— Кто о нем может рассказать?
— Поспрашивайте Семена Ивановича, общался с семейством.
— Жоса? Обязательно. Привет от вас передать?
Илья Ильич расцвел добродушием:
— И привет, и поклон. Повидаться не можем. Дела! Заботы! Клиентки! Забыл уже, когда с ним последний раз бутылочку вина распивали.
— Можете на меня положиться, — пообещал Родион. — Позвольте нескромный вопрос. У вас и Монфлери французские фамилии, но говорите без малейшего акцента. Как вам удалось выучить язык в совершенстве?
Куафер уставился в дальний угол:
— Все мы осколки великой армии Наполеона. Прадеды наши были подлинными французами, осели после плена и занялись стрижками. Деды уже обрусели. Отцы почти не помнили корней. А у нас осталась только фамилия. Кому дамы скорее бесценные локоны доверят: Иванову или Давосу? Вот именно. Лучше любой рекламы.
В том углу виднелся запыленный портрет Бонапарта. Он смотрел в будущее сурово и задумчиво, словно предчувствуя крах своей армии в снегах России и превращение бравых солдат в нежных куаферов. От этих мыслей чело его покрыли ранние морщины. Но подстрижен император был хорошо. Одним словом — французы.
* * *
Коля следил тщательно. И не заметил, когда это случилось. Вдруг, именно вдруг, на ровном месте, ему стало необычайно весело. Захотелось радоваться жизни, буянить и предаваться разгулу. Вокруг было так хорошо, так ослепительно красива была барышня рядом с ним. Так чего же ждать! Оставить мрачные мысли и наслаждаться юностью, которой так мало отпущено. И он — молодой и богатый, заслуживает всего. Целого мира. Нет, целого мира мало. Он сам возьмет все, что захочет, ни в чем запрета нет!
Николя ударял по коленке, ловя такт музыки, размахивал бокалом и даже подпевал. Когда же оркестр прошел последнюю ноту, жахнул хрусталь об пол, чем вызвал восторг дамы.
— О, какой ты дикарь! — восторженно закричала она. — Настоящий сибирский медведь! Мой медвежонок!
И Коля ощутил себя медведем: огромным и страшным зверем, царем лесов, перед которым никто не устоит. Он выпятил грудь и упер руки в боки.
— Проси чего хочешь! — потребовал он. — Чего душа желает!
Какая-то частичка его, не поддавшись обману, дергала и кричала, чтобы он одумался и пришел в себя. Нельзя забываться рядом с ядовитой змеей. Нельзя быть таким беспечным. Глупый, перепивший мальчишка, ты потерял голову! Остановись, опомнись! Ради чего ты здесь? Это же позор! Ты проиграл, даже не начав сражение! Что ты делаешь!
Но как часто бывает с каждым из нас, таких умных и умудренных жизненным опытом, Коля отмахнулся от надоедливой занозы и прошипел сквозь зубы:
— Пшла, пшла…
Искра вскочила и закружилась:
— Хочу веселья! Хочу безумства! Хочу задыхаться от счастья!
Счастью мешал столик. Николя одним махом опрокинул дурацкую мебель. Грохот ведра с шампанским и прочими фруктами заглушил оркестр. Вокруг стали показывать пальцем, но ему дела нет до жалких людишек. Он красовался перед ней, волшебной и обольстительной.
Подбежали официанты. Вмиг столик был на месте. С новым ведерком и бутылкой.
Искра потребовала шампанского. Коля широкой струей, обливая и ее, кое-как попал в бокал, но бутыль не выпустил.
— За любовь! — крикнул он и запрокинул горлышко. Шипящая пена ударила в лицо, обожгла глаза, намочила пиджак и рубашку. Разлетающиеся брызги он ловил ртом. Вот так пьют настоящие миллионеры.
Весь мокрый, Коля швырнул пустую бутылку и пьяно осклабился:
— Вот как можем! Все нипочем!
— Ты дикарь! Ты мой великолепный дикарь!
В глазах ее был восторг. И этого было достаточно. Внезапно силы куда-то делись, словно испарились с пузырьками шампанского. Голова пошла кругом, замутило, и Коля нащупал стул. Сел, тяжело дыша. Искра присела перед ним, обняла его липкие, мокрые руки:
— Поедем отсюда, мой герой. Я покажу тебе настоящее счастье…
— Поедем… Кататься… Душно мне… Человек!
Появился официант, готовый на все. Коля приказал найти извозчика и бросил на столик сколько нашарил в кармане. Сметя бумажки, официант исчез, обещая исполнить сию минуту.
— Хочешь меня поцеловать? — спросила она.
Гривцов издал булькающий звук, что поднимался от самого живота:
— Разрешаю!
Искра повела кончиком тонкого алого языка и впилась, остро покусывая.
Николя ощутил ее вкус.
Губы ее источали яд.
И яд был сладок, как виноград.
И был он как мед грехопадения.
Коля отравился сполна.
И пропал окончательно.
* * *
Трактирщик прислуживал лично. Нельзя, чтобы половой неловким движением обидел такого гостя. Такого гостя на руках носить, пылинки сдувать и выполнять любой каприз, не хуже вздорной барышни. Макарьев самолично проверил, чтобы на бокалах не оказалось ни пятнышка, тарелки светились чистотой, а скатерть улыбалась крахмальными углами. Но и этого было мало. Не пожалел он из личных, еще нетронутых запасов такое вино, что и не в каждый праздник пить, расстарался, чтоб закуски были наисвежайшие, рыбка плакала янтарным соком, от мяса восходил туман, а соленья от одного вида хотелось укусить. Подача была на заоблачном уровне. Все равно Макарьев с тревогой посматривал из-за буфета: всем ли довольны, не желают ли чего-с, чтобы по первому движению, намеку на желание, тени желания успеть, угадать и ублажить. Трактирщик волновался, переставлял фужеры и в который раз шипел на запуганных половых, чтобы обо всем забыли и стерегли только самый важный стол. Чтобы тарелки сами собой исчезали, а бокалы наполнялись до краев.
Григорий поднял бокал:
— За приятное знакомство.
Отказывать неловко. Ванзаров и так ощущал себя в странной ситуации. Надо было назначать в участке. Там все-таки проще. А тут — почти незнакомый человек угощает обедом. Как себя вести? Он сдержанно пригубил. Вино было изумительным, просто роскошным. Наверняка коллекционного года. И потому наслаждаться им было непозволительно. Хоть и глупость, и наивность, как угодно, но нельзя, вызвав человека на допрос, пусть формальный, объедаться за его счет и поглощать вина непомерной цены. Что подумают о сыскной полиции вообще и ее чести в частности? Какая досада, что нельзя себя вести как нормальный обыватель, обычный человек. Но какой вкус! Какой аромат…
Родион мужественно отодвинул бокал подальше
— Вино не понравилось? — спросил Григорий и даже принюхался к бокалу.
У Макарьева сжалось сердце: не нравится угощение. Неужели вино скисло? Надо было водку подавать.
— Вино отличное, — сказал Родион. — Служба еще не кончена, не положено.
— О, да вы строгих правил. Очень приятно встретить такого человека ваших лет. Но один бокал не помеха службе. Не отказывайте себе в маленьком удовольствии.
— В другой раз. Позвольте…
— А, я понял! — Серов тщательно промокнул губы и бросил салфетку. Материя исчезла, и на ее месте возникла свежая. — Нас угощает лично трактирщик. Считайте, что вы у него в гостях.
— С чего бы такая щедрость?
— Не каждому удается получить такое выгодное место и трактир с лицензией на торговлю винами. Это ведь чего-то стоит? Не так ли? — Григорий подмигнул. — Так что, прошу вас, угощайтесь… Вы ничего себе не положили. Пожалейте хоть трактирщика, он сейчас в обморок грохнется.
Родион подальше отодвинул бокал и не прикоснулся к тарелке:
— Крайне признателен, но сегодня уже обедал.
У Макарьева потемнело в глазах: дружок-то гостя дорогого совсем не ест. Что-то не понравилось. Совсем погибель… Не продлят лицензию, конец пришел. И зачем только свалился на его голову! Вот господин Серов — и ест с аппетитом, и похвалит. Хоть растраты, а приятно.
Трактирщику незнакомо было слово «принципы», и как трудно порой держаться их. Белой вороной выглядишь, полным дураком, когда всем можно, а ты себе запрещаешь. Зачем же отказываться, когда так проще жить? И ведь не взятку предлагают, а так — приятное развлечение. Чего же брезговать? Не мог Родион прикоснуться к дармовой жратве, и все тут. Как ни дурманили запахи голодный желудок, как ни глотал слюнки, но кусок в горло не шел. В голову лезла полная чушь про рабство и оброк, про взятки и умеющих жить чиновников, про совесть и честь. И пока эта чушь стояла перед глазами, он предпочел голодать. И хотел бы, но не мог порадовать несчастного трактирщика.
Между тем Серов не отказывал себе ни в чем. Сытно навалил на тарелку и принялся за холодные закуски.
— Что можете рассказать о Монфлери? — спросил Родион. — Привычки, вкусы, слабости.
— Слабости обычные… — Серов поднял бокал и отпил до половины. — Свое дело Огюст унаследовал от отца. Была самая затрапезная парикмахерская. Но энергия и талант общения сделали его салон жемчужиной столицы. Говорят, его вызывают в такие сферы, о которых можно только молчать. Безумно любит славу и деньги. Жутко ревнует к любому намеку на чужую популярность. Держит в ежовых рукавицах второго мастера, этого Анри. Кстати сказать, создание редкой глупости и скудоумия. Хорошенькая оболочка без мозгов. Как кукла. Безропотно смотрит в рот хозяину, сносит все его нападки, счастлив тем, что имеет, и не мечтает о большем. Впрочем, сильная личность с Огюстом не ужилась бы. Он выживает их тут же. Помню, был у него талантливый мальчик-парикмахер, который умел так стричь, что одно загляденье. И что вы думаете? Огюст его затравил придирками, все было не так. Мальчик уехал в Москву, и, я слышал, считается восходящей звездой у самого Андреева. На его место был взят туповатый Анри.
— Господин Монфлери агрессивно настроен против женщин.
— Не обращайте внимания. Это его вечная песня. Рекламный трюк, не больше. Он любит женщин не менее, чем мы с вами. Надеюсь, вы любите женщин?
— У него есть любовница?
— У кого ее нет?!
— А у вас?
Григорий отодвинул тарелку, она растаяла. Чистейшая возникла на ее месте.
— А вы как думаете?
— Вам по силам содержать двух женщин. И платить по червонцу Монфлери.
— Благодарю за комплимент. Да, вы правы. Жена — это прекрасно. Но без любовницы в столице теперь не обойтись.
— Почему? — спросил Родион, упустивший за три месяца много нового.
— Любовница — такой же атрибут успешного мужчины, как чин, собственный дом и счастливая семья. Любовница показывает всем, что ты мужчина в самом простом биологическом и животном смысле. Любовница — это наследие животного мира, в котором мужчина был самец и охотник. Охота окончилась, но перья охотника остались — на шляпе любовницы. Любовница ничуть не менее важный атрибут мужчины, чем звезды, чины и регалии. А для чиновника — тем более. Во-первых, начальство одобряет маленькие шалости и прощает подчиненным то, чем само не брезгует. Значит, чиновник, имеющий любовницу, сразу на хорошем счету. Лишний шанс для карьеры. А во-вторых, для чего трудиться, зарабатывать средства, если не спускать их на игру чувств? Жена обеспечена, дом полной чашей. Куда же деньги тратить? А любовнице сколько ни дай — все мало будет. Очень удобно.
— Это полезный урок, — сказал Ванзаров. — Запомню его крепко.
— Воспользуйтесь моим советом, и сразу поймете, как изменится отношение окружающих. Ваших коллег и начальства.
— Любовниц не принято скрывать у Монфлери?
— Чего же скрывать, когда все свои! О чем еще беседовать в кресле парикмахера, как не о женщинах! Служба и так всем надоела. Не о женах и детях же, в самом деле! Приятно беседовать о самом приятном, что есть в жизни мужчины.
— Кстати, о женах. Что за история была в семействе Монфлери?
Григорий выразил непонимание.
— История со смертью родителей Огюста, — пояснил Родион. — Говорят, какая-то драма случилась. Правда, давно.
— Вот странно… Огюст на этот счет никогда не вел разговоров.
— Неужели?
— Да я от вас об этом узнал. Что за драма? Можно узнать подробности?
В чиновнике загорелся неподдельный интерес.
— У ваших друзей случился мор любовниц, — сказал Родион.
Григорий старался понять: шутка это или надо отнестись серьезно. Вороненые усы юноши мешали воспринимать известие с должной строгостью.
— Что-то такое случилось у Леонида Самойловича, — наконец согласился он.
— От Пигварского узнали?
— Не уверен… В салоне был разговор.
— Когда?
— Разве такую ерунду можно запомнить! На днях, разумеется.
— Такая же неприятность случилась с барышнями Основина и Милягина.
— Неужели? — Серов выказал крайний интерес. — Надо же! А я ничего об этом не слышал. Они между собой шушукались, но вот так, в открытую речи не было. Что с ними случилось?
— Их убили, — сказал Родион.
— Это же надо, и Лебедев молчал! Такие новости. И в газетах ведь ничего не было.
— Счастливая случайность… — Ванзаров вынул снимки: — Быть может, что-то скажете…
Отложив вилку, Григорий отряхнул пальцы, словно боялся запачкать драгоценность, и взял картонки. Смотрел на каждый снимок подолгу и бережно, словно боялся испортить, подкладывал снизу.
— Какие они страшные, снятые так… — наконец сказал он и вернул.
— Полицейская фотография не красит. — Родион спрятал в карман. — Вы их при жизни не видели?
— Нет… Это неприлично. Одно дело разговоры, а другое… У нас не принято вторгаться в чужие дела.
— За последние дни ваша любовница не испытывала чувства страха?
Чиновник торговой комиссии даже бокал поставил:
— Страха? По какой причине?
— Например, жаловалась на преследование, слежку или что-то иное.
— Ничего подобного!
Трактирщик не знал, что делать. Этот даже к закускам не прикоснулся! Хоть бы тарелку об пол шарахнул, все легче, а то сидит, как гусь надутый. И как его разберешь, усатого прыща, что у него на уме. Опять Макарьев столкнулся с загадкой человеческого характера. То ли дело господин Серов! Любо-дорого: прейскурант на гладком лбу написан. Плати, и будешь счастлив. Вот все бы так. Не зная, чем унять нервную дрожь, трактирщик занялся посудой в буфете. Фарфор сталкивался и глухо позвякивал, задевая ложки. Подстаканники терлись мельхиоровыми боками. Но и это не помогало. Макарьев махнул половым, замученным и встревоженным, завести музыку. К механическому пианино кинулись двое, один крутанул ручку, другой отжал педаль. Полилась мелодия простуженного клавесина. Пиликающая жалобой по нервам. Оскорбительная для филармонии, но душевная для трактира.
— Кто из ваших знакомых обладает медицинскими знаниями?
Серов только развел руками, точнее говоря — вилкой и ножом:
— Ничего об этом не знаю. А позвольте теперь вас спросить?
— Попробуйте, — сказал Родион. Не так сказал, как приглашают отведать редкий напиток. Скорее как испробовать силу.
Серов поднял бокал, опять волшебным образом полный:
— Хочу выпить за ваше здоровье!
Ванзаров не возражал. Чиновник запрокинул голову и сделал глоток. Что-то пошло не так. Он закашлял, захрипел, выронил бокал и кое-как успел выдохнуть в салфетку. На другом конце проявилось багровое пятнышко. Серов кашлял натужно, со свистом, отчаянно. Все замерли. Половые остолбенели, трактирщик застыл с чайником, а Родион просто растерялся. Приступ был таким сильным, что Григорий задыхался. Буквально упал на скатерть. Еще бы минута промедления, и… Но Ванзаров очнулся. Подскочил и сильно, целясь вверх, ударил между лопаток. Серов гавкнул и стал мелко-мелко дышать, словно из него выбили пробку.
Ожили половые, засуетились, побежали за водой и чистыми салфетками. Но всего этого было не нужно. Серов, красный от натуги, со слезящимися глазами, отмахнулся от них. Хрипло поблагодарив Ванзарова, извинился, что вынужден оставить, и, чуть шатаясь, пошел за угол. Салфетка, скомканная в горсть, осталась на столе. Макарьев, тряся губой, с которой тянулась слюна, побежал, чтобы быть хоть чем-нибудь нужным или полезным. На Ванзарова больше никто не обращал внимания. Он тихонько встал, забрал пальто и вышел на темную Моховую.
Сыскная полиция спасла еще одну жизнь, а приводить в чувство не ее забота.
* * *
Аполлон Григорьевич сидел на венском стульчике ровно. От него исходило такое напряжение, что хоть лампочку зажигай. От причесанной шевелюры отскакивали искры. Ток пробегал по пиджаку, по осанке спины и даже по желтому чемоданчику, мирно стоявшему в ногах. Даже коробка монпансье, казалось, искрила короткими разрядами. Время для шуток неподходящее.
Родион сел за свой столик и спросил:
— Что случилось?
Ему бросили надорванный конверт. Наискосок нарочно кривая надпись: «Лебедеву лично в руки». В конверте краткая полоска, оторванная от листа писчей бумаги. Записка сообщала: «Не смейте продолжать! Или случится непоправимое!»
Слова, как нарочно, плясали бешеными молниями, словно писали при шторме или падая с крыши. Понять характер человека в этих каракулях невозможно. Буквы так тщательно портили, так умело размазывали в разные стороны, что обезьяна написала бы ловчей.
— Когда пришло?
Лебедев занимался мирными опытами у себя в кабинете. Заглянул дежурный чиновник: внизу для коллежского советника оставлена записка. Он спустился. Старичок-отставник вручил конверт. Сказал, что приходил какой-то господин в штатском пальто, лицо шляпой прикрывал. Просил передать личную корреспонденцию.
— Ведь как точно рассчитано… — Лебедев клацнул зубами не хуже старого пса. — Знают ведь, что у нас письма можно на входе вручать. И этот дурень, швейцар, нет чтобы задержать разговорами, еще пожелал доброго вечера. Ох, попался бы мне в руки этот почтальон!
— Что бы с ним сделали? В серной кислоте растворили?
— Уж не знаю, что бы сделал. Но душу отвел бы точно. Надолго запомнил бы.
— Первая записка была в таком же духе?
— Нет, мне посылали воздушный поцелуй!
— Не сомневаюсь, — сказал Родион, шевельнув усами. — А теперь говорите, что произошло. Не думаю, что из-за такой ерунды, как угроза вашей жизни, приехали в такой час.
Лебедев открыл жестянку, потряс леденцами с шумом морской гальки, прихлопнул крышку и тихо сказал:
— Я ошибся. Вы были правы.
— Это я и так знаю. В чем именно?
— Она не могла написать эту, ну и ту записку тоже…
— Она — это кто? — спросил Родион.
— Искра, кто же еще.
— Чья любовница? В моем списке она не значится…
— Та, с кем Юнусов проводил последний вечер в «Неметти»! — раздраженно пояснил Аполлон Григорьевич. — Его убийца.
— Почему же не могла написать? Наверняка грамоте обучена.
— Потому что она… Потому что с ней… Короче говоря, Искра тут ни при чем.
— Тогда что же вас так беспокоит?
Лебедев сунул в карман коробку, ответившую звуком прибоя.
— Тревожно мне что-то. Не ошибся ли я во второй раз? — признался он.
Во взгляде великого криминалиста появилась непривычная тень жалостливого и провинившегося гимназиста. Что было не так уж весело. Если не сказать тревожно.
— Вы отправили Гривцова к ней? — медленно проговорил Родион.
— Не то чтобы отправил… Столько трудов, она вчера клюнула, сегодня у них первое свидание… Я же четко сказал: шампанское не пить, следить за собой… Вчера вот сидел в ближайшем трактире… Сегодня вроде бы нечего опасаться, тем более я четко приказал: в последний раз. — Хуже всего, что Лебедев мямлил и катал слова, как леденцы, и вдруг совсем размяк: — Это Николя меня уговорил… Я не хотел его отпускать, почти запретил… Ухо ему вылечил…
— В «Неметти»?
— Где же еще… — Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул.
— Как же могли рискнуть жизнью мальчишки?!
— Я бы сам пошел, да там каждая собака меня знает… А тут надо было миллионщика сыграть… Ну и он…
— Понимаете, что послали его на верную смерть?!
— Ну, уж… тоже… Не надо так… Первое свидание, что она, дура, что ли…
Не слушая больше липких оправданий, Ванзаров кинулся в дежурную часть. Парочка городовых подремывала после дежурства. От громового раската они подскочили с лавок, не понимая, тыкали глазищами. Родион в другой раз гаркнул тревогу. Постовые очнулись и бросились в конюшню. Он побежал за ними, и торопил, когда запрягали, и выводил полицейскую пролетку. Лебедев молча терся поблизости.
Родион прыгнул первым и приказал нестись что есть мочи.
* * *
Вечер догорал. Уставший оркестр мучил последние такты, торопясь к финальной ноте и домой. Гости, что продолжили вечер в других заведениях, оставили залитые столы и забытые бокалы. Официанты ленились, ожидая, когда публика удалится, чтобы убрать разом. Даже папиросный дым устал, истончаясь в зыбкое марево. За столиками остались упорные. Которым некуда деться. Или возможности не рассчитали. Но и они досиживали по необходимости.
Из гардероба донесся шорох, словно волокли по сухому песку жесть. Официанты сбились стайкой напуганных птичек, ожидавших грозовую тучу. Загремели кованые подковы. Под шаркающий звук ножен в зал вошел юный господин с двумя городовыми. За ними поднималась сумрачная фигура с желтым чемоданчиком. Официанты старательно кивали знакомому лицу, но оно не удостоило их внимания.
Головы обернулись на вошедших. Меньше всего они походили на опоздавших гостей. Молодой человек в строгом пальто осматривал зал цепким придирчивым взглядом, от которого хотелось залезть под стол. Он не двигался и только водил головой, как лучом прожектора. Под лучом этим никто не смел шевельнуться. Дамы и недопитые бокалы замерли. Замерли и господа. Только инструменты не могли остановиться. Скрипки и медь надрывались отчаянно.
Оркестр выдохся. Зал притих. Было слышно, как за проемом скребется гардеробщик, а случайная капля сорвалась на тарелку. Все чего-то ждали.
— Их нет, — тихо сказал Ванзаров. — Что дальше?
Городовые переглядывались, не понимая, зачем их оторвали от сладкой усталости.
Лебедев поманил знакомого официанта. Тот подбежал с готовностью.
— Вчера и сегодня здесь новенький был, такой, в завитушках, молодой и щедрый…
— Так точно-с, были-с. Вон за тем столиком у эстрады изволили сидеть.
— И дама с ним в открытом платье?
Официант кивнул в знак того, что не оспорит, но более — ни слова. Сплетни — это мерзко и недостойно.
— Куда делись?
— Изволили столик опрокинуть, шампанского три бутылки заказать, одну на себя от радости вылили-с…
— Я спросил: куда они делись?
— Приказали извозчика и уехали-с… — Официант не знал, чему больше удивиться: наивности вопроса или мрачному тону, каким он был задан.
— Куда отправились, не сказали?
Это осталось совершенно неизвестно официанту.
Аполлон Григорьевич подошел близко и схватился за пуговицу ванзаровского пальто:
— Уехали, говорят…
— Я слышал, — ответил Родион, сдерживая голос.
— Он мальчик хороший, славный, умный, наш Николя… Я ему точные инструкции дал… Ни капли не пить…
— Выполнил в точности: бутыль на себя опрокинул.
— Это он в роль вошел. — Лебедев словно заискивал за непутевого сыночка перед директором гимназии. — Такой умный мальчик, находчивый, я в него верю…
— Представляете, что теперь делать?
Этого вопроса Лебедев старался избегать. Отменный ум и эрудиция ничего не могли противопоставить такому простому вопросу. А потому, поджав хвост, спрятались под лавку. Оставив своего хозяина в глухой растерянности. Он сам не знал, что теперь делать.
— Обойдется… Первое свидание… Что она может… Только наживку заглотнуть…
Звучало это настолько беспомощно, что Лебедев и сам не верил.
— Куда она могла повезти Гривцова?
И на это нечего было ответить. Лебедев осматривал закопченный потолок.
— То есть вы оставили Гривцова совершенно одного? — перевел это молчание Родион. — И филера не приставили, чтобы потихоньку присматривал за мальчишкой? Даже Курочкина не позвали на помощь?
Мысль была настолько проста и очевидна, что Аполлон Григорьевич потерял дар оправданий. Он был раздавлен собственным легкомыслием. Надо же было совершить такую ошибку на ровном месте! И это после стольких лет побед и свершений! Вина была столь нестерпима, а совершенная глупость столь очевидна, что от них некуда деться. Лебедев оказался прижатым к стене, от которой невозможно увильнуть. От безнадежности своего положения он стал медленно закипать. Щеки побагровели, кулаки сжались. Заметив перемену, городовые отодвинулись подальше.
Только Ванзаров не замечал, до чего довел друга. Он смотрел куда-то в пространство, словно забыл, где находится.
— Поселили Гривцова в дорогой гостинице? — вдруг спросил он.
С Лебедева словно сняли груз. Он выдохнул и почти наивно спросил:
— А как догадались?
Хоть было не место и не время, Родион сказал:
— Слишком тщательно умеете находить улики. Значит, так же тщательно их прячете. Какой юный наследник без своего номера в роскошном отеле. В «Европейской» она уже была. Что выбрали: «Франция» или «Англия»?
— «Франция», — признался Лебедев. — Почему решили, что юный наследник?
— Кого еще из Гривцова сделать? Не офицера же гвардии. Ваша заколка, часы и цепочка плюс какие-нибудь золотые шахты Маньчжурии. И готов наследник… Сколько шансов, что они поехали во «Францию»?
— Я не знаю, — признался Аполлон Григорьевич. — Не домой же к матушке наследник повезет… Такой хороший мальчик… Пятьдесят на пятьдесят…
— Больше, значительно больше…
Родион заспешил к выходу. Городовые с Лебедевым устремились за ним. Их провожали удивленные взгляды усталых гостей. И чего только полиции было надо? Вроде не облава на бланкеток. Воров здесь не бывает. Так чего приходили? Вошли как привидения, постояли, пошушукались и убежали. Далека еще от идеала наша полиция, да.
* * *
Лебедев приложился к створке. В номере было тихо. Но из-под щели пробивалась полоска света. Там кто-то был. Он прикоснулся к ручке, как к раскаленной кочерге, нежно и трепетно. Дверь от легчайшего нажима поддалась. Запереть забыли.
Родион одними глазами дал команду на изготовку. Городовые застыли пружиной.
— Что бы там ни было, дайте слово держать себя в руках, — прошептал он. — Нам нужен живой убийца.
Аполлон Григорьевич только моргнул, словно подписал дарственную на свою душу. И без дальнейших колебаний рванул створку.
Коля лежал на ковре, запрокинув голову. Руки, раскинутые широко, хотели обнять всех, кто переживал за него. Глаза закатились, тяжелый свист вырывался из раскрывшегося рта.
Барышня была рассержена. Она копалась в чемоданах и не находила того, что искала. Выкидывала рубашки и нижнее белье. Она была очень занята. И заметила слишком поздно. На нее летело что-то огромное, с искаженным лицом. Словно в тягучем сне, она увидела все ясно и медленно. Над тем, что было человеком, а не падающей колонной, висел огромный шар, налившийся красным. Шар несся высоко и почему-то опережал человека. Чем ближе он становился, тем яснее в нем проступали налитые костяшки и стиснутые промежутки пальцев. Грубые мужские волоски на фалангах. Кулак неумолимо приближался. Она ощутила вкус крови, что сейчас хлынет, и хруст навсегда поломанного носа. От неизбежного страха она закричала тонко и протяжно, как раненая птица, что рвется из силков.
— Не сметь! — разнесся чей-то голос, показавшийся раскатом грома.
Кулак падал на ее такое красивое и ухоженное личико, и сейчас от него останется жидкая каша. Он приближается. Ничто его не остановит. Искра зажмурилась. Она ощутила порыв ветра, что пронесся мимо лица, и услышала, как проломилась спинка кресла, отлетев в стену.
Кричала она искренне и отчаянно.
Сокрушив стул, Лебедев стоял, широко расставив ноги и дыша загнанным бизоном:
— Все равно убью, — прорычал он.
Не разжимать век. В темноте не так страшно. Последний воздух выходил из легких, надо вдохнуть. Она боялась пошевелиться. Как будто от этого зависело, останется лицо невредимым или нет.
— Подойдите сюда! — позвал все тот же голос.
Искра ощутила, как что-то большое, словно скала, отодвинулось. В закрытых веках посветлело. И она приоткрыла один глаз.
Стоя на коленях, Лебедев щупал пульс, заглядывал в зрачки и трогал лоб.
— По-моему, дрыхнет без задних ног, — сказал Родион.
Аполлон Григорьевич не мог поверить в такое чудо. Коля, испускавший последний вздох, всего лишь протяжно храпел. Был он и без чувств, и без памяти. Потому что спал глубоким сном юного организма, принявшего сверх всякой меры. Пиджак и рубашку разукрасили сырые пятна. От Коли пахло, как от извозчика после праздника. Но в остальном казался целым и здоровым.
— Вот негодник, — с неизмеримой лаской сказал Лебедев и бережно положил руку спящего мальчишки на ковер. — Даже не наблевал…
— У него отменный учитель, — сказал Родион. — Мальчик хороший. Послушный. В точности исполнил, что велели. Будет что вспомнить официантам.
Лебедев так обрадовался Коле в живом виде, что пропустил камешек мимо ушей. Живой — остальное не важно.
И она вполне оправилась. Села на ковер, обхватив колени, с интересом разглядывая чуть полноватого юношу, что спас ее от неминуемого кошмара. Искра расчехлила оружие, готовясь к главной битве. Это будет похуже летящего кулака. Звериным чутьем она поняла, что домашнего вида юнец куда опасней того, высоченного. Чему и улыбалась.
Родион подошел осмотреть разбросанные вещи. Подготовка проведена основательно. Даже кальсоны наследнику закупил. Полная достоверность.
— Не нашли золотых слитков или ассигнаций? Опять не повезло? — спросил он, приятно улыбаясь барышне. Такая женщина заслуживала тонкого обращения. Голые руки, обнимавшие юбку, горевшую зелеными искрами, казались нежными и хрупкими. Невинными и безгрешными. Как и должны быть у настоящей кобры.
— Не понимаю, о чем вы? — Она беззащитно похлопала ресницами.
— Наследник маньчжурских рудников оказался нищ.
— Ах, я не понимаю, что вы такое говорите, господин полицейский.
— Хорошо, что нам не надо представляться.
Подошел Лебедев, окатил барышню потухающей ненавистью и выставил на ладони бутылочку темного стекла:
— Все, попалась, — сказал он буднично. — Хлороформ у нее в ридикюле.
Искра сочла нужным похлопать ресницами. Вся такая невинная.
* * *
Улица отдалась зябкому сну. С крыш капало. Дул промозглый ветер, теплый и колючий. Под ногами хлюпало снежное месиво. Иван был счастлив. Провалы памяти, что пугали и отнимали силы, не возвращались. Терлецкий был ласков и даже похвалил за чистый вид. Самое главное — в душе Ивана наконец наступили мир и затишье. Он понял, что напрасно все дни, что помнил, и, наверно, еще больше те, что забыл, так мучил себя. Когда все так просто и естественно.
Теперь, когда он точно узнал, что должен делать, ему стало хорошо и даже радостно. Оказывается, так просто обрести покой в душе: принять решение, с которого нельзя свернуть. Казаров точно знал, что с этого решения свернуть нельзя. Он себе этого не позволит. И все останется в прошлом. Не будет гадкого магазина с мерзким, до самых печенок, запахом роз, которые он люто ненавидел. Не будет Терлецкого с его уроками и дисциплиной. Не будет страданий.
А что же будет?
А что будет, то и будет. Быть может, одно нескончаемое наслаждение. Или ничего не будет. Какая разница. Зачем об этом думать? Еще начнешь размышлять, перебирать, как раньше, того глядишь, духу не хватит. Теперь надо крепко за себя держаться. Осталось совсем немного.
От этих мыслей, от того, что он умеет быть сильным и спокойным, Казарову стало светло и спокойно. Он поднял воротник, засунул руки в карманы и побрел в сторону дома, где снимал угол.
Мимо пронеслась бешеная пролетка, кони били копытами с такой яростью, что брызги полетели ему в спину. Иван не обернулся и даже кулаком не погрозил. Какие это, в сущности, мелочи — брызги снега. Перед тем решением, что он принял, все казалось мелким и несущественным.
Он прикинул, что успеет поспать, наверное, часов пять. Теперь он не боялся засыпать. И утром снова в магазин. Обязательно нужно, чтобы внешне все оставалось как прежде. Чтобы никто не догадался. Особенно Терлецкий. Ивану казалось это особенно важным.
* * *
В полицейском участке она держалась раскованно. Скинула полушубок, выставив беззащитно-прекрасные плечи, закинула ногу на ногу. Из-под юбки высунул носик острый ботиночек. В подбородок уткнулся указательный пальчик, локоток вызывающе устроился на колене. Искра открыто и призывно рассматривала молодого чиновника. Вороненые усы ей всегда нравились. А в этом было еще что-то, что занимало. Хотелось забыть о профессии и познакомиться с ним поближе. Но, видно, не в этой жизни. Сзади пыхтело чудовище, что чудом не сломало ей нос. Этот господин был неинтересен. Таких она видывала. Городовые и вовсе отошли в смущении.
Искра не скрытничала. Назвала свою фамилию, отказалась от чести бланкетки и подтвердила, что проживает в столице на законных основаниях. Вела себя так, словно не она на допросе. А совсем наоборот.
— Почему меня задержали, господин Ванзаров? — спросила она томно. — Разве проводить вечер с мужчиной — преступление? Разве за любовь наказывают?
— Проводить — нет. Пытаться убить, отравив хлороформом, и обобрать — безусловно.
— Считаете меня воровкой? Посмотрите на меня. Одно платье стоит больше, чем все одежонки того бедного мальчика. Да, он мне понравился, угостил шампанским, повез к себе. Но на пороге силы его оставили. При чем тут я? Что я у него украла? Предъявите же.
Лебедев, ходивший как маятник, нагло засмеялся.
— Ишь какая! — добавил он и захрустел конфетами.
Его не удостоили и взглядом. Искра подалась к Родиону:
— Разве не видите, что совершили ошибку и задержали невинного человека? — сказала она. — Но я готова простить. Я готова простить вам…
— Крайне признателен. — Родион слегка поклонился, хотя за канцелярским столом много не накланяешься, того гляди лоб расшибешь. — Вы задержаны по подозрению в убийстве.
— Да, я убивала, — сказала она с наигранным вызовом. — Я убивала мужские сердца. Многих покинула с разбитыми и печальными. Но исключительно с живыми сердцами.
— Вы подозреваетесь в убийстве барышень: Ольги Кербель, Марии Саблиной и Зинаиды Лукиной, — буднично, как чиновник, отчитал Родион. — С чем и будете задержаны до выяснения всех обстоятельств или дачи признательных показаний. Желаете сделать признательное показание?
Искра убрала пальчик и прислонилась к спинке стула. Что-то не понравилась ей игра, совсем не про то зашел разговор. Не зря опасалась молодого.
— Что за чушь, — ответила она уверенно. — Знать не знаю никаких барышень. Меня интересуют мужчины, а не какие-то облезлые курицы.
— Факты говорят обратное.
— Какие факты! — Искра впервые повысила голос. — Нет у вас ничего.
Родион подвинул склянку темного стекла:
— Этот хлороформ был обнаружен в вашей сумочке. При помощи него привели в бессознательное состояние чиновника полиции Гривцова, который выполнял особо секретное поручение… Прошу не перебивать… С помощью этого же хлороформа вами были отравлены все названные барышни. Результаты экспертизы это подтверждают, все верно, Аполлон Григорьевич?
— Как в аптеке, — ответил Лебедев сквозь леденцы.
Женщина в змеиной коже сразу поняла, что на шее затягивается петля. Крепко и основательно. Юнец оказался куда хуже, чем хотелось. Просто змей какой-то.
— Не травила я никаких девиц, — сказала она. — Да и вашего клоуна тронуть не успела. На руках еле дотащила. И хлороформ не нужен.
— Это будете рассказывать присяжным, — пообещал Родион так сухо, словно был бездушным чинушей. — Наше дело маленькое: найти факты, записать в дело, снять показания. Убийца найден, а там пусть прокурор разбирается. Можете облегчить участь исповедью и признанием. Три убийства — тяжкое преступление. Но наказание может выйти не столь суровым. Десять лет каторги редкий мужик вынесет. А вы… Ну, да мое дело маленькое.
— Что за дичь! — Искра вскочила, но лапа криминалиста впечатала ее в стул. — Отпустите! Вы мне плечо сломаете! Я не понимаю, про каких барышень тут говорят!
— Не понимаете? Что вы делали утром 1 февраля?
— Не помню… Спала.
— А утром 5 февраля? Или шестого? Тоже — спали?
От хищной красотки не осталось и перышка. Растерянная, напуганная женщина закуталась в накидку. Теперь ей было по-настоящему страшно.
— Объясните, что надо от меня?
— Нам нужна правда, госпожа Завадская, — сказал Родион. — Чтобы сомнений не осталось, хочу пояснить кое-что. Мы найдем на каждый день по свидетелю, который покажет: именно вы заходили первого числа в отель «Эрмитаж», пятого — в меблированные комнаты «Дворянское гнездо», а шестого оказались в гостинице «Центральная». И каждый покажет уверенно на вас. Закончит дело этот пузырек. Итого — за трех барышень десять лет.
— Я ничего этого не делала.
— Но я могу вам помочь…
Родион ждал.
Искра старалась соображать и взвешивать, но страх мешал, путая мысли.
— Что вы хотите? — тихо сказала она, сдавшись на милость симпатичного мужчины.