3 ЯНВАРЯ 1905, ПОНЕДЕЛЬНИК, ДЕНЬ ЛУНЫ
1
Фонарщики кое-где еще не успели потушить фонари, а с невского льда поднималась серая дымка отступающей ночи.
Ранее утро обещало столице крепкий мороз.
По белому полю замерзшей реки шли двое. Они шли друг за другом на расстоянии десяти шагов. Идущий впереди тащил на спине мешок.
Городовой Романов крепко замерз. Он окинул полусонным глазом набережную и сладко зевнул. В такое время, полвосьмого утра, честный народ только просыпается, а всякие разбойники отправляются спать. Можно не бояться, ничего не произойдет.
Городовой еще раз зевнул и отправился греться к дворнику ближайшего дома.
А по льду упрямо двигались двое. Там, впереди, темнел ряд широких ледорубных прорубей. Лед в них еще не встал крепко и был тонок, словно слюда. В сумраке петербургского утра проруби казались вырытыми во льду могилами.
Наконец идущий сзади остановился.
Но тот, кто шел первым, продолжил путь.
Он упрямо шагал к ближней проруби. Он шел как заведенный солдатик. До чернеющего края осталось несколько метров, но человек как будто ничего не замечал. Он шел и шел.
Прорубь была уже в двух шагах. Словно не замечая ее, он ступил на снежный выступ между старым льдом и тонкой кромкой нового, на мгновение замер и шагнул вперед.
Хрустнул пробитый лед, и плеснула вода.
Человек с мешком исчез.
Тот, кто следовал сзади, остановился, огляделся по сторонам, побежал в сторону набережной, поднялся по каменной лестнице и растворился в молочных сумерках утра.
2
На льду Малой Невы показалась лошадка, запряженная в узкие волокуши. От холода впалые бока животины тряслись мелкой дрожью. Рядом плелось четверо сонных мужиков, в драных кафтанах и поеденных молью шапках.
Старший артельщик Матвей Семенов оглянулся на своих работничков. Полчаса назад он вытолкал их пинками из теплой ночлежки на Васильевском острове. А некормленая лошадь встала под оглобли только после того, как получила поленом по спине.
А все потому, что, не поехав домой на Рождество, вологодские начали праздновать, загудели и не могли успокоиться аж до 2 января. Когда очнулись от пьянки, оказалось — пропили все, что заработали за три месяца, не оставив семье даже на гостинцы. Обозлившись, протрезвевший Матвей не дал мужикам напиться с утра чаю и на голодный желудок повел на работу.
В Петербург Семенов приехал три месяца назад артелить на заготовке льда. Как-то раз он услыхал от вологодских, вернувшихся из столицы, что зимой в городе есть выгодное дело: резать на Неве лед и продавать. Матвей подумал и решил: раз за дурную работу платят деньги, а зимой в деревне все равно делать нечего, отчего бы не заработать.
Он дал «на лапу» исправнику (тот быстро выправил паспорт и разрешение), взял в аренду соседскую лошаденку и в начале ноября прибыл с мужиками в столицу. В артель Матвей Семенов позвал из родной деревни Семеновки Петра, Кольку и Василия Семеновых. Мужики считались родственниками, хоть и дальними.
Матвей нашел в Петербурге вологодских, которые помогли войти в ледорубное дело, и начал промысел.
Патенты для заготовления льда распределяла речная полиция. И конечно, чтобы получить делянку, тоже надо было дать «на лапу». Но брали по-божески. Семенов не терялся и быстро устроился.
Лед пилили бруском длиной в метр и шириной в полметра, называемым «кабаном». Вынутые из проруби «кабаны» складывали на узкие волокуши и прямо с реки отправляли покупателям: в ледники мясных складов, магазинов и ресторанов.
Матвей прикинул сегодня рубить лед между Биржевым и Тучковым мостами, там, где правый рукав Невы, называемый Малою Невою, огибал Васильевский остров. Место было хорошее. Местные артельщики уходили правее, за линию электрического трамвайчика фирмы «М. М. Подобедов», который бегал зимой по замерзшей реке от Дворцовой до Мытнинской набережной за три копейки с пассажира. Питерские ледорубы любили делянки ближе к Зимнему дворцу и Петропавловской крепости.
Артель Семенова, как обычно, пришла первой. Старший вел своих мужиков мимо прорубей, которые остались еще с Нового года.
Матвей позевывал и посматривал по сторонам. А ведь кто-то даже в праздники работал! Наверняка чухонцы.
Неожиданно в ближней проруби раздался шумный всплеск. Матвей резко повернул голову, увидел, что за край льда цепляются руки, и кинулся на выручку. Его работники, не понимая, куда рванул старший, остановились.
— Помогай, мать вашу! — на ходу заорал Матвей.
— Зовет, что ли? — спросил Колька.
— Вроде зовет, — плюнув под ноги, сказал Петр.
— А че ему надо? — Колька зевнул.
— А ты сходи и узнай, — Петр протер рукавицей заспанное лицо.
До артельщиков долетели обрывки яростного мата. Петр повернулся к Ваське, дремавшему на ходу:
— Слышь, малой, а ну-ка сбегай к Михалычу, кличет чего-то.
Васька сладко зевнул, помотал головой, как заспанный конь, прислушался, вгляделся и ахнул:
— Никак человек тонет!
Мужики бросились на помощь.
Вчетвером они с трудом вытянули на лед низенького, толстого мужчину. Матвей никак не мог отдышаться и хватал ртом ледяной воздух.
Спасенный пошевелился, и Матвею послышалось бормотание. Еще тяжело дыша, он перевернул человека на спину. С тяжелой бобровой шубы струями катилась вода. Клочковатая борода и кудрявые волосы слиплись, но человек блаженно улыбался. Кажется, он не чувствовал холода и не понимал, что чудом спасся.
Матвей приблизил ухо к его губам.
— Слыхать чаво? — тревожно спросил Петька.
— С луной, кажись, говорит! — Матвей тяжело вздохнул.
И тут на жилетке спасенного блеснула тяжелая золотая цепочка от часов.
Матвей огляделся по сторонам. На льду — никого. А с набережной в такой час кто будет выяснять, чем занимается артель ледорубов? Даже городовые спят.
Семенов принял решение мгновенно.
— А ну-ка встали кучней, — рыкнул он, не оглядываясь на артельщиков.
Мужики покорно выполнили приказ.
— Михалыч, ты чего надумал? — шмыгнул Колька простуженным носом.
Матвей взялся за цепочку и рывком вытащил из прорези жилетки тонкий золотой «Лонжин». Вот это удача! Чего зря добру пропадать.
— С вами, иродами, все пропил, домой не с чем показаться. А этот не обеднеет, небось полны карманы медяков… Стой смирно и по сторонам поглядывай! — прикрикнул артельщик на бестолкового Кольку.
Засунув руку в нагрудный карман шубы, он сразу нащупал портмоне. А когда раскрыл мокрый кожаный кошелек, то на мгновение зажмурился. В секции для купюр плотными рядами жались туго втиснутые красненькие и синенькие бумажки. От радости у Матвея перехватило дыхание. Вот и сбудется его мечта. Купит лавку, заживет по-людски.
Человек по-прежнему что-то шептал и улыбался.
— Чаво он? — трусливо спросил Колька.
— Известно, чаво. Пьяный до полусмерти, душа просит отпустить, а тело не дает.
— А еще лыбится!
— Хорошо ему, вот и лыбится, — Матвей нашарил в другом кармане записную книжечку в потертом кожаном переплете. На промокших страничках расходились чернильные пятна. Семенов полистал ее, надеясь найти ассигнации. В середине книжечки вместо страниц остались рваные ошметки. Нет, это добро не продать. Матвей швырнул находку в прорубь.
— Михалыч, давай скорее, совсем светает, как бы не попасть в беду, — вконец замерзший Петр решился подать голос.
Матвей приподнял лежащего за шею.
— Ну-ка, подсоби, Петька! Мех вон какой отборный. Такая шуба коровы стоит.
Петр помог придержать. Матвей быстро содрал шубу и кинул на волокуши.
— Михалыч, он же теплый… — с ужасом проговорил Петр.
— А тебе не один хрен? Что стоите, живо тащи что осталось! — шипел Матвей на застывших работников.
Мужики сняли пиджак, жилетку и брюки. Сорвали пару щегольских лаковых ботинок, бархатный галстук и тонкую сорочку.
Матвей комкал мокрые вещи, опасливо поглядывая по сторонам и подгоняя матом неумелых подручных. Надо спешить, вот-вот народ появится. И вправду, светает. Вскоре на спасенном остались только исподняя рубаха и мокрые подштанники.
— А теперь кончай дело, — приказал артельщик.
— Что «кончай», Михалыч?!
— В прорубь, вот что!
Петр и Колька переглянулись и поняли друг друга без слов.
— Ты, Михалыч, как хочешь, но мы на душегубство не согласны. На каторгу — иди, а нас не вмешивай, — решительно сказал Петр за всех.
Матвей хотел было рявкнуть на неразумных, но решил не терять время. На таком морозе этот и получасу не протянет. Сам Богу душу отдаст.
— Ладно, наработали на сегодня. Пошли в трактир чаем греться!
За пазухой старшего Семенова согревались золотые часы, цепочка и кошелек, полный денег.
— Васька, трогай!
— Но-о, окаянная! — подстегнул лошаденку окончательно протрезвевший Васька.
На льду, рядом с черной ямой полыньи, остался лежать мужчина в мокрых кальсонах и нательной рубахе, плотно прилепившейся к телу. Его глаза слепо смотрели в серое небо. Он улыбался.
3
Кто-то упорно стучал в дверь спальни.
Не отпуская щеку от мягкого тела подушки, Ванзаров открыл глаза. Стрелки на часах показывали половину восьмого.
Стук не прекращался. На такое безобразие в семь тридцать утра было способно только одно живое существо в доме.
— Ну, что такое? — недовольно откликнулся коллежский советник.
— Вставайте, ваше благородство, — ответил ворчливый женский голос.
Глафира! Этот диктатор и сатрап ванзаровской семьи, который прикрывается юбкой кухарки, эта наглая баба, которая позволяет себе прерывать сон лучшего сыщика столицы, эта…
Ванзаров мог бы бесконечно перечислять все отвратительные качества старой няньки его жены, которая досталась им по наследству. Ей прощалось и гнусное бурчание, и все грехи — вплоть до утаивания мелкой сдачи. Глафира была совершенно беспардонна, но бороться с ней сыщик не решался.
— Глафира, что еще надо?!
— Мне ничего не надо, а вас вот спрашивают, — пробурчал из-за двери противный старческий голос.
— Да кто там пришел в такой час?!
— Никто не пришел. По ящику просят.
— Глафира, сколько раз повторять: это не ящик, а телефонный аппарат! Вы служите в приличном доме. Повторите…
— Парат…
— И то, слава богу!
— Так к ящику подходить будете, или сказать, что будить не велели?
— О господи! Скажи: сейчас буду.
Ванзаров заставил себя сбросить одеяло. Проснуться даже на пять минут раньше срока было для него страшнейшим испытанием. Он отыскал под кроватью шлепанцы и, дрожа утренним ознобом, натянул байковый халат.
Телефон на квартиру сыщику провели еще два года назад. Но Ванзаров все никак не мог привыкнуть к тяжелому массивному ящику фирмы «Эриксон Л. М. и K°», висевшему на стене в гостиной, словно покрытый дорогим ореховым лаком скворечник. В глубине души Родион Георгиевич побаивался всех этих технических новинок. Он был сыном спокойного девятнадцатого века.
Ванзаров шел по коридору скромной пятикомнатной квартиры, которую снимал на пятьсот рублей квартирных денег, добавляемых к годовому жалованью, и с удовольствием прислушивался к звукам просыпающегося дома. На кухне Глафира препиралась с дражайшей супругой Софьей Петровной. Из детской доносился щебет проснувшихся дочек, спорящих, кто сегодня поведет на прогулку куклу Лили. Звуки и запахи родного дома подняли Ванзарову настроение.
Он приставил к уху слуховой рожок телефона и строго сказал в черную воронку амбушюра:
— У аппарата…
— Здравствуйте, Родион Георгиевич. Разбудил?
Ванзаров пожалел, что так долго плелся к аппарату.
— Что вы, Николай Александрович, я уже час как на ногах. Работаю с бумагами. Прошу прощения, никак не мог предполагать, что вы…
— Ничего, я привык без церемоний. Как настроение? — сухо поинтересовался телефонирующий.
— Спасибо, бодрое. Чем могу служить?
— Да господь с вами, Родион Георгиевич, чем вы мне можете служить! Если только по-приятельски…
Остатки дремоты у сыщика улетучились. На том конце телефонного провода был не кто иной, как заведующий Особым отделом полиции статский советник Макаров. Ванзаров приготовился к любой неожиданности.
— Слушаю внимательно, Николай Александрович.
— Сами понимаете, время неспокойное. Вчера Путиловский забастовал, кругом волнения, прокламации всякие. На днях наши армейские куропаткины героически сдали Порт-Артур, эдакие молодцы. А у меня людей не хватает, за всем не уследишь. Вот и приходится вас беспокоить…
В гостиную заглянула Софья Петровна и показала знаками, что завтрак уже на столе. Ванзаров изобразил на лице крайнюю занятость и послал супруге горячий воздушный поцелуй.
— …по таким обстоятельствам… — продолжил голос в трубке. — У нас на днях пропал лучший сотрудник.
— Как это «пропал»? — Ванзаров позволил себе явно ненужный вопрос.
— Должен был прибыть на новогодний банкет в «Дононе» — не прибыл. На службе не появился, дома нет.
— Вы хотите, чтобы мы занялись розыском?
— Нет, не хочу. Мы его нашли.
— Простите, тогда я не понимаю…
— Нашли убитым. Наш сотрудник просто так пропасть не может, по чину не положено. Так что стали думать, где он может быть. Ну, любовниц сразу отмели — это несерьезно. Вспомнили про квартиры для служебных встреч, подняли адреса по оплатным ведомостям, в одну заходим, а он лежит, бедный, на полу.
— Так вы хотите, чтобы мы разыскали убийцу?
— Вот это совершенно необходимо!
— Надо как минимум осмотреть тело и… — начал Ванзаров.
— Ничего этого не надо. Я сразу вам могу сказать, что убийца — женщина.
— Женщина?! Почему?!
— Ну, во-первых, мой сотрудник убит вязальными спицами. А во-вторых, она при бегстве обронила носовой платочек.
— Но, если вы знаете, что это женщина, вы, вероятно, знаете, кто она? — осторожно спросил Ванзаров.
— И кто она, и где учится, и где проживает.
— Так что же…
— А то, что ее нигде нет. Испарилась.
— Извините, Николай Александрович, но если вы с вашими возможностями не нашли ее, то как же мы…
— Родион Георгиевич, я не имею права посвящать вас в детали, но, поверьте, то, что случилось, совершенно не укладывается ни в какие рамки. Погибший сотрудник один из лучших наших специалистов. И если такое произошло, это далеко не случайность. Я вижу в этом большую угрозу.
— Я сделаю все, что могу.
— Думаю, сможете. Ведь эта беглянка имела близкое отношение к профессору Серебрякову.
— Что?! Но откуда вы… хотя, что я спрашиваю! — разволновался Ванзаров.
— Когда вы ее разыщете, немедля доставьте задержанную к себе на Офицерскую. При этом никаких вопросов не задавать, а сразу телефонировать мне. Ясно?
— Да, — твердо ответил Ванзаров.
— Далее. До приезда моих сотрудников принять все меры для особой охраны задержанной. Не подпускать к ней никого. Вы лично будете отвечать за ее сохранность. Соблюдайте полную конспиративность.
— Разрешите один вопрос? — спросил Ванзаров.
— Да господь с вами, Родион Георгиевич, сколько хотите!
— Как я узнаю…
— Вы получите все необходимые данные в ближайшее время! — перебил его Макаров.
Аппарат без дальнейших церемоний отсоединился. Ванзаров повесил слуховую трубку на крючок и, совершенно позабыв про завтрак, опустился в кресло.
4
Младший городовой Второго участка Васильевской части Иван Балакин вышел на утренний морозец в распахнутой шинели и без шашки. Он вытащил свежую пачку папирос «Важные», по пять копеек за двадцать штук фабрики Богданова, с витязем на упаковке, и с удовольствием затянулся. Он глубоко втянул горький дым, но выдохнуть не успел. Перед ним остановилась потертая пролетка, со ступеньки которой, в одном кафтане, свалился заиндевевший городовой Романов. Но самое страшное — на курящего Балакина прямо из пролетки смотрел участковый пристав Щипачев.
— Чего раззявился, помогай! — рыкнул он, откидывая одеяло извозчика.
На сиденье, рядом с приставом, помещалось нечто большое, закутанное черной шинелью Романова и его же верблюжьим башлыком.
Младший городовой бросил папироску, прыгнул на подножку и помог Романову снять поклажу с пролетки. Сверток оказался тяжелым, но на удивление теплым.
Извозчик Аким Данкин повернулся к приставу:
— Извиняюсь, ваше благородие, а как будет относительно оплаты?
— А вот так! — и Щипачев поднес к носу возницы молот своего кулака.
Подгоняемые матом Андриана Николаевича, двое городовых потащили посылку на руках в помещение участка.
— Романов, неужто его благородие теперь сам возит пострадавших в участок? — кряхтя от натуги, пробормотал Балакин.
— Да понесла его нелегкая с утра… — еле дыша, прохрипел городовой. — И как на грех, нашел на моем посту этого… Самовар проклятый, чтоб ему пусто было! Пока с набережной ехали, просто околел!
Полицейские внесли завернутого в шинель человека в комнату для задержанных. В это раннее время на лавках размещалось только трое. Один был пьян до полного беспамятства, второй, поколотив супружницу, маялся в наручниках, а третий мужик просто не вовремя оказался на глазах постового без паспорта.
Романов согнал бродяжку с лавки и опустил на нее господина. Дежурный чиновник и двое городовых, вернувшиеся с обхода, с интересом смотрели на доставленного.
С грохотом шпор в помещение ввалился Щипачев. Появление начальника вызвало прилив служебной дисциплины. Все сотрудники встали по стойке «смирно». Пристав вытаращился на лавку:
— Куда положили, скоты?!!
— Так, вашбродь…
— В медицинскую! Живо!
Проклиная все на свете, Романов с Балакиным потащили груз в медицинскую часть участка.
Управление каждого из сорока четырех петербургских участков было универсальным командным пунктом полицейской власти в округе. Сюда собирались дворники и швейцары со всех приписанных домов для получения инструкций и оглашения указов градоначальника. Сюда приходили для отчетов и получения распоряжений околоточные надзиратели. Здесь размещалась рота городовых, постоянно находившихся на казарменном положении.
В самом здании, кроме кабинетов, имелись: мертвецкая, медицинская часть, сыскной стол для разыскиваемых и арестантская для задержанных. Кроме того, картотека, столовая, людская, мелочная лавка и буфет для городовых, в котором дозволительно было выпить не более двух рюмок водки в день.
Кабинет участкового пристава, как и его квартира, также помещались здесь. Так что в столице империи полицейский находился на службе круглые сутки.
Участковый доктор Эммануил Эммануилович Горн услышал крики пристава и сам открыл дверь в медицинскую.
Городовые в суматохе внесли господина вперед ногами и получили за это еще одну порцию нагоняя. Доктор поправил пенсне и тихим голосом попросил господина пристава прекратить крик. Щипачев покрылся пунцовыми пятнами, но спорить не стал и выгнал городовых.
Полный мужчина лежал на кушетке без сознания и постанывал.
— Где вы его нашли? — с некоторым удивлением спросил доктор.
— На льду у Тучкова моста…
Горн хмыкнул. Практически голый мужчина, в одном мокром белье, на морозе? Интересный случай.
— Он что, в проруби плавал?
— Думаю, не без этого.
— И как долго?
— Не могу знать…
Горн приложил ладонь ко лбу мужчины.
— Ого! Температура выше высокофебрильной, просто гиперпиретическая!
Щипачев не понял, что сказал доктор, но согласно кивнул.
— Он может умереть в любую секунду! Да что ж я… — Горн вдруг осознал, что пациент так и лежит в подштанниках и рубашке. Он схватил хирургические ножницы, одним движением разрезал ткань и сорвал ошметки одежды. Потом, взяв сухую простыню, принялся яростно растирать тело.
Человек на кушетке стал чаще дышать. Доктор нагнулся и понюхал у рта лежащего.
— Странно, совершенно не чувствуется запаха спиртного…
— А почему он должен быть? — удивился Щипачев. — Господин вроде состоятельный!
— А потому, уважаемый Андриан Николаевич, что только невероятная доза алкоголя может спасти человека в такой ситуации. Однако я не пойму причину его жара.
Тело действительно было невероятно горячим. Казалось, что кожа раскалилась изнутри. С подобным случаем в своей практике Горн еще не сталкивался. Доктор пощупал запястье: пульс просто бешеный.
Как врач, Горн понимал, что должен оказать помощь. Только не знал, какую. Доктор оглянулся на стеклянный шкафчик, где в идеальном порядке хранились препараты, и решил применить успокоительное.
— Поднимите ему голову, я попробую дать брому, — сказал Горн.
Притихший Щипачев покорно выполнил указание. Доктор поднес ложку к губам, и тут же человек широко открыл глаза, резко дернулся и страшно закричал.
5
Родион Георгиевич запахнул разбежавшиеся полы халата и, сидя в кресле, продолжал напряженно размышлять о неприятном звонке.
За семь лет, проведенных в Департаменте полиции, он хорошо усвоил неписаные правила служебного церемониала. Они гласили только одно: кто главней, тот и прав. И не важно, это прямой твой начальник или просто начальник. Разумному чиновнику следует не спрашивать: «С какой стати я должен выполнять указания чужого начальника?» — а быстренько бежать и делать, что велели. И при этом стараться заработать особое расположение и благосклонность высших лиц.
Так же следовало поступить в отношении приказа Макарова.
Хотя сыскная полиция напрямую не подчинялась Особому отделу, власть и возможности их были несоизмеримы. Принадлежа одному ведомству — Министерству внутренних дел — и даже одному Департаменту полиции, сыск и Особый отдел в неписаной табели о рангах располагались на противоположных полюсах.
Особый отдел, безусловно, царил на вершине властной пирамиды. Он был мозгом и сердцем всего министерства потому, что занимался политическим сыском, то есть самыми серьезными преступлениями против государственного строя.
А сыскная полиция терялась среди «мелких сошек» полицейского резерва, тюремной части, речной полиции, Медицинского управления и пожарной команды. Так что кто кому и почему может отдавать приказы, даже в самой дружелюбной форме, у сыщика сомнений не возникало.
В тридцать лет занимая должность чиновника особых поручений, коллежский советник Ванзаров хотел, чтобы его карьера развивалась и дальше. Он честно мечтал выйти в отставку году эдак в 1935-м, с орденом не меньше «Белого орла» и чином не ниже тайного советника. Прозвучавшая просьба заведующего Особым отделом не сулила никаких выгод и, более того, могла поставить жирный крест на всей карьере.
Если сыщик не найдет девицу, скорее всего придется писать прошение об отставке, так как он не справился с важным поручением. И его непосредственный начальник сыскной полиции будет бессилен. А если Ванзаров поймает убийцу особиста, то станет нежелательным для Особого отдела носителем информации. Со всеми вытекающими последствиями.
Родиону Георгиевичу особенно не понравилось, что Макаров прямо указал на связь этой дамы с профессором Серебряковым. А если она имеет прямое отношение к убийству Ланге? Как быть?
В конце концов, Ванзаров решил не подписывать себе приговор раньше времени. Уж сколько раз его толкали в служебные капканы! Уж сколько раз милые люди в партикулярном платье и военном мундире хотели съесть его живьем или хотя бы подставить под отставку! Однако многих уже нет на службе, одни пишут мемуары в своих особняках, другие скучно пьют водичку на швейцарских курортах. А Ванзаров, хоть и проживает на казенной квартире, но решительно продвигается вперед, служа отечеству.
Выкрутится и в этот раз!
Еще не дойдя до столовой, Ванзаров услышал звонок входной двери.
6
Извозчик Аким Данкин проводил тоскливым взглядом могучую спину пристава до двери полицейского участка и в сердцах хлестнул лошаденку. В это раннее время возница решил попытать счастья на стрелке Васильевского острова рядом с Биржей.
Старенькая пролетка, скрипя колесами, развернулась. Но не успел Аким протянуть свое: «Но-о, погибель, шевелись!» — как вдруг ему наперерез бросилась барышня.
— Ты что, шалая, сдурела? — перепугался Аким. Не хватало еще пешехода сбить. Тогда конец. Патент отнимут, и пойдет по миру.
Данкин зло щелкнул кнутом. Но барышня уже вцепилась в облучок.
— Я вам хорошо заплачу! — сказала она спокойным грудным голосом и показала синенькую бумажку.
— Прошу, мадам! — вежливо крякнул Данкин.
Барышня ловко вскочила в пролетку.
— Кого вы привезли в участок? — спросила она, понизив голос.
— Да кто ж его знает! Пристав подобрал на льду пьяного, а городовой его все «самоваром» называл! А господин ентот всю дорогу кричал безобразия разные.
— Он был живой?!
— Да уж не мертвый! Пристав с городового шинель снял и завернул, как младенца!
Дама уселась на холодное кожаное сиденье, прикрылась одеялом и назвала адрес недалеко на Васильевском острове.
Данкин повернулся на облучке и с любопытством глянул на пассажирку.
— Прощения просим, а не вас ли сегодня утром возил? — кашлянул он, приглядевшись.
Барышня не ответила.
Аким щелкнул кнутом и крикнул во все горло:
— Но-о, погибель! Шевелись!
Пролетка дрогнула и стала набирать ход.
Повернув голову, дама глянула в сторону участка, отвернулась и опустила на лицо вуаль.
7
Опережая Глафиру, Родион Георгиевич сам бросился открывать входную дверь. На лестничной площадке никого не было. Но на коврике у порога лежал белый конверт. Сыщик поднял безымянное послание. По лестнице гулко улетало эхо быстрых шагов. За спиной недовольно ворчала кухарка.
Ванзаров вскрыл конверт за письменным столом. Первым делом из него выпала маленькая фотокарточка. Мадемуазель в платье с глухим воротничком и без всяких украшений, высоко подняв подбородок, смотрела вдаль ясными и чистыми глазами.
Это была она!
Та, которая снялась с профессором. И возможно, именно с ней столкнулся сыщик в ресторане «Медведь». Филеры Курочкина назвали ее Рыжей. Значит, Рыжая убила сотрудника Особого отдела вязальными спицами! Да, оказывается, такая женщина способна на многое.
Ванзаров выудил из конверта листочек, исписанный мелким почерком статского советника Макарова. Сопроводительная записка сообщала, что девушку на фотографии зовут Надежда Петровна Уварова. Она училась на Бестужевских курсах и проживала в Коломенской части на Садовой улице в доме №**. В конце Макаров приписал, что барышня состояла меньше двух месяцев агентом Особого отдела. Офицер, которого она убила, придумал ей красивую кличку — Диана.
Сыщик опять почувствовал холодок тревоги.
Родион Георгиевич спрятал фотокарточку с запиской в ящик стола и запер его на ключ. Он не мог поручиться, что любопытство Глафиры уже не добралось до его служебных дел.
В столовой начинался обычный утренний переполох. Близняшки Оля и Леля боролись за сахарное яблочко в хрустальной вазочке, пропуская мимо розовых ушек суровые замечания Софьи Петровны.
— Родион Георгиевич, обратите внимание на дочерей! Они пренебрегают хорошими манерами! — Софья Петровна строго посмотрела на мужа.
— Папа, она первая начала! — закричали хором малышки.
Ванзаров напустил на себя показную строгость и погрозил пальцем.
— Вот, я за вас возьмусь! — весело пообещал он, усаживаясь на свое место.
— Боже мой, чего я хочу от детей, когда отец выходит к чаю в халате! — Софья Петровна трагически всплеснула руками.
— Но, Софьюшка, я не успел, телефонировали…
В этот момент, как назло, из гостиной опять ударили резкие трели телефонного аппарата.
От неожиданности Ванзаров вздрогнул и пролил чай.
— Да что же такое? Это дом или приемное место! — крикнула разгневанная Софья Петровна и бросила чайную ложечку.
Дочки мгновенно притихли.
— Софьюшка, честное слово, не виноват… — пробормотал коллежский советник.
Из гостиной вернулась Глафира.
— К ящику опять вас кличут, — буркнула она Ванзарову.
8
Джуранский переступил порог участка и сразу услышал истошный вопль. Ротмистр невольно замер.
— Это кто? — спросил он.
Городовой Романов, греясь у печки после законной рюмки, услужливо доложил:
— «Самовар» дурит, вашбродь!
— Это кто же такой самовар в участок приволок?
— Господин пристав, кто ж еще…
— Да?… Романов, а чего ты шинель к печке прижимаешь?
— Все «Самовар». Пока его везли, намочил, окаянный…
— А где вы этот самовар нашли? — не понял ротмистр.
— На Неве, у проруби.
— Пойти полюбопытствовать что ли? — пробормотал Мечислав Николаевич.
В это утро он оказался во Втором участке случайно. Кроме дела Ланге ротмистр занимался еще и рядовыми делами. Так, в конце прошедшего года на хозяйку большой квартиры по Третьей линии, 28, вдову Семову, было совершено дерзкое нападение. Неизвестные злоумышленники средь бела дня взломали крепкую входную дверь и вынесли золотых и серебряных вещей на тысячу восемьсот рублей, а процентных бумаг и денег на четыре тысячи триста рублей. Наглых грабителей искали с декабря. Джуранский собирался дать приказ околоточным проверить, не появился ли на участке новый скупщик краденого.
Вопль, между тем, повторился. Мечислав Николаевич поморщился. Пристав Второго участка — известный любитель пускать в ход кулаки без всякого повода. Как бы не переусердствовал.
— А где Щипачев с ним работает? В арестантской?
— Зачем в арестантской, к доктору отнесли… — Романов зябко жался к изразцовой печке.
— Значит, к доктору… — рассеянно повторил ротмистр. — А что он так орет? Скальпелем его, что ли, режут?
Джуранский без стука распахнул дверь в медицинскую часть.
— Что тут происходит?
— Здравия желаю, господин ротмистр!
Щипачев свято соблюдал закон чинопочитания, хотя Джуранского недолюбливал. Доктор Горн кивнул вошедшему.
— Щипачев, вы над кем тут измываетесь? — строго спросил сыщик.
Пристав отступил от кушетки, в душе кроя последними словами ротмистра сыскной полиции.
— Разрешите доложить! Неизвестный господин мною самолично был найден на льду Малой Невы и доставлен в участок сегодня в половине девятого утра при самоличном обходе территории!
— Молодец, Андриан Николаевич! — холодно похвалил Джуранский. — И что вдруг такое рвение по службе? Не замечал за вами.
Щипачев скрипнул зубами, но промолчал. Не мог же он сказать, что с утра пораньше пошел проветрить больную голову, раскалывавшуюся после вчерашних посиделок у кума.
— Так, значит, в проруби купался и на морозе не околел? — спросил ротмистр.
— Истинная правда. Видать, был выпимши, упал на снег. Его раздели и бросили в прорубь.
— Не говорите глупостей, от него даже не пахнет! — доктор Горн положил на столик бесполезную ложку для микстуры и вытер руки льняным полотенцем.
— Значит, ни следа алкоголя, и выжил? И как он… — Джуранский оборвал себя на полуслове, потому что увидел лицо потерпевшего. У бывшего кавалерийского офицера перехватило дыхание.