, нахмурившись, вопросительно уставился на Календара.

— Лучше посмотри.

Майор ни о чем не спросил. Старик продолжал смотреть на него. Потом он жестом пригласил его следовать за собой, майор вылез из-под одеяла и посмотрел туда, куда указывал старик, — мимо грузовиков с овсом, в пустыню. Там была большая колонна всадников, но она находилась слишком далеко, чтобы разглядеть их форму или знамена, но майор и так знал, что это мексиканские федеральные войска.

Старик кивнул, покусывая губу.

— Они, должно быть, разбили лагерь поблизости. Но это еще не все. Посмотри-ка туда.

Он указал майору на другой конец лагеря, мимо солдат, которые бросили свои дела и теперь стояли, размахивали руками и разговаривали, видно, они тоже обсуждали, в чем дело. Они подошли к повозкам на другом конце лагеря и взглянули на Деревню. У околицы собралась толпа крестьян с палками и дубинами, смотревшая в направлении лагеря.

— Наверное, они подтягивались ночью. Уверен в этом, — сказал старик. — Это я виноват. Нужно было остаться там и проследить за ними.

— Ничего. Давайте уходить отсюда. Лейтенант, стройте колонну.

Глава 32

За пятнадцать минут они управились с тем, на что обычно уходил час, но не позаботились о лошадях: что ж, те, которых еще не покормили, подождут; солдаты только оседлали их, затем собрали снаряжение, завели грузовики и впрягли лошадей в повозки.

Старик затянул подпругу на своей лошади и смотрел, как строится колонна; грузовики отъезжали друг от друга, чтобы между ними был проход, солдаты садились на лошадей и скакали прочь. Скоро и повозки стронутся с места, двинувшись цепочкой, а за ними грузовики и остальные всадники. Он смотрел. Как только колонна двинулась с места, навстречу ей направились крестьяне. Они держали наготове свои дубины и палки. Теперь, когда они оказались ближе друг к другу, он увидел среди них яркие мундиры — это федералисты давали им указания. “Должно быть, — думал он, — федеральные войска пришли поздно ночью, подняли их и сказали, что им делать, а может быть, даже заставили”. Среди нападающих были и дети и женщины. Оно и понятно. Если кавалеристы захотят избежать столкновения с федералистами, то тем более им не надо связываться с крестьянами. Одно дело — погибшие в бою солдаты, другое — убитое гражданское население, и федералисты рассчитывали на это, используя крестьян, чтобы заставить колонну кавалеристов прекратить привал и убраться побыстрее.

Глава 33

Прентис сел на лошадь и двинулся вперед вместе со своей ротой; вдруг он почувствовал, что его что-то ударило. Он дотронулся до плеча, увидев, как справа от него пролетел камень. Оглянувшись, он понял, что крестьяне наклоняются, хватают камни и бросают в них. Колонна ускорила движение. Впереди ждали федеральные войска. Колонна свернула налево, чтобы обойти их, а федералисты разделились, и часть их поскакала влево, чтобы окружить кавалеристов с фланга. Обернувшись, Прентис обратил внимание, что крестьяне остановились, а колонна целиком покинула лагерь и медленно движется вперед. Он посмотрел перед собой и увидел, как колонна следует через проход, оставленный для нее федералистами, которые стояли в сотне ярдов с каждой стороны, а когда часть колонны прошла, они двинулись вместе с ней, справа и слева сопровождая ее. Их высокий, худой командир приглядывал за ними с правой стороны. Должно быть, был приказ майора: Прентис увидел, как голова колонны сменила ритм движения, кавалеристы поскакали быстрее, передние группы солдат отрывались от задних, а те тут же заполняли образовавшийся промежуток, и вскоре вся колонна увеличила скорость. Он тоже поскакал быстрее, другие устремились за ним. Федералисты тоже прибавили шагу. Он не понимал, что происходит: то ли федералисты собираются напасть на них, то ли просто пугают. Так или иначе, это подействовало. Они заставили колонну обороняться, и что бы ни мучилось после этого, инициатива была в их руках.

Глава 34

Мимо колонны, поторапливая всадников, проскакал Кален-дар; рысь сменилась аллюром. Вокруг лошадей клубилась пыль, видимость стала плохой, но на какой-то миг Прентис разглядел впереди долину между двумя пологими холмами, к которой они направлялись. Солдаты федеральной армии по-прежнему сопровождали их с обеих сторон. Он так и не узнал, кто первым выстрелил: американские или федеральные войска, и был ли это сигнальный выстрел или прицельный. Он даже не был уверен, что услышал его, потом прозвучал еще один, и еще… И внезапно началась открытая перестрелка. Всадник впереди него падал с лошади… Выбора не было. Потом он сам удивлялся, что даже не стал раздумывать. Он просто выхватил пистолет, прицелился в мексиканцев слева от него и выстрелил. Пыль и расстояние не дали ему увидеть, попал ли он, но он выстрелил еще и еще раз и пришпорил лошадь, чтобы не отстать от колонны, приближающейся к долине.

Глава 35

Они скакали галопом, колонна теряла порядок, вместо четырех всадников в ряд, стреляя, торопясь, скакали восемь, а то и десять. Федеральные войска поджимали с обоих флангов. Даже при желании они не имели другого выбора. Дорога была такой узкой, что им пришлось тесниться. Наконец солдаты, скакавшие впереди, добрались до долины. Прентис увидел, как всадники останавливаются, спешиваются и целятся, встав на колено. Они стреляли мимо колонны в федералистов. Прентис миновал их, направляясь к долине, поднимая пыль и изо всех сил стараясь удержать лошадь.

Глава 36

Они сгрудились, толкая друг друга, на узком пространстве между холмами. Он слышал позади крики, выстрелы. Пыль сгустилась. Он пришпорил лошадь и внезапно вырвался на открытое пространство; на полмили вокруг него простиралось пыльное поле, окруженное со всех сторон покатыми склонами; колонна рассредоточилась, позади послышались выстрелы. Впереди, слева, он увидел, как старик упал с лошади.

Глава 37

Что-то дернуло его. Он почувствовал, что рукав у него разорван, плечо в крови, и, не успев ничего сообразить, упал, стукнулся о землю с такой силой, что не почувствовал удара. Затем Календар перекатился несколько раз и замер, лежа на спине; над ним раскинулось небо, он жмурился и ощущал, как приходит боль. Он потерял счет времени. Календар попытался собраться с мыслями, сесть, встать, но снова упал, выругался; наконец ему это удалось. Старик огляделся. Лошади не было, колонна проскакала мимо. Он поискал свое ружье, но не нашел, выхватил револьвер из кобуры на груди, принялся стрелять в мексиканцев и, узнав парнишку, которому помог, снова выстрелил и побежал.

Календар споткнулся и упал на раненое плечо, скривился, попытался встать. Склоны слишком далеко. Ничего не получится.

Вдалеке он увидел, как один всадник резко повернул и поскакал назад. Он не мог понять, что этот человек задумал.

Потом он увидел: это был тот самый парнишка.

И понял: парнишка возвращается за ним.

Старик устроился поудобнее. Потом выстрелил, чтобы у парнишки было хоть какое-то прикрытие; обернувшись, он заметил, что тот приближается.

Парнишка пригнулся в седле и стрелял через голову лошади, Спускаясь среди камней; лошадь даже не сбилась с шага. Старик поневоле восхитился легкостью, с которой парень управлялся с лошадью, снова стал стрелять, чтобы прикрыть его, подождал, попытался подняться, но тот проскакал мимо, почему — он сразу не понял, но потом увидел, что парень натянул поводья, поверНУЛ лошадь и снова скачет к нему; тут до него дошло. Прентис отлично знал лошадей и понимал, насколько труднее будет лошади поворачивать с двумя седоками; чем больше они проскачут вдвоем, тем больше времени потеряют. Теперь парень был совсем близко, он остановился, чтобы помочь старику подняться, и тут же погнал лошадь вперед.

Они неуклюжим галопом скакали по равнине. Впереди рассредоточенная колонна взбиралась на холмы. Позади осталось несколько кавалеристов, а за ними, совсем близко, скакали мексиканцы. Ружейные выстрелы эхом отдавались по равнине.

Глава 38

Впереди справа старик заметил свою лошадь; подтолкнув Прентиса, он сказал ему об этом. Она бежала среди всадников. Старик снова сказал парню о лошади, и тот, осторожно натягивая поводья, подскакал к ней поближе, а затем приблизился почти вплотную; теперь он мог схватить ее за поводья и заставить бежать медленнее. Старик подождал, пока лошадь почти остановилась, соскользнул с седла, ухватился одной рукой за поводья и луку седла, а лошадь рванулась вперед, едва не потащив его за собой, пока он нащупывал стремена и взбирался на нее. Левая рука у старика отчаянно болела. Он пришпорил лошадь и понесся вперед, оставив мексиканцев позади. Казалось, они стреляют прямо ему в спину. Он увидел, что майор впереди отдает команды, грузовики и повозки уже были выстроены в линию. За ними стояли солдаты и стреляли. Теперь они стреляли и со склонов, и с вершины холма; всадники спешились, стреляли кто как: лежа, стоя, с колена. Он проскакал мимо них, въехал на холм, спешился и пошел рядом с лошадью.

Глава 39

Парнишка прискакал раньше. Он уже вовсю стрелял, взводя курок, целился, опять стрелял. Он увидел, как старик, спотыкаясь, брел к вершине, все еще сжимая поводья. Наконец он, задыхаясь, упал; его плечо было покрыто кровью и пылью. Прентис поборол искушение подбежать к нему и выстрелил в направлении долины. Мексиканец, в которого он целился, упал, но Прентис не мог точно сказать, чья пуля сразила его. Когда он снова обернулся, старик лежал на том же месте.

Он снова выстрелил, характер схватки изменился, мексиканцы отступали, во всяком случае, ему так показалось. Они отошли к центру поля и перегруппировывались; теперь он понял, что они делают: готовятся к верховой атаке. Этому его когда-то учили. Они построились линией с высоким худым командиром посредине и медленно двинулись вперед; тут кто-то скомандовал прекратить огонь.

Это был майор. Он еще раз дал команду, ее же повторили лейтенант и сержант. Солдаты остановились, некоторые еще несколько раз выстрелили, но большинство опустили ружья и стали смотреть вдаль, на равнину, в то время как цепь всадников медленно надвигалась оттуда.

Прентис обернулся: старик сел, достал носовой платок, перевязал им плечо как раз над местом, откуда текла кровь, взял один конец в зубы и затянул узел. Потом он встал и посмотрел на медленно приближающуюся колонну всадников. Кривясь, он потрогал свое плечо, повернулся, схватился за ружье.

— Майлз! — произнес майор.

— Какой-то гад мне за это заплатит!

— Они слишком далеко!

Старик не слушал. Он осмотрел ружье. Такого длинного ствола Прентис никогда не видел; старик зарядил ружье, потом отвязал от седла сумки и поставил их на попа. Все смотрели на него.

Он лег, установил ствол на сумках.

Всадники подошли немного ближе, из-за слепящего солнца и пыли было трудно понять, на каком они расстоянии, — по меньшей мере, до них было ярдов двести и люди казались крошечными игрушечными фигурками.

Старик прищурился, целясь, вытер глаза, снова прищурился. Он пошарил в переметной суме, достал пару очков в стальной оправе, нацепил их и снова прицелился. Прентис затаил дыхание.

Когда стрелял старик, ему пришлось вытянуть вперед раненую руку. Он выругался, покачал головой, потом положил палец на курок, спустил, и раздался выстрел, громкий, как пушечный, отдавшийся эхом.

Секунда, не больше — и вот невидимая рука смахнула игрушку: высокий худой командир медленно сполз с лошади. Наверное, из-за расстояния казалось, что он падал очень долго.

Солдаты прокричали “ура”.

Колонна вдалеке остановилась, солдаты переводили взгляды с убитого командира на вершину.

— Достаточно, — сказал старик. — Мы выиграли время, и раз уж мы влезли сюда, им придется бросить это дело. Он поднялся на колени, потом встал на ноги.

— Судя по виду их теперешнего командира, того, что там разглагольствует, он не хочет брать на себя ответственность.

Старик оказался прав. Один из всадников внизу, казалось, очень много говорит, отчаянно жестикулируя; кто-то слез с коня и осматривал упавшего. С флангов подъезжали новые всадники. Колонна теряла порядок.

— Твоя рука? — спросил майор.

— Не сломана.

— И то хорошо.

— Ну да.

И Прентис невольно улыбнулся. Надо было видеть старика с очками на носу и окровавленной рукой, покрытого пылью с головы до ног. Он держал ружье, забыв о раненой руке, и наблюдал, как всадники на равнине разбиваются на группы. Одни крутятся вокруг упавшего командира, другие скачут на поиски убитых и раненых. В ушах у него до сих пор отдавались выстрелы. Он посмотрел на свои руки — они дрожали.

Прентис невольно улыбнулся. Сколько всего случилось, а он ни разу и не подумал о себе.

Сделал все, как надо.

Глава 40

Они добрались до лагеря через два дня, перед самым закатом. Люди из колонны Першинга, которые ожидали их, не верили своим глазам. Раненых несли на носилках, раненые сидели на повозках и в грузовиках. У одних солдат были перевязаны головы, у других ноги забрызганы кровью, и они с трудом двигались вперед, кто-то шел, держась за животы, — длинная, медленная процессия боли и изнеможения. Одна лошадь попросту свалилась: у нее подогнулись передние ноги и она упала вперед, всадник сполз с седла и рухнул в грязь. Остальные потрясение смотрели на поселок и деревья. Зелень, тень, прохлада — в тот миг им казалось, что ничего прекраснее они никогда в жизни не видели; лошади спотыкались, сбруя звенела, моторы тарахтели, а солдаты продолжали молча смотреть вперед.

Потом они дошли до деревьев, все новые люди подходили и подходили к ним, смотрели, как они с трудом пробрели мимо палаток и повозок другой колонны в ту часть лагеря, которая предназначалась для них. Вдалеке виднелись дома города. Они пересекли деревянный мост, под которым текла прохладная глубокая река; солдаты обрадовались, увидев воду, и сержанту пришлось остановить двоих из них, слезших с лошадей и направившихся к воде.

— Эй! — сказал он. Это скорее прозвучало как рычание. Сержант показал на лошадей, и солдаты сразу поняли его. Дело было не в том, что они нарушили строй, а в том, что они подумали о себе раньше, чем о своих лошадях. Слабо кивнув, солдаты вернулись, схватили лошадей под уздцы и двинулись туда, где колонна остановилась и начала рассредоточиваться.

Глава 41

Кто-то выстроил частокол.

Прентис распряг лошадь, отцепил уздечку, привязал веревку к частоколу. Он похлопывал лошадь, разговаривал с ней, стирал с нее пот. Среди прохладных, тенистых деревьев все звуки казались приглушенными мягкой землей. После камней и песка пустыни земля здесь казалась пружинистой, по ней было легко ходить, лошадь переступала ногами и фыркала; копыта издавали глухой звук. Он почистил лошадь, прервавшись, чтобы отлепить толстую шерстяную рубашку от вспотевшей груди, поглядел на реку, на заходящее солнце, еще немного почистил лошадь и, мечтая о еде и отдыхе, подождал, пока не убедился, что лошадь достаточно остыла, так что можно ее накормить, напоить и наконец заняться собой.

У реки, хотя это было довольно далеко, он увидел старика. Тот, вероятно, уже привел в порядок свою лошадь и медленно шел к воде, нагнув голову и хромая; левая рука его была перевязана. Он нагнулся, наклонился к воде. И вдруг исчез из виду.

Глава 42

Календар даже не снял ботинок, сунув ноги в воду; штаны и носки тут же намокли. Ноги у него сначала онемели, но потом вода нагрелась до температуры тела, хотя река все равно казалась прохладной и успокаивающей. Он вышел из воды, лег на поросший травой склон и стал смотреть на тускнеющее небо.

Тут Календар услышал, что кто-то идет по берегу, и остановился рядом с ним. Он даже не поднял головы, чтобы посмотреть, кто это, а только по привычке ощупал кобуру под жилетом, по-прежнему глядя в небо. Старик надеялся, что, кто бы это ни был, теперь он уйдет. Но послышался шорох травы: кто-то устроился рядом с ним. Он не поднял головы.

— Как бы то ни было, — зазвучал голос майора, — Першинг собирается выпустить тринадцатую колонну. Мы двинемся на юг, а потом на запад вдоль гор.

Старик кивнул, глядя в небо. Там плыло облако, одно-единственное. Сейчас оно было прямо над его головой, один край облака окрасился багрянцем на фоне желтоватого закатного неба. Мысль о Першинге вернула его к действительности.

— Ну, и как он?

— Зол, как черт.

Старик засмеялся.

Глава 43

Зол — это было не совсем то слово. Скорее Першинг был разъярен. Он как раз приехал на автомобиле, который взял в аренду у мормона, и майор рассказал ему о нападении. Автомобиль был знаменитый открытый “додж”, на котором Першинг собирался возглавить экспедицию. Он снял верх, открыл одну дверцу и, окруженный солдатами и журналистами, выслушал сообщение. Затем он сказал: “Дьявол!” и захлопнул дверцу.

— Если эти проклятые вашингтонские политики не позаботятся о том, чтобы мы получили подкрепление, я их заставлю. Вам, господа, я разрешаю написать, что хотите, об этом случае. Единственное, о чем прошу, — покажите мне ваши сообщения; не для цензуры, просто я хочу посмотреть, достаточно ли хлестко они написаны. Я хочу, чтобы все газеты рассказали об этом и чтобы все, кто прочтет эти газеты, связались с Вашингтоном. Пока мы это закончим, в Мехико-Сити должно прийти подкрепление.

Обычно Першинг так не делал. Как правило, он тщательно следил за тем, что пишут о нем репортеры. Позже, во время Первой мировой войны, все репортеры, приставленные к нему, имели облигацию в десять тысяч долларов, и если они пытались протащить репортаж помимо цензуры, он конфисковывал облигацию, а однажды чуть не обвинил репортера в государственной измене. В этом походе он вел себя мягче, просто просматривая то, что они пишут. Поэтому он разрешил репортерам остаться и слушать, они никак не могли написать о нападении без его разрешения. Теперь журналисты, казалось, обрадовались. Некоторые улыбались. Собственно, теперь, кончив говорить и задумавшись, он, казалось, тоже просветлел, взглянул на майора, подошел к своей палатке и, пошарив там, что-то достал.

— Вот, майор, думаю, вам не помешает. Это оказалась бутылка виски и кружка, которую он тут же наполнил.

— С разрешения генерала, за вас, — сказал майор.

— С моего разрешения, за всех нас.

Он достал еще несколько кружек, корреспонденты подошли поближе, протягивая консервные банки, крышки от канистр, все, что оказалось под рукой. Першинг разлил виски, а затем выпрямился, поднял свою кружку и оглядел собравшихся.

— За сукиного сына Вилью и за нашу с ним встречу.

— Правильно, правильно. — Все подняли кружки и выпили.

Глава 44

Двое кавалеристов, совершенно голые, бежали по берегу к реке. Майор посмотрел, как они прыгнули в воду, подняв брызги.

— Ты, наверное, знаешь, что вся его семья погибла. Старик наконец посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Я не знал.

— Прошлым летом. После того как его перевели в Эль-Пасо. Его семья была в Сан-Франциско и собирала вещи, чтобы последовать за ним. Ночью случился пожар. Погибли жена и три дочери. Спасся только младший сын.

Старик продолжал смотреть на него. Прентису этот взгляд был знаком. Так он смотрел, когда колонна двигалась в путь, и старик наблюдал, как майор целует дочь, сына и жену.

Майору стало не по себе от его взгляда.

— Он изменился, конечно. Немного похудел, постарел. Характер у него, правда, такой же, но теперь понятно, по какой причине. Один его адъютант говорил мне, что он стал гораздо больше жаловаться, чем раньше. Мало припасов, мало людей, и все такое. Как будто он заставляет себя о многом забыть и считает, что все должен делать сам, потому что не надеется на чью-либо помощь.

Старик отвернулся и стал смотреть на реку.

Они довольно долго молчали, и вдруг старик неловко поднялся и зашагал прочь.

Глава 45

Прентис сидел, прислонившись к дереву, и впервые за всю кампанию ел какое-то жаркое, которое приготовили для них мормоны. Он выудил кусок мяса, пропитанную соусом картофелину, отправил в рот и стал медленно жевать; внезапно он увидел, что рядом стоит старик.

— Не обременяйте себя благодарностью.

— Я не о том.

— Все равно мы теперь квиты.

Старик пожал плечами.

— Ты прав, в лошадях ты знаешь толк. Сейчас прежде всего надо раздобыть тебе новую винтовку.

Последних слов Прентис не расслышал. Он еще некоторое время жевал, потом проглотил еду, отставил тарелку с ложкой и скосил глаза на старика, желая понять, правильно ли он понял его слова и действительно ли это означало то, что он думал.

Старик по-прежнему стоял рядом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 46

Джорджия, 1864.

До них уже дошли слухи, что сожгли Атланту. Теперь ходили слухи о том, что еще янки собираются сделать. Конфедерат генерал Гуд отошел от Атланты на север, и многие думали, что Шерман отправится за ним. Никто не думал о том, что случилось в Виргинии, и не догадывался, что случившееся однажды повторится. Даже когда уже не оставалось сомнений, они не могли до конца поверить в это. Вместо того чтобы двинуться за Гудом или избрать себе другую военную цель, Шерман оставил свои позиции и, чтобы деморализовать южан, повернул свои шестьдесят тысяч человек из Атланты к Саванне и морю, уничтожая и поглощая все на своем пути.

Ноябрь, самое подходящее время для таких дел. Как сказал позже один историк: “Они двигались шестидесятимильным фронтом по богатой земле, где только что собрали урожай, амбары были забиты зерном и фуражом, коптильни ломились от окороков и бекона, на полях пасся скот. Ежедневно каждая бригада отряжала фуражную роту человек из пятидесяти, которая прочесывала местность на несколько миль с каждого фланга от линии марша бригады. Захватывая повозки и телеги крестьян, они нагружали их ветчиной, яйцами, кукурузой, цыплятами, индейками и утками, сладким картофелем и всем, что можно было увезти, и каждый вечер доставляли свой груз в бригадные штабы. Другие роты пригоняли скот. То, что солдаты не могли забрать с собой, они уничтожали. Чтобы не тратить патронов, они рубили саблями свиней, а лошадей и мулов убивали ударами топоров по голове. С рассвета до заката тощие ветераны, привыкшие к галетам и солонине, обжирались ветчиной, мясом и свежей говядиной и, продвигаясь по штату, сделались толстыми и гладкими. Потолстели и негры, которым они отдавали плантаторскую еду и которые ликовали при приближении армии, как живое воплощение песенки:

Скажи, черномазый, видал ты, Как по дороге впопыхах Хозяин драпает усатый, Побрал его бы прах?

Удрал хозяин, хей-хо! А негр остался, хо-хей! Наверно, близко царство Божье, И наступает Юбилей.

И действительно, тот год оказался счастливым для негров, так же как для хохочущих ветеранов Шермана марш этот был чем-то вроде пикника. От фланга до фланга на протяжении шестидесяти миль поднимались столбы дыма: наступающая армия все разрушала. Склады, мосты, сараи, мастерские, депо и фабрики были сожжены. Не пощадили даже домов, особенно старались “обормоты”: дезертиры, сорвиголовы и мародеры с Севера и Юга, которые участвовали в марше ради добычи. Эти люди заставляли стариков и беспомощных женщин показывать им тайники, где прятали серебро, драгоценности и деньги. В грязных подкованных башмаках они плясали на белоснежном белье и сияющих столах, ломали мебель ружейными прикладами, рубили саблями пуховые постели и колотили окна и зеркала пустыми бутылками. Шерман мог бы приструнить их, но не очень-то старался. “Война — это жестокость, и ее нельзя смягчить”, — сказал он жителям Атланты, и намерением его было показать, что Конфедерация не в состоянии уберечь от нее своих людей”.

Их ферма была посреди штата, как раз на линии наступления, хотя они узнали о нем слишком поздно. Однажды утром в сарае оказались грабители. Отец попытался остановить их, и они застрелили его. Мать бросилась к нему, и ее тоже застрелили. Они изнасиловали его сестру, убили ее, зарубили саблей брата, забрали лошадей и свиней, застрелили собаку, сожгли сарай, дом и ускакали, таща за собой повозку, полную еды и зерна. Календар, самый младший, тринадцатилетний мальчишка, видел все это с верхнего этажа дома. Он спал, когда все началось, и, проснувшись, вскочил, выглянул из окна спальни и как раз увидел, как падает отец, а потом мать.

Календар стал спускаться по лестнице и заметил, как сестра отбивается от двух солдат. Еще один солдат, поднимаясь по лестнице вверх, оглушил его прикладом. Он очнулся среди дыма и пламени, спотыкаясь, сошел с лестницы на крыльцо, вспомнил о сестре, вернулся в дом и увидел, что она лежит на диване, платье задрано на шею, разорвано белье, на груди кровавое пятно, а рядом на полу лежал изрубленный саблей брат, и пламя уже подбиралось к нему. Календар, кашляя, двинулся к ним, но огонь заставил его отпрянуть; обрушилась балка, потом еще одна, загородив проход. Он попробовал пройти с другой стороны, но там огонь бушевал еще сильнее, балки падали одна за другой, одежда на нем загорелась, он уже не видел брата и сестры, перед ним была сплошная стена огня. Календар рванулся назад, сдирая с себя горящую одежду, вывалился в дверь и покатился по земле. Шея и голова болели, у него загорелись волосы, и он стал колотить себя по голове. Потом огонь погас, а он лежал в траве, сжимая руками голову; от него пахло паленым; а огонь ревел все громче, его то и дело обдавало жаром. Затем Календар прополз несколько дюймов, потом еще. Но жар продолжал жечь его. Он схватил тела отца и матери и потащил их; у ворот он остановился. Там он упал на землю и лежал довольно долго.

Календар знал, что они мертвы. Не было никаких сомнений: глаза остекленело смотрели в небо. Он лежал и глядел на них. Потом он встал и увидел, что сарай обвалился. Дом догорел почти дотла. Календар стоял и смотрел, как рухнула крыша, потом одна стена. Перед глазами у него все поплыло, он почувствовал, как что-то теплое и мокрое стекает по его лицу: он плакал. Он обернулся в поисках кого-нибудь, кому можно отомстить. Никого не было. Календар с трудом добрался до сарая и увидел, что все ящики с кормом для скота опустошены, что нет ни повозки, ни телеги. Он снова заковылял к воротам, собираясь догнать грабителей, и вдруг сообразил, что он гол и бос.

Календар посмотрел на мать и отца, лежавших у забора, к которому он их подтащил, и направился к ним; тем временем рухнули три стены дома. Он похоронил родителей. Потом огляделся в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы надеть, схватил одежду, которую снял с отца, надел, закатал штаны, подтянул пояс, подвернул рукава, натянул на ноги носки, в башмаки напихал листьев и обулся, бросил взгляд на могилы, на дымящиеся развалины дома, и двинулся в путь.

Глава 47

Это заняло довольно много времени. Поначалу Календар даже не соображал, что делает. Он думал, что если поторопится, то может догнать грабителей. Потом до него дошло, что даже если он и догонит их, то не сможет ничего сделать. Мальчишка против полудюжины мужчин. Во всяком случае, он видел троих в доме и еще троих во дворе. Их могло быть и больше. Когда Календар мельком взглянул в окно, то видел солдата на лестнице и тех двоих, что боролись с его сестрой. Еще один подходил к нему — темный, грязный, всклокоченный. Он не был даже уверен, что сможет их узнать. Но уж повозку с телегой-то Календар ни с чем не спутает, он же хорошо помнит их. Он будет искать повозку и телегу и убьет тех, кто окажется рядом с ними.

Но сделает это не сразу, и так, чтобы не подвергать себя опасности. И к тому же он хотел добраться до них всех, так что он подождет немного, а когда найдет их, сделает все, чтобы прикончить всех по одному. Может быть, он подловит их, когда они спят, и прирежет или пристрелит всех до одного.

За сестру. За брата. За мать и отца. За сарай и дом. Но прежде всего за себя. Пройдя пять миль по дороге, он увидел телегу, застрявшую в канаве. Этого следовало ожидать. У телеги было плохо прилажено колесо, и отец ездил на ней очень медленно. Он собирался починить колесо, но теперь уже не починит.

Он все быстрее шел по дороге. Листья в его ботинках превратились в месиво, он сильно натер ноги и стал хромать, но все равно ускорил шаг. Календар почувствовал, что ноги начали ныть. Но он продолжал идти.

Потом он сообразил, что если будет шагать в таком темпе, то ноги скоро разболятся. Лучше попасть туда позже, чем не попасть вовсе. Календар снял ботинки и, держа в руке носки, пошел по мягкой траве на обочине дороги. И правильно сделал, потому что через пять минут он услышал конский топот и едва успел спрятаться, как мимо проскакала группа солдат союзной армии. Насколько он понял, это были не те солдаты. Но какая разница? Он увидел, что к их седлам приторочены полные мешки, одежда забрызгана кровью. Он выругался и двинулся за ними.

А потом Календар набрел на них: сначала услышал шум, но не мог понять, что это такое. Чем ближе он подходил, отдельный гвалт становился все громче и громче. Оказалось, что там были люди, лошади, свиньи, утки, индейки и цыплята, и все галдели одновременно и оглушительно, издавая всевозможные звуки. Он поднялся на холмик, посмотрел вниз и увидел нескончаемый поток людей и лошадей, скота, повозок, тянувшийся далеко-далеко; Календар видел, как они двигались, одетые в синюю, белую, коричневую форму, но в основном в синюю. Над ними клубилась пыль, приглушая звуки, а солдаты двигались кто верхом, кто пешком. Казалось, их десятки тысяч, может быть, пятьдесят, шестьдесят тысяч… Они шли, сметая все на своем пути, как полчища саранчи. Он понял, что никогда не найдет тех, кого ищет. Но он попытается. Вдруг ему повезет. Хотя он знал, что не сможет найти их.

Все равно Календар продолжал идти. Он шел и шел следом за ними. Он нашел пару брошенных ботинок. Непонятно, зачем их украли, но главное, что они оказались ему почти по ноге, только чуть-чуть великоваты. Он обмотал ноги вместо портянок какими-то тряпками, надел ботинки — так они стали впору — и снова двинулся вперед. Он подобрал солдатскую шапку, которую сдул ветер, и надел ее, чтобы солнце не пекло голову. Потом он нашел мешок с едой. Они, видимо, награбили столько, что и не заметили, как потеряли его.

И Календар шел и шел за ними, держась у фланга; кашляя от пыли, он рассматривал каждую повозку; потом он отстал и оказался уже не вместе с ними, а с кучей негров, которые шли следом. Они ели пищу, которую им давали солдаты, пели, хохотали, кричали, пялились на него, и он стал держаться на расстоянии, изо всех сил стараясь не отстать от колонны. Наконец колонна остановилась на ночь, он заполз в какие-то кусты и уснул.

Назавтра было то же самое, как и на следующий день. Каждое утро, когда солдаты вставали и завтракали, он пускался в путь раньше их, стараясь уйти подальше, потому что знал, что к полудню начнет отставать; рассматривал повозки, косился на лица солдат, но не видел тех, кого искал, и продолжал идти. Он шел и шел. Шел, пока ему не начинало казаться, что он вот-вот упадет. Но он продолжал идти.

Календар дошел до места, где солдаты навели мосты через реку, — бревна, скрепленные поперечинами и веревками; к тому времени он здорово отстал и опять оказался среди негров; солдаты, когда он подошел, уже почти все переправились, оставив группу, часовых на каждой переправе, чтобы не пустить негров, и начали втягивать мосты на берег. Негры взвыли. Солдатам они, должно быть, надоели, и они решили избавиться от них; они тянули за собой бревна, а часовые стояли на них с ружьями наготове. Бревна, на которых они стояли, отплывали к другому берегу, а их фигуры на берегу становились все меньше.

Тамада вытащил из толпы гостей нескольких мужчин, усадил на стулья и заставил обнажить торс.

Негры продолжали вопить. Некоторые подползли к самой воде, а самые смелые вошли в реку, но течение подхватило их и понесло вниз. Они изо всех сил старались вернуться к берегу, и некоторым это удавалось. Остальные выли и выли. Он подошел к реке, ища место, где можно переправиться. Такого места не было.

Негры двинулись за ним.

Он посмотрел на них и понял, что теперь он с ними с одном положении — единственный белый среди тысячи чернокожих. Он отыскал бревно, лежавшее около воды, столкнул его в реку и уцепился за него; оно медленно поплыло по течению, постепенно набирая скорость. Негры начали бросить в него камни. Он пригнул голову так, чтобы бревно прикрывало его; холодная вода тянула его на глубину, а вокруг сыпался град камней.

Женщины должны были по очереди присаживаться к ним на колени, предварительно накрасив губы, и смачно чмокнуть в грудь, спину, шею… Мартин, конечно, очень выигрышно смотрелся на фоне остальных. Человек всю жизнь занимался единоборствами, участвовал в спецоперациях и сохранил всю мощь своей фигуры, кроме, пожалуй, кубиков на прессе, потому что фанатично в спортзал не ходил, а просто вел активный образ жизни.

Один камень ударился о бревно и отскочил, рикошетом задев его. Плечо пронзила боль. Календар еле удержался. Бревно перевернулось, он оказался под ним, отчаянно пытаясь выбраться наверх, кашляя, задыхаясь и захлебываясь; потом бревно еще раз перевернулось и он вновь оказался сверху.

Он осмотрелся. Берег, с которого он отплыл, отдалялся, негры по-прежнему кричали и швыряли в него чем попало. Он посмотрел в другую сторону и понял, что движется вниз по течению; он попытался, гребя ногами, направить бревно к противоположному берегу, но все равно плыл по течению. Особого выбора у него не было. Он вцепился в бревно, надеясь, что его выбьет к берегу. Его протащило по реке много миль. Он не знал, сколько именно, но плыл он долго и быстро. Он оказался на берегу лишь потому, что река в том месте изгибалась, а бревно которое прежде плыло посредине, немного приблизилось к берегу, и, увидев выступающий кусок суши, он рискнул, отпустил бревно, поплыл к берегу и чуть не утонул, но все же оказался на суше.

Один из конкурентов Мартина — пьяный пузатый мужичок — довольно загоготал:

Глава 48

— Я соберу больше всего поцелуев, у меня самая большая площадь тела!

В тот день Календар едва не умер. Только через много лет он понял, что же произошло. Он лежал на песчаном берегу, задыхаясь, всхлипывая, насквозь промокший и промерзший, и ждал, когда к нему вернутся силы, но напрасно. Он нашел в мешке размокший хлеб и пробовал поесть, но его чуть не стошнило. Он сначала решил, что заболел, но потом подумал, что просто устал. Он слышал слово “изнеможение”, но не знал его значения, понимая только, что от этого можно умереть, но думал, что это случается, если человек заблудился в буран и замерз. Он не чувствовал, что тепло покинуло его тело, когда он замерз и промок, и не знал, что даже в погожий ноябрьский день в Джорджии, когда дует легкий ветерок и нельзя разжечь костер и просушить одежду, он будет лежать, слабея с каждой минутой, и умрет через несколько часов. Это вовсе не простуда, даже не воспаление легких. Просто потерял силы от переохлаждения.

Глава 49

Не будем лукавить, подвыпившая свадьба всем претендентам дала свой шанс, но Мартина девушки и женщины чуть не снесли вместе со стулом. Именно в таком полуголом, слегка потном от духоты и танцев виде, перепачканного всего в губной помаде, с ослепительной улыбкой и веселыми темно-карими глазами его застали мать и Валентина. Надо отметить, что обе несколько потеряли дар речи. Валентина первая пришла в себя и встала к Мартину в очередь из веселящихся женщин. Она отказалась от нанесения дополнительной красной помады на губы, они и так у нее были яркие. Видела она Мартина на фотографиях и в роликах, которые несколько раз сбрасывала ей дочь. Валентина удивлялась, как ее Янке везет на красивых мужчин. Он был словно с картинки. Мужской притягательности Мартину точно было не занимать. Когда дошла ее очередь, и Валентине открылся доступ к его потрясающему телу, она не стала садиться к Мартину на колени, а подошла к нему, скрестила руки на груди и многозначительно уставилась ему в глаза. Мартин скользнул по ней взглядом, улыбаясь, как и всем.

Он лежал и слабел, что-то бормоча про себя. Голова кружилась. Он пытался встать, но тут же падал. Его спасла только необходимость догнать солдат. Календар знал, что потерял много времени и сильно отстал, но он понимал, чем дольше будет лежать, тем отстанет еще больше. Он попытался сдвинуться с места; шевелиться ему не хотелось, но он знал, что это необходимо, и он собрался с силами, встал и двинулся вдоль берега. В обозримых пределах река была довольно прямой. Он решил, что если срежет угол справа, то, может быть, найдет следы, по которым определит, куда пошли солдаты. Вряд ли он их не заметит — ведь там столько людей, лошадей и снаряжения. Вопрос только в том, далеко ли они. Он пустился в путь, двигаясь медленно, спотыкаясь, еле переставляя ноги. Носки и тряпки внутри ботинок теперь намокли и натерли ноги до волдырей; он все время смотрел вперед, проходя мимо деревьев, пригорков и каменных оград. Фермы, к которым он подходил, были сожжены, а люди убиты. Неожиданно он обнаружил, что то и дело падает. Если бы только раз или два — то ничего страшного, но падал каждую минуту; и к тому же он заметил, что проходит там, где уже был. Он сделал круг, Повернул туда, откуда пришел, заметил впереди какие-то деревья и пригорки и, спотыкаясь, побрел к ним; потом двинулся к новому путеводному знаку и шел так довольно долго, пока не обратил внимание на примятую траву. Календар сначала не понял, почему все кажется серым; потом до него дошло, что солнце почти село. Он не знал, сколько времени он шел, не знал, сколько прошел миль. Он вообще ничего не помнил; в темноте он упал, почувствовав, что не может стоять. Его колотила мелкая дрожь; лежа на земле, он смотрел вперед на что-то завораживающее; до него не сразу дошло, что это огонь, а когда он это понял, сразу пополз к нему.

— Прошу, — сказал он.

Потом ему сказали, что в темную фигуру, которая ползла к лагерю, сначала чуть не выстрелили. Но потом услышали стон и рискнули подождать, пока фигура приблизится. Оказалось, что это всего-навсего мальчишка в лохмотьях, который ползет на руках и на коленях. Он так и не дополз до огня, только протянул руку, ярдах в двадцати от него упал в грязь и больше не шевелился.

— Я — мама Яны Цветковой, Мартин Романович. Ну, здравствуй, мой несостоявшийся зять, — сказала она, наклонилась и поцеловала его в лоб, а после этого смачно отвесила ему пощечину.

Они стояли и рассматривали его, а потом, придя в себя, кинулись на помощь, подняли бесчувственное тело, отнесли к костру. Они нашли шапку солдата союзной армии у него за пазухой, куда он сунул ее, переправляясь через реку. Они содрали с него одежду, завернули в одеяло, согрели у огня, высушили одежду и попытались покормить его, дав горячего питья и мяса, но к мясу он не притронулся.

На следующее утро, когда они выступили, он еще спал. Его уложили в повозку, и он первый раз открыл глаза около полудня. Проснувшись, он бредил, едва притрагивался к питью, снова засыпал и пришел в себя, когда они снова разбили лагерь; только тогда он немного поел, рассматривая их, а они рассказывали ему, где нашли его, и как он чуть не умер. Они также сказали, что он плел что-то о реке, но они ничего не поняли, и стали спрашивать, что же с ним случилось. Ему не хотелось говорить. Он снова впал в забытье, а когда среди ночи проснулся, то соображал достаточно ясно, чтобы понять, что они ничего не знают о его отце, матери и всем прочем, а если узнают, то вряд ли поверят. Так что, проснувшись утром, он рассказал им, что его отец был попрошайкой, что он его потерял, пошел за колонной, чтобы попросить о помощи, попытался переплыть через реку и чуть не утонул. Они только смотрели на него. Он не был уверен, что ему поверили, но никто ничего не сказал.

— Ты специально это делаешь, зная, что моя дочь здесь? Она достаточно настрадалась!

Календар оставался с ними весь декабрь, вместе с колонной двигаясь на юго-запад, к Саванне; он отставал, отрывался от них, и, когда войска взяли город, он не сразу там оказался. Когда же он тоже вошел в город, то увидел, что могут сотворить шестьдесят тысяч нетерпеливых, грязных, уставших солдат.

Мартин побледнел и, если честно, растерялся. Он хотел познакомиться с мамой Яны, мысленно даже заготовил речь, спрашивал у Яны, какие цветы любит ее мать. Понимал, что мать Яны — женщина эмоциональная, эксцентричная и красивая, как Яна. Но то, что он предстанет перед ней в таком виде, Вейкин и в страшном сне представить не мог. Девицы заверещали, им не понравилось, что их любимчику заехали по лицу. Они принялись отталкивать Валентину, но тут ей на помощь подоспела Стефания Сергеевна. Да и сам Мартин уже отошел от первого шока, встал и попытался освободиться от одолевших его поклонниц. Стефания Сергеевна просто пригвоздила его к месту своим стальным взглядом.

Сначала солдаты обчистили салуны и гостиницы, круша все, что попадалось им на пути, а потом заодно уничтожили все остальное, просто ради того, чтобы крушить, — окна, двери, столы, стулья, сдергивали шторы, били зеркала. Солдаты разгуливали по улицам, держа несколько бутылок под мышкой и одну в руке, из которой все время отхлебывали. Они опустошили продуктовые магазины, кухни, пекарни. Между делом набрасывались на женщин. Он все искал повозку или людей, с которыми он пришел, но напрасно. Он видел офицеров, стоявших на перекрестках: они старались не замечать безобразий, а иногда даже принимали в них участие. Ясно, что остановить погром они не могли, даже если бы хотели. Целью марша было проучить южан, а такое дело надо доводить до конца, иначе не подействует. Солдаты, со своей стороны, не собирались прекращать буйства. После нескольких недель почти полной свободы они скоро должны вернуться к дисциплине, и если это последняя возможность побуянить, они ее старались использовать сполна. Женщин хватали прямо на улицах. Шум стоял оглушительный: крики, вопли, отдельные выстрелы; кое-где качались пожары. В конце концов, он уже не мог выносить этого; должно быть, люди, убившие его семью, тоже находились в гуще событий; но ему стало так тошно от этого зрелища, что он не мог заставить себя отправиться на их поиски. К тому же он не был уверен, что их узнает, а тех, кто его недавно спас, он давно потерял. Выйдя из города, он долго кружил по окраинам, пока не наткнулся на базу Шермана. Она располагалась к северу от города, на равнине, откуда было хорошо видно реку и океан. Там были установлены палатки, корали, стояли часовые. Двадцать первого декабря холодно было даже тут, в Джорджии; в лагере жгли костры, и тонкие серые струйки дыма взвивались к небу. И даже в долине шум из города был слышен ему слишком явственно — крики, вопли, одиночные выстрелы, грохот выламываемых дверей и бьющихся окон. Настоящий сумасшедший дом; шум доносился и сюда, от пожаров тянулись большие черные тучи дыма, которые совсем накрыли город. Хорошо, что он ушел оттуда. Он только теперь сообразил, на кого он похож в своих крестьянских отрепьях, в союзной шапке и с грязной физиономией. Что ж, даже трогательный вид. И он знал, что ему необходима помощь, нужна одежда, еда, место, чтобы спать, и раз уж он потерял тех, кто ему помог, придется найти других. Он подошел к часовому и стал его разглядывать. Часовой тоже уставился на него.

— Вытри помаду и оденься, — кинула железным тоном мать сквозь зубы и отвернулась.

— Что тебе, мальчик?

— Я хочу есть. Часовой не сводил с него глаз.

Она догнала несостоявшуюся сватью и вместе с ней вернулась к столу.

— Уходи.

— Я хочу есть, — повторил он.

— Хотелось бы покурить, — сказала Стефания Сергеевна.

Часовой замахнулся было на него, но тут подошел другой солдат и остановил его жестом.

— Что здесь происходит?

— Не курю. Цвет лица портится, да и голос, — автоматически ответила Валентина. — Хотя, судя по тебе, этого не скажешь.

— Ничего, сэр. Мальчишка не хочет уходить. Я хотел его прогнать

— Что тебе нужно? — На этот раз он обращался к мальчику.

— Видела бы ты меня раньше! — махнула рукой Стефания.

— Я хочу есть.

— Тогда выпьем, — налила им вина Валентина. — И это, по-твоему мнению, однолюб? Серьезный человек? Ты серьезно? Да он просто жеребец! Нет, фактура, у него, конечно, роскошная. Бедная моя дочь! — Валентина одним махом осушила бокал.

Солдат стоял и смотрел на него. Потом поджал губы и сказал часовому:

— Пропусти.

— Это конкурс! — оправдывалась Стефания. — Мартин — парень с юмором, он не захотел обижать женщин. Мало ли кто там его поцеловал! Любит-то он одну Яну! И страдает. Да и не бедная твоя Яна вовсе. Год прожила с бывшим муженьком — и хоть бы хны! Мой мальчик так страдал, так страдал, что, будь он подростком, покончил бы жизнь самоубийством! Прости господи… Почернел весь с лица!

Часовой пожал плечами. Солдат жестом показал ему дорогу.

— Можно подумать, он у тебя в одиночестве в комнате сидел! Страданий я никаких не заметила, а вот красную помаду по всему телу увидела. И отметила. Это же какой-то змей-искуситель, черт возьми. Ты знаешь, я поняла: твой Мартин послан моей дочери из ада в наказание за все ее прошлые прегрешения. Да, я ругала ее за князя Штольберга, из-за которого она бросила такого хорошего мужа, положительного на все сто процентов мужчину, обидела порядочного и уважаемого человека. И сын ведь ее не остановил, внучок мой Вовочка, свет в окошке. Я поначалу ненавидела этого князя, но встретилась с ним и поняла дочь. Не дурак, с юмором, аристократичный. Он как ветер. Янка моя — перекати поле. Куда ветер подует — туда и катится. Ее с виду благополучный брак стал для нее клеткой. Ее душа просилась на волю — и допросилась. На горизонте нарисовался Карл Штольберг, снял с нее путы и освободил из золоченой клетки. Короче, задурил девчонке голову, — закончила Валентина тоном детской сказительницы. Игра в ТЮЗе не прошла для нее даром.

Солдат как выяснилось, оказался офицером. Чтобы это знать, надо было разбираться в нашивках. Это был майор Райерсон, и тут-то все и началось по-настоящему.

Глава 50

Стефания заслушалась, сидя с бокалом в руке и открыв рот.

Когда стали использовать пистолет 45-го калибра, Календар был в армии на Филиппинах. Шел 1911 год. К тому времени он уже давно вышел в отставку, ему было около шестидесяти, и его даже не хотели брать на войну, так что ему пришлось прибегнуть к влиянию солидных военных, с которыми он прежде служил. Даже тогда взяли неохотно. “Кажется, после Кубы и всего прочего вам достаточно”, — говорили ему. Но это было не так, только Календар не мог объяснить почему. Всю свою жизнь он был там, куда его заносили сражения, видел новые страны, изучал чужие обычаи. Сам ритм жизни Календара определялся конфликтами, в которые вступала его страна, и теперь снова началась война, и он чувствовал себя не у дел. Ему хотелось быть там, куда звал его инстинкт. В логике Календар не был силен, но был человеком эмоциональным. В конце концов он обратился к людям, которые были ему многим обязаны, и его желание исполнилось, но тут оказалось, что их опасения подтвердились. Суровость такой войны оказалась ему не по плечу: непроходимые джунгли, муссоны, желтая лихорадка, малярия. Хотя на Кубе он хорошо переносил подобные неудобства, теперь он не выдержал, и вскоре ему пришлось вернуться домой.

— И куда это твоя Янка докатилась по жизни? — поинтересовалась она, ища взглядом, чем бы закусить.

Но дело было не в этом. О главном он еще не упомянул. — Дело вот в чем, — объяснял он Прентису, сидя у костра — первого настоящего костра со дня их выступления, большого, жаркого и завораживающего, в отличие от едва тлеющих огоньков в ту холодную ночь у деревни. Он показал ему автоматический пистолет 45-го калибра… — После того как США победили Испанию на Кубе, Филиппины стали американской провинцией. Но когда американцы явились туда, чтобы взять бразды правления в свои руки, местные жители восстали. Это были в основном “моро” — по-испански мавры, мусульмане, и с таким религиозным воинственным пылом, как у них, американцы не встречались, даже воюя с индейцами. Они бежали по главной улице со своими большими длинными ножами и вопили, в них можно было стрелять и стрелять из ружья или пистолета, а они каким-то образом продолжали бежать. И если ты на миг отрывал палец от курка, они тут же на тебя набрасывались, и у них еще хватало сил перерезать тебе Горло. Только потом они уползали умирать. Нужно было что-то другое, чтобы их можно было остановить на близком расстоянии, и тут подоспело вот это. Когда в них попадали из такого пистолета в грудь, в плечо или в руку, они все равно оставались на ногах. Но это могло задержать их, обратить в бегство, и еще оставалось шесть патронов для остальных, а перезаряжать его легко — просто вставляешь новую обойму. Если ты знаешь толк в оружии, то ты понимаешь, что попасть в человека не так трудно, как говорят. Его сконструировал Браунинг, но он не получил патента. Все равно нужно знать о нем, помнить, что кто-то создал его для определенных целей, и всегда думать, что это особое оружие, и использовать его бережно и уважительно. Единственная беда — если попадаешь в такую местность, как эта, с ветром и песком, он часто заедает, а пока ты пытаешься его привести в порядок, тебя могут убить. Если надеяться только на него, ты труп. Нужно что-то про запас, вроде этого.

— Скорее не куда, а как долго она каталась. Если Карл Штольберг — это стихия воздуха, то твой сын — это огонь! Всё выжигающее пламя! Закатилось мое «перекати поле» в кратер этого вулкана и пропало там. Это не клетка, это не путы, это — конец! — хлопнула по столу Валентина. — Что-то долго Мартин не возвращается. Не иначе плавает в бассейне с пьяными тётками или в женский душ завалился, случайно перепутав с мужским. Кстати, скажи честно, у твоего сына были любовные отношения за этот год?

Он пошарил под жилетом и достал свой кольт 45-го калибра. — Этот, конечно, не такой удобный и не такой мощный. В нем умещается всего шесть зарядов, даже пять, если ты для верности оставляешь одно пустое место. Перезаряжать его целая морока. Но он у меня тридцать лет, побывал со мной во всех странах в любую погоду и ни разу не сплоховал. Его сам Кольт сконструировал. Он создал первую модель в 1830 году для заокеанского похода, а потом многие годы усовершенствовал. Вот это сделала его фирма в 70-е годы. Кольт к тому времени уже умер. Но не важно. Это его заслуга. Жаль, что он не успел увидеть, какие перемены принесло его изобретение. Используй такой пистолет как запасное оружие. — Старик порылся в переметной суме, достал второй пистолет и протянул Прентису. — Только чтобы сержант не увидел. Он знает, что по уставу не положено, и отберет. Держи его в суме, а когда станет совсем горячо, сунь за пояс сзади или сбоку. Только не пользуйся им без крайней необходимости. Он не раз спасал жизнь.

— Были, врать не буду, но ничего серьезного. Он не может забыть Яну, да и не забудет никогда. Перекати поле… надо же такое придумать. А что ты так смотришь? Он — здоровый, молодой мужчина. Когда мой сын встречался с Яной, он об изменах и не помышлял. Я поклясться могу! А когда она его бросила…

Я уверен, ты об этом много знаешь. Во всяком случае, слышал. Но это как с лошадьми: чем больше обхаживаешь лошадь, кормишь, чистишь, разговариваешь с ней, знаешь, что у нее болит, чем больше ты ее понимаешь, тем легче с ней управляться. Нужно знать лошадь как себя самого, тогда как бы срастаешься с ней. То же и с оружием. Ты его разбираешь чистишь не расстаешься с ним. Узнаешь, кто его сделал, зачем сделал и почему оно именно такое. Ты знаешь свой пистолет как самого себя, относишься к нему, как к части своего тела. Тогда он становится твоей второй натурой. Вот в чем дело. С этого-то и начинается все, что вообще следует знать.

Глава 51

— Я понимаю, — вздохнула Валентина. — Просто я тоже поклясться могу, что между Карлом и Яной ничего нет, кроме совместного проживания в одном замке. С тех пор, как она встретила Мартина, все остальные мужчины не свете перестали для нее существовать.

— Давай для интереса притворимся, будто я — враг. Тебе нужно спешиться и подойти ко мне.

Было утро, и 13-я собиралась в путь, хотя они нуждались в отдыхе, но это было не важно. Першинг с нетерпением ждал прибытия колонны из Колумбуса. Он давно уже выслал в путь другие подразделения, оставил вокруг себя только необходимый костяк людей, и теперь, когда его силы объединились, он планировал несколько маршей: на юг, на запад и на восток в глубь Мексики. Ходили слухи о местонахождении Вильи, и он хотел настичь его. Прентис уже оседлал лошадь и повернул туда, где собиралась его рота; но тут перед ним вдруг появился старик и сказал эти слова.

— Правда? — спросила Стефания Сергеевна, и слезы закапали на ее новую блузку. Ей очень хотелось в это поверить.

“Интересно, зачем это?” — подумал Прентис.

— Давай, — сказал старик.

Валентина не смогла сдержаться и тоже расплакалась. Женщины в рыданиях обнялись. Они всхлипывали и утирали носы платочками, полностью отдавшись своим чувствам. Поток слёз прервал Мартин, который подошел к рыдающим, сами не знающим отчего, дамам и положил матери руку на плечо.

Прентис посмотрел на него, пожал плечами, спешился и повернулся. Старик целился в него из пистолета.

Стефания Сергеевна оглянулась. Глаза у нее были красные, нос предательски распух от слёз. Внезапно в глазах ее загорелся яростный огонь, и она со всего размаха съездила сына по физиономии.

— Ты сам того не знаешь, но ты уже труп. Так не делают. Смотри-ка.

Он отложил пистолет, подошел к лошади, дал ей понюхать свою ладонь, провел рукой по ее морде и шее, ухватился за переднюю луку, тяжело и неловко, действуя одной рукой, забрался в седло; стремя скрипнуло.

Мартин охнул от неожиданности и схватился рукой за щёку.

— Никогда не спешивайся на глазах того, кому не доверяешь.

— За что?! — выпалил он.

— Включая вас?

— Включая всех. Помни, когда имеешь дело с незнакомыми людьми, тогда не забудешь об этом в присутствии чужих.

— Правильно! Так их! — поддержала Стефанию Валентина. — Физиология у них, видите ли! — Валентина негодующе окинула Мартина взглядом, как врага. — Оторвать бы им всё к чертям собачьим! Проблем бы меньше у всех стало!

Говоря это, Календар повернул лошадь так, чтобы Прентис видел его сбоку. Потом, орудуя одной рукой, он спешился. Видно было только его голову и ноги, затем Календар обошел вокруг лошади, снова целясь из пистолета.

Глава 52

— Каких проблем? Вы что, девушки, перебрали? — кивнул Мартин на пустую бутылку на столе. — Чего я вам сделал? Чего вы на меня набросились?

По дороге он раздумывал об этом.

Лагерь свернули, кавалеристы разбились на маленькие колонны, напоминающие пальцы руки. “Додж” Першинга двигался посредине, за ним — его свита и журналисты в своих “гудзонах” и “фордах”. Вначале “пальцы” были сжаты. Потом они растопырились, двинувшись в разные стороны света.

Валентина стала медленно подниматься из-за стола, тоже явно готовая к боевым действиям.

Впереди сквозь туман и пыль Прентис видел, как старик скачет в первых рядах, и вспоминал то, что услышал от него; голос старика до сих пор звучал у него в ушах.

Мартин предостерегающе вскинул руку.

— Все это я могу показать тебе, все эти штучки и уловки. Но они бессмысленны, если ты не усваиваешь их и не придумываешь свои, еще лучше. Потому что дело не в штучках, а в твоем отношении, в привычке. Ты не можешь себе позволить беззаботности. Даже если ты натыкаешься на что-то совершенно безобидное с виду, ты все равно должен ждать худшего и обдумать план действий. Вроде этой змеи, — сказал старик.

— Всё-всё! — сказал он. — Избиение младенцев откладывается до следующего раза. Хорошенького понемножку! — Он подхватил под руку проходившую мимо девицу и увлёк ее на танцпол.

Дамы печально посмотрели друг на друга и вздохнули.

Глава 53

— Я один раз пошла с Мартином на банкет на костылях, чтобы у него был благовидный предлог тактично отказывать всем желающим к нему прижаться: дескать, не может отойти от больной матери, — сказала Стефания. — А в конце вечера пришел мой знакомый и я, под взгляды удивленных женщин, пошла лихо отплясывать, отставив бутафорские костыли в сторону.

Они стояли у озерца, небольшого, напоминавшего лужу в камнях, но они видели, как из него пила ящерица. Значит, вода была чистой, и солдаты остановились около нее, наполнили канистры, напоили лошадей.

— Весёлая ты женщина, — вздохнула Валентина. — Задорная.

Прентис оглянулся. В восьми футах от него за каменным уступом притаилась гремучая змея.

— Ой, Валечка, приезжай ко мне в гости, хоть навсегда! Мы с тобой нашли общий язык. Будем обедать в кафе, ходить в музеи, кататься на катере по каналам. Хочешь, я попрошу сына, и он нам купит личный катер, а мы устроим конкурс на лучшего капитана? — подмигнула новой подружке Стефания Сергеевна.

— Я ее увидел, когда мы только сюда пришли, — добавил старик, — и ждал, что ты тоже заметишь. Нельзя надеяться, что тебя предупредят. Нужно самому быть начеку каждую секунду.

— Даже так? — подняла подрисованные бровки Валентина. — Спасибо за приглашение, но вынуждена отказаться. Я ведь актриса, служу в театре, задействована в текущем репертуаре. Если сказать честно, то на мне весь репертуар держится. Главный режиссер так и говорит: «Без вас, Валечка, нет будущего нашего театра».

Прентис отошел от озерца и выхватил пистолет.

Стефания вздохнула:

— Зачем? — спросил старик. — Она не причинила тебе зла. К тому же, если Вилья поблизости и не видел пыли от нашего приближения, он наверняка услышит выстрел. Подумай. Ничего не делай, не подумав о последствиях.

— Да, я понимаю! Актриса — это замечательная профессия. А бывали у вас на спектаклях смешные моменты?

Прентис посмотрел на него и, почувствовав себя последним дураком, опустил пистолет.

Валентина радостно улыбнулась.

Глава 54

— Да, конечно! Да сколько угодно! Вот однажды поехали мы на гастроли. Везли Шекспира — «Гамлета» и «Отелло», представляешь?

На самом деле Вильи поблизости не было.

Стефания Сергеевна понимающе кивнула. Валентина продолжила:

Его настоящее имя было Доротео Арранхо. Он родился в 1878 году, в штате Дуранго, к югу от Чиуауа, но на протяжении всей своей жизни он провел столько времени в Чиуауа и вокруг, что знал этот штат как свой родной. Учитывая его знание местности, экспедиции нелегко будет выследить его на нейтральной территории, не говоря уже о его родных местах. К тому же почти двадцать лет он только и делал, что скрывался.

— А ведущая актриса наша, Рукосуева Галька, разболелась ни на шутку — кашляет, охрипла, голос у нее совсем пропал. Что делать? Завтра спектакль, билеты почти все проданы, а Дездемоны нет. Лежит в соплях наша Дездемона. Гастроли — второго состава тоже нет. Но наш главреж не растерялся, вызвал к себе нашу костюмершу, молодую девчонку, вручил ей текст роли и велел вызубрить к утреннему прогону. Та, конечно, в отказ, но он наобещал ей золотые горы — премию и внеочередной отпуск, и бедняжка согласилась, не понимая как за одну ночь можно выучить тонну стихотворного текста. Решили подстраховаться суфлером, чтобы не провалить спектакль на первом же акте. Ну, отыграли четыре акты, начали пятый, последний. Дело идет к развязке, вроде всё нормально, главреж уже довольно потирает руки. Но тут неувязочка — Дездемона легла на кровать ногами туда, где должна быть голова. Перепутала. Или не знала, всё же второпях происходило. Пришел мавр ее душить, откидывает одеяло, а там ноги! Он на минуточку оторопел, но взял себя в руки и сконцентрировался. А костюмерша поняла, что легла не так, тихонько переползла под одеялом и легла, как положено. Отелло этого не заметил, откинул с другой стороны одеяло, а там снова — ноги! Зал грохнул, артисты за кулисами попадали друг на друга от хохота. Зрители начали бисировать, кричать «браво!», представляешь? На следующий спектакль пришел весь город. Висели на люстре, сидели на ступеньках, стояли в проходе. Был полный аншлаг…

В 1895 году он вместе с матерью-вдовой, братьями и сестрами работал в богатом мексиканском поместье. Он подружился с местной бандой угонщиков скота, был замешан в грабеже, провел несколько месяцев в тюрьме, пока расположенный к нему помещик не вызволил его. Вскоре после этого было совершено нападение на его сестру, и он убил обидчика, сына хозяина, на которого он работал; и, хорошо усвоив главный принцип правосудия того времени — богатые всегда правы, — тут же убежал в горы. Тогда ему было семнадцать, и, вероятно, для того, чтобы уберечь от преследований свою семью, он сменил имя на Франсиско Вилья; обычно его звали Панчо — распространенным уменьшительным от Франсиско. Помня о дружбе с шайкой бандитов, он украл лошадь из загона возле бара и присоединился к ворам, орудовавшим в Дуранго и Чиуауа. Может быть, недолго он работал батраком в Нью-Мексико, Аризоне и Калифорнии. Ходили слухи, что он побывал и солдатом. Но в основном он оставался бандитом и снискал себе славу Робина Гуда. Воруя скот в больших поместьях, он часть оставлял для себя, немного продавал, а остальное раздавал бедным крестьянам. В конце концов, бандитом его сделало в первую очередь самоуправство мексиканских аристократов, и ему доставляло удовольствие снабжать себя за их счет и помогать бедным.

Неожиданно дивный рассказ Валентины прервали дикие женские вопли. Валентина прислушалась и похолодела — узнала родной голосок.

Стефания Сергеевна вскочила со стула с криком:

Это было в годы правления Диаса, просидевшего у власти тридцать лет, и, когда в 1910 году разразилась революция, Вилье представилась возможность из бандита стать партизаном и делать то же, что и раньше, но уже во имя справедливости. Он был предводителем собственной банды, иногда носил усы, иногда сбривал их, был невысоким, коренастым, круглолицым и темноглазым. Один современник описывает его: “Этот крупный атлет встал и заговорил; его мощная грудь выпирала из-под мягкой шелковистой сорочки с расстегнутым воротом, откуда была видна широкая бычья шея”. У него были жены по всей Мексике, он заводил повсюду друзей, покорял людей своей манерой сидеть в седле и самими лошадьми, которых он выбирал — самых крупных, самых сильных и эффектных.

— Послушай, а это не твоя доченька? Тихая, спокойная… Господи боже мой! Да там драка! Янка дерётся с невестой! Мать моя в ботах, что же они не поделили?! Скорее, Валентина, их надо разнять!

Учитывая его способности, неудивительно, что, ударившись в революцию, он быстро превратил свой отряд из пятнадцати человек в сорокатысячное войско. Его умение планировать налеты, совершать их и уходить безнаказанно очень пригодилось в партизанской войне. Самый его излюбленный военный прием — внезапное ночное нападение — был взят из бандитской тактики, и если бы не неожиданное нежелание взять бразды правления в свои руки, он мог бы управлять государством. Так или иначе, он упустил такую возможность. Карранса победил его. После этого, отверженный, изгнанный армией Каррансы, он начал проигрывать сражения, обнаружил, что США повернулись против него, потерял доступ к боеприпасам, видел, как его сорокатысячное войско сократилось до четырех сотен, и к 1916 году его злость на США и нужда в еде, снарядах и лошадях привели его в Колумбус.

После налета его банда сократилась почти вдвое, он направился на запад, как и предполагали американцы, но вместо того, чтобы напасть на Колонию Дублан и живущих там мормонов, для предотвращения чего и была, собственно, послана карательная экспедиция, он обошел вокруг этой местности и направился в глубь Мексики к горам на далеком юге.

Дамы бросились в центр схватки и стали растаскивать дерущихся подруг. Это оказалось нелегко — какая же свадьба без драки? Половина гостей радостно приняли в ней участие, ломая столы и стулья.

Он остановился у подножия гор в городке Эль-Валье, где набрал новых людей. Набрал в буквальном смысле слова. Некоторые мужчины из поселка охотно пошли с ним. Других он уговаривал пламенной речью, стоя на повозке, а его люди на лошадях прикрывали его, в то время как он жестикулировал, сверкая черными глазами. Жители поселка уныло или тупо смотрели на него, и только некоторые качали головами. Один молодой человек, который там был, позже написал, что, когда дни отказались, он выстроил их в шеренгу, отсеял стариков и под вой женщин и детей приказал своим людям увести остальных под конвоем.

Осколки стекла и посуды хрустели под ногами разбуянившихся гостей. Шум стоял невероятный. Наконец девушек растащили.



Из кучи-малы вывалилась растрепанная Яна. Глаза ее горели ярче, чем стразы в волосах. Ее крепко держал новоиспеченный муж, оказывается, это он приложил недюжинные усилия, чтобы прекратить рукопашный бой с использованием подручных средств.



Из Эль-Валье Вилья двинулся дальше на юг, к Намикипе, где он сражался с войсками Каррансы и победил. Это было 18 марта, в тот самый день, когда колонна Першинга прибыла в Колонию Дублан, семьюдесятью милями севернее. Так он и водил их почти все время, опережая на несколько дней: в какой бы город ни пришли американские солдаты, им говорили, что Вилья здесь был и давно ушел.

Яна была хороша — волосы висели клочьями, в них поблёскивали стразы, зеленое платье — в лоскуты, макияж весь стёрся, превратив лицо в странную разноцветную маску с грязными разводами. Надо отметить, что новобрачная выглядела не лучше. На ее платье вывернули салат оливье, а в прическе присутствовала селедка под шубой. Она была в одной туфле, а вторую держала в руке в боевой готовности. Ася тяжело дышала и отдувала упавшую на лицо прядь из растрепавшейся прически.

Из Намикипы он отправился еще дальше на юг, в Рубио, перегруппировав свои силы, чтобы атаковать войска Каррансы в Герреро, на западе. Атака прошла успешно. Наступление было совершено ночью, гарнизон спал, часовых не было, и он взял город без единого выстрела. В соседнем городке Сан-Исидро все вышло наоборот. Предвидя сопротивление и желая прикрыть фланг, он послал часть своего отряда захватить и этот гарнизон, но там его люди встретили такое сопротивление, что им пришлось бежать, отступать к Герреро, куда пришли, преследуя их, и каррансисты и где состоялось главное сражение.