— Какой наглец! Тогда, будьте добры, повернитесь и помашите ему, чтобы он ушел.

— По-моему, лучше просто не обращать на него внимания.

— Нет-нет! Тогда он явится сюда снова, а потом будет тут постоянно ошиваться. Пожалуйста, повернитесь и помашите ему вот так.

Я помахала так, как мне показали, после чего миссис Рукасл тут же опустила штору. Это случилось неделю назад, и с того времени меня больше ни разу не сажали к окну, не просили надеть голубое платье, и мужчину на дороге я тоже не видела.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Холмс. — Ваша история чрезвычайно интересна.

— Но я боюсь, что вам она покажется довольно бессвязной. Эти отдельные случаи, о которых я говорю, может быть, вообще не имеют ничего общего. В первый же день, когда я приехала в «Медные буки», мистер Рукасл отвел меня к небольшому сарайчику во дворе рядом с дверью на кухню. Когда мы туда подходили, я услышала громкое бряцанье цепи и поняла, что внутри находится какое-то животное.

— Загляните сюда, — показал мистер Рукасл на небольшую щель между досками. — Красавец, правда?

Я посмотрела в сарай и в темноте различила два горящих глаза и очертания крупного зверя.

— Не бойтесь, — рассмеялся мой хозяин, видя, как я вздрогнула от неожиданности. — Это всего лишь Карло, мой мастиф. Я говорю «мой», но на самом деле только Толлер может справиться с ним. Мы его кормим раз в день, да и то не слишком много даем, поэтому он всегда такой неспокойный. Толлер выпускает его на ночь, и горе тому, кто попадет ему на зуб. Я вас прошу, ни при каких обстоятельствах не выходите ночью из дому. Если, конечно, вам дорога ваша жизнь.

И предупреждение это не было пустыми словами. Через два дня я как-то выглянула из окна своей спальни в два часа ночи. Ночь была тихая, лунная, газон перед домом казался серебряным, и было светло почти как днем. Я стояла, любуясь этой умиротворенной красотой, пока краем глаза не заметила какую-то движущуюся тень рядом с буковой рощицей. Потом тень эта переместилась на освещенный газон, и я поняла, что это огромная собака величиной с теленка, рыжевато-коричневая, с отвислой челюстью, черной мордой и выступающими мощными ребрами. Она медленно прошла по газону и скрылась в тени на другой стороне. Этот кошмарный сторожевой пес внушил мне больший ужас, чем любой грабитель.

А сейчас, мистер Холмс, я расскажу вам еще об одном очень странном случае. Вы, конечно, помните, что еще в Лондоне я обрезала волосы. Я сплела их в косу и положила в чемодан на самое дно. И вот однажды вечером, уложив мальчика и не зная, чем заняться, я решила осмотреть мебель у себя в комнате и переложить свои вещички. В моей спальне стоит старый комод. Два его верхних ящика были открыты и пусты, но нижний оказался заперт. Первые два я заполнила своим бельем, но у меня еще осталось много неразложенных вещей, и мне, естественно, не понравилось, что я не могу воспользоваться третьим ящиком. Я тогда подумала, что его, должно быть, случайно забыли открыть, поэтому взяла свою связку ключей и попробовала отпереть замок. Первый же ключ подошел идеально. Внутри ящика оказалась лишь одна вещь. Я думаю, вы ни за что не догадаетесь, что это было. Моя коса!

Я взяла ее, рассмотрела. Ошибки быть не могло — тот же оттенок, та же плотность. И тут я осознала абсурдность ситуации. Это просто невозможно! Как могли мои волосы очутиться здесь, в запертом ящике комода? Дрожащими руками я открыла чемодан, перерыла его содержимое и нашла на дне свои собственные волосы. Я положила две косы рядом, и, уверяю вас, они были совершенно одинаковыми! Разве это не поразительно? Я так удивилась, что не смогла придумать никакого объяснения этой загадке. Я положила странную косу обратно в ящик и снова закрыла его на ключ. О своей находке Рукаслам я ничего не сказала, почувствовав, что поступила неправильно, открыв запертый ящик.

Вы, мистер Холмс, наверное, уже заметили, что я очень наблюдательна. Скоро я уже прекрасно изучила и запомнила план всего дома. Правда, в нем есть одно, похоже, нежилое крыло, но дверь, которая ведет в него, всегда закрыта. Она, кстати, находится прямо напротив двери в покои Толлеров. И вот однажды, поднимаясь по лестнице, я вдруг увидела, как из этой двери выходит мистер Рукасл со связкой ключей в руках. Но его было не узнать. Это был вовсе не тот жизнерадостный толстяк, каким я привыкла его видеть. Щеки у него горели, брови были гневно сдвинуты, на висках от сильного душевного волнения выступили вены. Он запер за собой дверь и быстро прошел мимо меня, молча, не взглянув в мою сторону.

Это, конечно же, возбудило мое любопытство, поэтому, выйдя в очередной раз на прогулку с ребенком, я прошлась чуть дальше по газону, откуда видны окна той части дома. Окон было четыре, первые три просто грязные, а четвертое еще и закрыто ставнями. Судя по их виду, в той части дома действительно никто не жил. И вот, пока я прохаживалась вдоль того крыла, время от времени посматривая на эти окна, из дома вышел мистер Рукасл и подошел ко мне. Он снова был бодр и весел, как обычно.

— Надеюсь, милая леди, — сказал он, — вы не обиделись на меня за то, что я не поздоровался с вами? Я просто был очень озабочен своими делами.

Я заверила его, что вовсе не обиделась.

— Кстати, — сказала я, — в том крыле у вас, кажется, несколько свободных комнат, а одно из окон закрыто ставнями.

Он удивленно посмотрел на меня и, как мне показалось, немного вздрогнул.

— Я увлекаюсь фотографией, — сказал он. — В той комнате я устроил себе фотолабораторию. Но посмотрите только, какая наблюдательная девушка нам попалась! Кто бы мог подумать!

Он говорил это якобы в шутку, только взгляд у него при этом был совсем не веселый. Подозрительный, раздраженный, но не веселый.

И вот, мистер Холмс, в тот миг, когда я поняла, что в тех комнатах было закрыто нечто такое, чего мне знать не положено, я загорелась желанием во что бы то ни стало в них проникнуть. И дело не в простом любопытстве, хотя оно тоже подстегивало меня. Скорее это было чувство долга… Ощущение того, что, если я проникну в то крыло, случится что-то доброе, правильное. Говорят ведь, что у женщин сильно развита интуиция. Может быть, это интуиция внушила мне такое чувство, не знаю, но что-то тянуло меня в те комнаты, и я начала искать способ проникнуть за запретную дверь.

Однако возможность сделать это представилась мне только вчера. Кстати, кроме мистера Рукасла, в ту часть дома наведывались и Толлер с женой. Один раз я видела, как он проносил через ту дверь большой черный мешок. В последнее время Толлер много пьет, и вчера напился особенно сильно. Поднимаясь по лестнице, я увидела, что в вечно запертой двери торчит ключ. У меня не возникло сомнений, что это он забыл его там. Мистер и миссис Рукасл в ту минуту находились внизу, мальчик был с ними, так что это был очень удобный случай. Я аккуратно повернула ключ, открыла дверь и скользнула внутрь.

Я увидела небольшой коридор с голыми стенами, без ковра на полу. В конце он под прямым углом поворачивал направо. В коридоре было три двери. Первая и третья — открыты, обе вели в пустые комнаты, заброшенные и грязные. В первой комнате было одно окно, в другой — два. Окна покрывал такой толстый слой пыли и грязи, что вечерний свет сквозь них почти не пробивался. Средняя дверь была закрыта, и поперек нее висела широкая перекладина от железной кровати; с одной стороны она соединялась висячим замком с кольцом, вделанным в стену, с другой стороны была прикручена крепкой веревкой. Сама дверь была заперта, но ключа я нигде не увидела. Я поняла, что эта дверь ведет в ту самую комнату, окно которой закрыто ставнями, однако снизу из щели под дверью падала узкая полоса света, а значит, в комнате имелось потолочное окно. Я стояла в коридоре перед загадочной дверью, пытаясь понять, какая тайна может скрываться за ней, как вдруг внутри комнаты послышались шаги. Тусклый лучик света, пробивающийся снизу, несколько раз перекрылся тенью. Поначалу безумный страх сковал меня, мистер Холмс, но потом мои и без того напряженные до предела нервы не выдержали, и я бросилась бежать. Я бежала так, словно какая-то ужасная рука норовила схватить меня сзади за юбку. Промчавшись по коридору, я вылетела за дверь и угодила прямиком в мистера Рукасла, который поджидал снаружи.

— Значит, это все-таки вы, — улыбнулся он. — Я так и подумал, когда увидел, что дверь приоткрыта.

— Боже, я так испугалась! — задыхаясь, пролепетала я.

— Что вы, девочка моя! Ну что вы! — Вы себе представить не можете, каким ласковым тоном он со мной разговаривал. — Что же вас так напугало, милая девочка?

Но голос его выдал, он говорил уж слишком вкрадчиво, поэтому я насторожилась.

— Зачем только я вошла в это пустое крыло?! — сказала я. — Там так темно и жутко, что я испугалась и сразу же выбежала обратно. Как же там страшно!

— Это все, что вас напугало? — спросил он, пронзая меня взглядом.

— Да. А что еще? — ответила я.

— Почему, по-вашему, я держу эту дверь запертой?

— Не знаю.

— Не хочу, чтобы туда совали нос люди, которым там делать совершенно нечего. Понимаете? — При этом он продолжал улыбаться и говорить самым любезным тоном.

— Поверьте, если бы я знала…

— Теперь знаете. Если вы еще раз переступите этот порог, — тут его улыбка превратилась в безумный оскал, а лицо исказила демоническая гримаса, — я брошу вас моему псу!

Я до того испугалась, что совершенно не помню дальнейшие события. Наверное, я бросилась в свою комнату. Пришла в себя только там. Меня трясло, как в лихорадке. И тут я подумала о вас, мистер Холмс. Я больше не могла там находиться, не получив совета. Я боялась этого дома, боялась этого мужчины, этой женщины, слуг, даже ребенка. Они вызывали у меня ужас. Если бы я поговорила с вами, мне бы стало намного легче. Конечно, можно было просто сбежать оттуда, но любопытство терзало меня почти так же сильно, как страх. И вскоре я решилась. «Пошлю ему телеграмму», подумала я. Я встала, надела шляпку и пальто, вышла из дома и направилась в почтовое отделение, которое находится примерно в полумиле от поместья. По дороге оттуда я почувствовала себя значительно лучше. И тут меня снова охватил страх. Что, если сейчас по двору разгуливает собака? Но, к счастью, я вспомнила, что Толлер в тот вечер напился до беспамятства, а кроме него, никто не подходил к этому свирепому существу и, значит, не мог его выпустить. Я благополучно проскользнула в дом и до полуночи не сомкнула глаз, радуясь тому, что скоро увижу вас. Отпроситься сегодня утром в Винчестер было несложно, но мне нужно до трех часов быть дома, потому что мистер и миссис Рукасл сегодня едут в гости, вернутся поздно вечером, и мне нужно присматривать за ребенком. Вот я и рассказала вам все свои приключения, мистер Холмс. Я буду очень признательна, если вы сможете мне что-нибудь объяснить или, еще лучше, посоветовать, как мне быть дальше.

Мы с Холмсом слушали этот удивительный рассказ, как завороженные. Теперь же мой друг встал и принялся ходить взад и вперед по комнате, засунув руки в карманы. Лицо его было очень серьезным.

— Толлер все еще пьян? — спросил он.

— Да. Я слышала, как его жена жаловалась миссис Рукасл, что ничего не может с ним поделать.

— Это хорошо. А Рукаслы, значит, сегодня уезжают?

— Да.

— В доме есть подвал с надежным замком?

— Да, винный погреб.

— Мне кажется, вы вели себя как удивительно храбрая и здравомыслящая девушка, мисс Хантер. Хватит ли у вас мужества пройти еще через одно испытание? Я бы не стал просить вас об этом, если бы не был уверен, что вы действительно незаурядная женщина.

— Я попробую. Что мне нужно будет сделать?

— Сегодня в семь часов мы будем в «Медных буках», мой друг и я. К тому времени Рукаслы уже уедут, Толлер, я надеюсь, еще не проспится. Тревогу поднять сможет только миссис Толлер. Если бы вы смогли под каким-то предлогом заманить ее в погреб и запереть там, это значительно упростило бы нам задачу.

— Я сделаю это.

— Прекрасно! После этого мы приступим к делу. Нет сомнений, что всему этому есть только одно объяснение: вас сюда привезли с единственной целью — выдать за другую. Эта другая, безусловно, содержится в закрытой комнате. Что касается личности узницы, я уверен, что это дочь, если мне не изменяет память, мисс Элис Рукасл, которая якобы уехала в Америку. Несомненно, вас выбрали, потому что вы очень напоминаете ее ростом, фигурой и цветом волос. Ее волосы были обрезаны, возможно, вследствие какой-то болезни, поэтому, естественно, то же самое пришлось сделать и вам. Косу ее вы нашли лишь благодаря случайности. Мужчина на дороге — очевидно, ее друг или жених. Наверняка наряжать вас в серо-голубое платье и веселить смешными рассказами понадобилось для того, чтобы он, приняв вас за нее, посчитал, что мисс Рукасл совершенно счастлива, а ваш жест должен был навести его на мысль, что в его обществе она более не нуждается. Пса по ночам спускают с цепи для того, чтобы предотвратить их личное общение. Во всем этом деле самое существенное — поведение ребенка.

— Да какое же отношение к этому может иметь ребенок? — воскликнул я.

— Дорогой Ватсон, вы как медик наверняка определяете склонность к болезням у ребенка на основании наблюдений за его родителями. Неужели вы не понимаете, что обратное сравнение так же эффективно? Лично я не раз получал первую достоверную информацию о родителях, наблюдая за ребенком. Поведение этого ребенка отличается крайней жестокостью, необоснованной, беспричинной жестокостью. От кого из родителей передалась ему эта черта — от улыбчивого отца, как я подозреваю, или от матери — мне неизвестно, но ничего, кроме зла, находящейся в их власти девушке это не сулит.

— Я уверена, что вы правы, мистер Холмс! — воскликнула наша клиентка. — Теперь мне вспоминаются тысячи мелочей, которые подтверждают вашу версию. О, давайте не будем терять ни секунды, нужно помочь этой несчастной!

— Спешка здесь неуместна, поскольку мы имеем дело с очень коварным противником. До семи часов нам остается только ждать. В семь мы с вами встретимся и вскоре разгадаем эту загадку.

Мы были точны. Ровно в семь, оставив свою двуколку у придорожного трактира, мы подошли к «Медным букам». Если бы мисс Хантер не встречала нас с улыбкой на пороге, мы бы все равно с легкостью определили нужный дом по группке деревьев с кронами, сияющими в лучах заходящего солнца, как полированный металл.

— Удалось? — с ходу спросил Холмс.

Откуда-то снизу послышались глухие удары.

— Это миссис Толлер в погребе, — ответила девушка. — Ее муж храпит в кухне на полу. Вот ключи, они такие же, как у самого мистера Рукасла.

— Вы просто молодец! — прочувствованно воскликнул Холмс. — Теперь ведите нас. Скоро мы разберемся в этом темном деле.

Мы поднялись по лестнице, открыли дверь, прошли по темному коридору и оказались у запертой комнаты, о которой рассказывала мисс Хантер. Холмс перерезал веревку и снял железную поперечину. Потом по очереди перепробовал все ключи, но ни один из них к замку не подошел. За все это время из комнаты не донеслось ни звука. Прислушиваясь к тишине, Холмс все сильнее хмурился.

— Я надеюсь, что мы не опоздали, — сказал он. — Мисс Хантер, будет лучше, если мы войдем в комнату без вас. Ватсон, давайте вместе наляжем на дверь, посмотрим, удастся ли нам ее вышибить.

Дверь была старая, расшатанная, поэтому поддалась нашим объединенным усилиям сразу. Как только она с грохотом вылетела, мы с Холмсом ринулись внутрь. В комнате было пусто. Из мебели здесь была лишь убогая кровать, небольшой стол и корзина для белья. Потолочное окно было приоткрыто, узница исчезла.

— Здесь что-то произошло, — сказал Холмс. — Этот мерзавец догадался о намерениях мисс Хантер и увел свою жертву.

— Но как?

— Через потолочное окно. Сейчас узнаем, как он это проделал. — Он подпрыгнул, ухватился руками за край окна, легко подтянулся и выглянул на крышу. — Так и есть, — раздался его голос сверху. — К карнизу прислонена высокая приставная лестница. Вот как он смог это сделать.

— Но это невозможно, — сказала мисс Хантер, которая вошла в комнату. — Когда Рукаслы уехали, никакой лестницы там не было.

— Он для этого вернулся. Я же вам говорил, это умный и опасный человек. Я не удивлюсь, если это его шаги я слышу на лестнице. Ватсон, я думаю, вам лучше приготовить револьвер.

Не успел он это произнести, как в двери возник человек, очень толстый и высокий. В руке он держал тяжелую палку. Мисс Хантер при его появлении вскрикнула и прижалась к стене, но Шерлок Холмс прыгнул вперед и встал между ними.

— Негодяй! — воскликнул он. — Где ваша дочь?

Толстяк обвел глазами комнату и остановил взгляд на открытом окне в потолке.

— Это вы скажите мне! — вскричал он. — Воры! Шпионы и воры! Но я вас поймал! Теперь вы у меня в руках. Ну, сейчас я вам покажу! — Он развернулся и, как мог быстро, выбежал из коридора, а потом на лестнице загромыхали его тяжелые шаги.

— Он пошел за собакой! — ужаснулась мисс Хантер.

— У меня есть револьвер, — успокоил я ее.

— Лучше все же закрыть парадную дверь! — сказал Холмс, и мы втроем бросились вниз по лестнице.

Но едва мы спустились в холл, как с улицы раздался собачий лай и вслед за ним — ужасный, полный отчаяния вопль, от которого у меня чуть не остановилось сердце. Откуда-то сбоку в холл, покачиваясь, шагнул немолодой мужчина с красным лицом и дрожащими руками.

— Господи! — воскликнул он. — Кто-то спустил собаку. Ее же не кормили два дня. Скорее! Скорее! Иначе будет слишком поздно.

Мы с Холмсом выскочили на улицу и побежали за угол дома, за спиной я слышал торопливые шаги Толлера. Нашим глазам предстала жуткая картина: Рукасл, хрипя и извиваясь, лежал на земле, а над ним, хищно вцепившись ему в глотку, стояло огромное чудище с черной мордой. Я подбежал к ним и выстрелил собаке в голову. Она повалилась на землю и замерла, но большие белые зубы продолжали сжимать окровавленные складки жира на шее жертвы. С большим трудом мы разжали собачьи челюсти и отнесли изувеченного, но живого толстяка в дом. Мы положили его на диван в гостиной. Отправив протрезвевшего Толлера сообщить новость хозяйке, я, чем мог, попытался облегчить боль Рукасла. Мы стояли над ним, когда дверь комнаты распахнулась и вошла высокая, сурового вида женщина.

— Миссис Толлер! — удивилась мисс Хантер.

— Да, мисс. Мистер Рукасл, когда вернулся, выпустил меня, перед тем как пошел наверх к вам. Ах, мисс, как плохо, что вы не сказали мне, что собираетесь делать, ведь я могла предупредить вас, что вы только зря потеряете время.

— Хм! — произнес Холмс, внимательно глядя на нее. — Похоже, миссис Толлер знает об этом деле больше, чем кто бы то ни было.

— Да, сэр, это верно. И я готова все рассказать.

— В таком случае прошу вас, садитесь и расскажите нам все. Некоторые подробности мне, признаться, до сих пор неясны.

— Сейчас, сейчас вы все узнаете, — сказала она. — Я бы и раньше все рассказала, если бы смогла выбраться из погреба. Если дело дойдет до суда, надеюсь, вы не забудете, что я помогала вам и для мисс Элис была другом.

С тех пор как ее отец снова женился, мисс Элис забыла, что такое счастье. С ней никто не считался, она не имела права ни во что вмешиваться. Но все стало еще хуже, после того как она у кого-то из друзей познакомилась с мистером Фаулером. Насколько мне известно, мисс Элис по наследству имела право распоряжаться частью семейного капитала, но она была такая скромница, такая тихоня, что никогда об этом не говорила и все отдала в руки мистера Рукасла. Он не сомневался, что с ней ему бояться нечего, но, когда на горизонте возник жених, а в будущем, возможно, и муж, который потребует все, что будет принадлежать ему по закону, он понял, что этому нужно положить конец. Отец мисс Элис хотел, чтобы она подписала бумагу о том, что он имеет право распоряжаться всеми ее деньгами, независимо от того, выйдет она замуж или нет. Но она отказалась, и тогда он стал просто изводить ее. Довел бедняжку до того, что у нее случилось воспаление мозга, и шесть недель она находилась между жизнью и смертью. Когда наконец ей сделалось лучше, она уже не была похожа на себя, превратилась в тень, ей пришлось обрезать свои чудесные волосы, но только для ее молодого человека это ничего не значило. Он не отвернулся от нее, повел себя, как и полагается настоящему мужчине.

— Все ясно, — сказал Холмс. — Думаю, ваш рассказ расставил все точки над «i». Остальное я могу домыслить и сам. После этого мистер Рукасл, очевидно, и заключил дочь в той комнате?

— Да, сэр.

— И привез мисс Хантер из Лондона, чтобы отделаться от мистера Фаулера, настойчиво добивавшегося встречи с мисс Элис.

— Так и было, сэр.

— Но мистер Фаулер, будучи человеком упрямым, как и полагается моряку, взял дом в осаду и, поговорив с вами, сумел как-то (уж не знаю, замешаны ли тут деньги) убедить вас, что ваши интересы совпадают.

— Мистер Фаулер — очень щедрый и настойчивый джентльмен, — без тени смущения произнесла миссис Толлер.

— Таким образом, ему удалось устроить так, чтобы ваш супруг не знал недостатка в спиртном, и, когда вашим хозяевам пришлось уехать из дома, в нужном месте появилась приставная лестница.

— Совершенно верно, сэр.

— Что ж, мы должны перед вами извиниться, миссис Толлер, — сказал Холмс, — поскольку ваш рассказ действительно очень помог нам во всем разобраться. А вот, если не ошибаюсь, и миссис Рукасл с врачом. Ватсон, нам теперь, пожалуй, лучше вместе с мисс Хантер вернуться в Винчестер, поскольку наше locus standi[7] представляется мне весьма сомнительным.

Вот так и была раскрыта загадка зловещего дома с рощицей медных буков перед фасадом. Мистер Рукасл выжил, но навсегда остался калекой, и на этом свете его держит исключительно забота преданной жены. Они до сих пор живут вместе со старыми слугами, которым, очевидно, известно столь много о прошлом Рукасла, что ему трудно с ними расстаться. Мистер Фаулер и мисс Рукасл, заручившись специальной лицензией,[8] поженились в Саутгемптоне на следующий день после бегства из «Медных буков». Сейчас мистер Фаулер работает правительственным чиновником на острове Маврикий. Что же до мисс Вайолет Хантер, то, к моему великому сожалению, мой друг Холмс утратил к ней интерес сразу после того, как она перестала являться главным действующим лицом одного из его расследований. Сейчас она возглавляет частную школу в Уолсоле и, думаю, весьма преуспела на этом поприще.

ГИЛБЕРТ КИТ ЧЕСТЕРТОН Человек в проулке



Гилберт Кит Честертон, эссеист, писатель и создатель отца Брауна, родился 29 мая 1874 года в Лондоне. В школе Святого Павла и Лондонском университетском колледже он не проявил литературной одаренности, хотя стал неплохим графиком и позже сам и со своими друзьями Эдмундом Бентли и Хилэром Беллоком иллюстрировал книги. Честертон был известным журналистом, искусным спорщиком и оратором, и даже его оппоненты отдавали должное его уму, гуманности и доброте, его свободолюбию и чувству парадокса.

~ ~ ~

Двое мужчин одновременно вошли с двух сторон в маленький проулок, отделяющий театр «Аполло» в Адельфи[9] от соседнего здания. Вечернее солнце наполняло улицы светом щедрым и ясным, молочным и пустым, но в сравнительно узком и длинном проулке было темно, из-за чего каждый из двоих видел напротив себя всего лишь темный силуэт. И все же мужчины даже в этих чернильных контурах узнали друг друга, ибо наружность у обоих была приметная, и встрече этой они не были рады.

Крытый проулок одним концом выходил на бульвар, который шел вдоль реки, отражающей все краски заката, а другим — на одну из крутых улочек Адельфи. Одна из сторон проулка представляла собой глухую стену, за ней находился старый, ныне закрытый ресторан театра, во второй имелись две двери, по одной у каждого края. Ни первая, ни вторая дверь не являлась обычным «служебным входом», это были специальные двери для частных лиц, предназначенные для особых гостей и заезжих знаменитостей, и сейчас ими пользовались актер и актриса, исполнявшие главные роли в шекспировской постановке. Исполнители такого уровня часто предпочитают иметь личные входы и выходы в театр, которые позволяют спокойно встретиться с друзьями или, наоборот, избежать встречи с ними.

Мужчины, появившиеся в переулке, несомненно, и были такими друзьями, которые знали о существовании этих дверей и оказались рядом с ними неслучайно, поскольку оба вошли в проулок одинаково спокойно и уверенно. Впрочем, не с одинаковой скоростью, что позволило им подойти к одной из тайных дверей одновременно, поскольку тот мужчина, который появился у дальнего конца, шел значительно быстрее. Мужчины со сдержанной любезностью приветствовали друг друга, и после возникшей неловкой паузы один из них, тот, который шел быстрее (похоже, он вообще был нетерпеливее), постучал.

В этом и во всем остальном эти двое были истинной противоположностью друг друга, но ни один из них ни в чем не уступал другому. Если говорить об их личных качествах, они оба были достаточно хороши собой, умны и пользовались определенной известностью. Оба занимали достаточно высокое общественное положение. Но все в них, от славы до приятной внешности, имело особенную и совершенно противоположную природу. Сэр Уилсон Сеймур был человеком, важность которого не вызывала ни малейшего сомнения у каждого, кто знал о его существовании. Чем больше вы вникали во внутреннюю жизнь государственного или церковного устройства, тем чаще вы сталкивались с сэром Уилсоном Сеймуром. Он был единственным здравомыслящим человеком на двадцать бестолковых комиссий, которые решали самые разнообразные вопросы, от преобразования Королевской академии искусств до разработки проекта биметаллизма в рамках всей империи. Особенно сильно его могущество ощущалось во всем, что касалось искусства. Он был настолько неповторимой личностью, что никто не мог с уверенностью сказать, кем он был в действительности: знатным аристократом, знатоком искусства или же великим художником, вхожим в аристократические круги. Как бы то ни было, достаточно было и пяти минут разговора с ним, чтобы почувствовать себя так, словно вся ваша жизнь проходила под руководством этого человека.

Необычность его внешности имела тот же характер. Выглядел он как-то даже заурядно, но в то же время был неповторим. К примеру, даже самые въедливые знатоки моды не смогли бы придраться к его шелковому цилиндру… И все же цилиндр его не был похож на все остальные цилиндры: возможно, он был чуточку выше принятого, что прибавляло росту и без того высокому сэру Уилсону Сеймуру. Сам сэр Уилсон был долговяз, худощав и немного сутулился, но отнюдь не казался слабосильным. В волосах его заметно просвечивала седина, но и за старика его никто бы не принял. Прическу он носил удлиненную, но женоподобным не выглядел. Кудри его слегка вились, но не производили впечатление завитых. Аккуратная острая бородка придавала ему вид мужественный и воинственный, а не наоборот, как у тех старых адмиралов на мрачных портретах Веласкеса, которыми были увешаны стены его дома. Перчатки у него были не просто серые, а с голубинкой, а трость с серебряным набалдашником была на какую-то толику длиннее обычного, что и отличало их от многих сотен подобных им перчаток и тростей, которыми джентльмены похлопывали об руку и помахивали в театрах и ресторанах.

Второй мужчина не был так высок (хотя и низким его никто не назвал бы), но явно не менее силен и импозантен. Волосы у него тоже вились, но подстрижены были коротко и плотно облегали крупную, мощную голову, голову, которой можно вышибить любую дверь, как Чосер выразился о своем мельнике.[10] Офицерские усы и выправка выдавали в нем военного, хотя такой открытый взгляд и честные пронзительные голубые глаза, как у него, чаще встречаются у моряков. У него было почти квадратное лицо, квадратный подбородок, квадратные плечи, и даже пиджак его казался квадратным. Мистер Макс Бирбом[11] в своей сумасбродной манере, популярной тогда среди карикатуристов, даже изобразил его в виде некой геометрической фигуры из четвертой книги Евклида.

И он тоже был, что называется, человеком света, хотя и пользовался славой совершенно иного рода. Вам необязательно было входить в высшее общество, чтобы слышать о капитане Катлере, прославившемся во время осады Гонконга и Великого китайского похода. Его имя преследовало вас, где бы вы ни находились. Его портреты красовались на каждой второй почтовой открытке, в каждой второй иллюстрированной газете можно было найти карты и схемы его сражений. В его честь слагались песни, которые пелись в мюзик-холлах и игрались на шарманках. Слава его, возможно, и не такая прочная, как у сэра Уилсона Сеймура, тем не менее, была вдесятеро шире, громче и легендарнее. Во множестве английских домов его считали человеком, возвысившимся над Англией на недосягаемую высоту, как Нельсон.[12] В то же время, власть, которой он обладал в Англии, была несравненно ниже той, которой был наделен сэр Уилсон.

Дверь им открыл престарелый слуга, или, как его называли, костюмер. Его поникшее лицо, изможденная фигура, черные поношенные сюртук и брюки странно не соответствовали блестящему интерьеру гримерной великой актрисы, при которой он состоял. Просматривавшаяся за ним комната была наполнена зеркалами, повернутыми под всеми возможными углами, из-за чего все помещение казалось бесчисленными гранями одного гигантского алмаза… видимого изнутри, если можно попасть внутрь алмаза. Другие предметы роскоши — несколько пышных букетов, несколько ярких подушек, несколько пестрых сценических костюмов — множились бесчисленными зеркалами до безумия арабской сказки, все это плясало и перемещалось, когда невзрачный костюмер выдвигал одно из зеркал вперед или, наоборот, отодвигал к стене.

Оба мужчины заговорили с убогим служащим как со старым знакомым, оба назвали его Паркинсоном, и оба осведомились о леди, назвав ее мисс Аврора Рим. Паркинсон сказал, что она-де сейчас в другой комнате и что он сию минуту сходит и доложит ей. Тень мелькнула на лицах обоих посетителей, ибо другая комната представляла собой личную гримерную великого актера, с которым мисс Аврора выступала на одной сцене, а она была из тех женщин, восхищение которыми неизменно сопровождается крупицей ревности. Однако примерно через полторы минуты дверь комнаты распахнулась и вошла сама мисс Аврора. Появилась она так, как появлялась всегда, даже в частной жизни, когда сама тишина казалась взрывом восторженных аплодисментов, причем совершенно заслуженных. Звезда была в несколько странном переливающемся наряде из зеленого и синего атласа, сверкавшем тем сине-зеленым металлическим блеском, который так пленяет детей и эстетов. Тяжелые ярко-каштановые кудри обрамляли одно из тех волшебных лиц, которые опасны для всех мужчин, но в особенности для совсем юных и уже стареющих. В паре с американским коллегой, великим Исидором Бруно, она создала необычайно поэтическую и феерическую постановку «Сна в летнюю ночь», в которой главное артистическое внимание было отдано Оберону и Титании, другими словами, Бруно и ей самой. Среди причудливых, утонченных декораций зеленый, напоминающий глянцевые надкрылья жука костюм актрисы, кружащей по сцене в мистическом танце, призван был выразить всю неуловимую индивидуальность царицы эльфов. Однако во время личной встречи при ярком свете дня глаза любого мужчины неизменно устремлялись на лицо актрисы.

Мисс Рим приветствовала обоих гостей той же лучезарной и загадочной улыбкой, которой удерживала стольких мужчин на одном и том же безопасном расстоянии от себя. Она приняла от Катлера букет из цветов таких же тропических и дорогих, как и его военные победы, и еще один подарок, иного сорта, от сэра Уилсона Сеймура, который сей джентльмен чуть позже преподнес ей с несколько более невозмутимым видом. Дело в том, что показывать волнение противоречило его воспитанию, а делать столь банальный подарок, как цветы, претило его вошедшей в привычку страсти ко всему непривычному. Ему попалась, как он выразился, одна безделица, впрочем, довольно любопытная — древнегреческий кинжал эпохи расцвета микенской культуры, которым вполне могли пользоваться во времена Тезея и Ипполиты. Изготовлен он, как и всякое героическое оружие, из меди, но, что удивительно, был все еще достаточно остр, чтобы им можно было зарезать человека. Сеймура в нем привлекла в первую очередь необычная листовидная форма, и вещь эта была идеальна, как античная ваза. Если мисс Рим находит эту вещицу интересной или ее можно использовать где-нибудь в пьесе, он надеется, что она согласится…

Тут дверь соседней гримерной распахнулась, и в комнату шагнула исполинская фигура, которая являла собой даже большую противоположность увлекшемуся объяснениями Сеймуру, чем капитан Катлер. Почти шести с половиной футов ростом, наделенный, даже можно сказать, излишне развитой для театрального актера мускулатурой, Исидор Бруно в восхитительной леопардовой шкуре и золотом одеянии Оберона был подобен античному богу. Он опирался на нечто вроде охотничьего копья, которое со сцены казалось легким серебристым жезлом, но в небольшой, достаточно людной комнате было неотличимо от настоящей пики и выглядело столь же угрожающе. Его жгучие черные глаза демонически сверкнули, что-то неуловимое в прекрасном бронзовом лице — возможно, выступающие скулы и крупные белоснежные зубы — в ту секунду заставило вспомнить о высказывавшихся в Америке предположениях, будто родом великий актер с южных плантаций.

— Аврора, — начал он тем глубоким, проникнутым чувственностью голосом, который завоевал столько аудиторий, — не могли бы вы…

Однако он в нерешительности замолчал, потому что в двери неожиданно появился шестой человек… человек, вид которого до того не соответствовал обстановке, что мог показаться смешным. Это был очень невысокий мужчина в черной рясе католического священника, сильно смахивающий (особенно рядом с такими колоритными фигурами, как Бруно и Аврора) на вырезанного из дерева Ноя с игрушечного ковчега. Впрочем, сам он никакого несоответствия, похоже, не заметил и с привычной сдержанной учтивостью произнес:

— Кажется, мисс Рим хотела меня видеть.

От проницательного наблюдателя не укрылось бы, что в этот миг столь бесстрастное вмешательство довольно сильно повысило эмоциональное напряжение в маленькой комнате. Появление человека, связанного обетом безбрачия, похоже, открыло глаза присутствующим мужчинам на то, что они обступили женщину, как влюбленные соперники (так появление в комнате незнакомца в заиндевелом пальто дает понять, что в доме жарко, как в печке). Саму мисс Рим присутствие человека, которому она была безразлична, заставило только сильнее почувствовать, что остальные мужчины в нее влюблены и каждый по-своему опасен: любовь актера была ненасытной страстью дикаря или испорченного ребенка; солдат любил ее со всем эгоизмом, присущим человеку стальной воли, но не крепкого ума; а сэр Уилсон сосредотачивался на своем чувстве день ото дня все сильнее и сильнее, как престарелый гедонист, посвятивший себя одному увлечению. Да что там, даже этот презренный Паркинсон, который знал свою хозяйку еще до ее триумфов, и тот не отрывал от нее восхищенных глаз и всюду следовал за ней по пятам с бессловесной преданностью пса.

Действительно проницательный человек заметил бы и кое-что еще более странное. И похожий на деревянного Ноя священник (который не был полностью лишен определенной проницательности) обратил на это внимание, сумев, правда, ничем не выдать охватившего его удивления. От него не укрылось, что великая Аврора, ни в коей мере не безразличная к восхищению со стороны противоположного пола, в ту секунду захотела избавиться от всех обожавших ее мужчин и остаться один на один с тем единственным, который не восхищался ею… По крайней мере, в том самом смысле, ибо маленького священника в действительности привело в восторг то, как по-женски мягко и в то же время решительно она справилась с этой задачей. Аврора Рим лишь в одном действительно разбиралась досконально, а именно — в другой половине рода человеческого. Маленький священник, словно на глазах его разворачивалась одна из наполеоновских кампаний, наблюдал за тем, с каким мастерством ей удалось удалить из комнаты поклонников и в то же время сделать это так, чтобы ни у кого не возникло чувства, что его отвергают. Бруно, великий актер, в душе был истинным ребенком, поэтому его было достаточно просто чем-то задеть, и он сам, разобидевшись, ушел, громко хлопнув дверью. Катлер, британский офицер, был слишком толстокож, но педантичен в отношении манер. Делать ему намеки было бессмысленно, но он бы скорее умер, чем пренебрег прямой просьбой дамы. Что же касается старого Сеймура, к нему нужен был особый подход. Его следовало отослать последним. Был только один способ отделаться от него — обратиться к нему как к старому другу, доверительно, то есть посвятить в суть дела. И священник в самом деле был восхищен тем, как легко и быстро мисс Рим удалось решить эти три задачи.

Повернувшись к капитану Катлеру, она с милой улыбкой произнесла:

— Я очень ценю ваш подарок — это ведь ваши любимые цветы. Но букет будет не полным, пока в нем нет моих любимых цветов. Знаете, здесь за углом есть цветочный магазин, прошу вас, сходите и купите ландышей. С ними букет будет просто изумителен.

Благодаря этому тактическому ходу тут же была достигнута первая цель: удаление со сцены взбешенного Бруно. Он как раз царственным жестом, точно скипетр, вручил свое копье жалкому Паркинсону и собирался воссесть, словно на трон, на одно из обложенных подушками кресел, когда этот открытый знак внимания, обращенный к сопернику, пробудил в нем вовсе не царскую обидчивость. Опаловые глаза его тут же вспыхнули, огромные смуглые кулаки на миг сжались, и в следующую секунду он, едва не выбив дверь, скрылся в своей гримерной. Тем временем попытка мисс Рим привести в действие английскую армию оказалась не такой успешной, как можно было ожидать. Катлер действительно вскочил и, словно получив приказ, безропотно направился к двери, даже позабыв надеть цилиндр. Но, возможно, некоторая нарочитая непринужденность в позе Сеймура, стоявшего у одного из зеркал, заставила его насторожиться. У самого выхода он остановился и покрутил головой, как сбитый с толку бульдог.

— Нужно объяснить этому болвану, куда идти, — шепнула Аврора Сеймуру и выбежала на порог, чтобы побыстрее спровадить гостя.

Сеймур, продолжая стоять в элегантной свободной позе, внимательно прислушался к тому, что происходит на улице, и, похоже, обрадовался, когда леди, выкрикнув последние указания капитану, засмеялась, повернулась и убежала в противоположную сторону проулка, в ту сторону, которая выходила на бульвар, идущий вдоль Темзы. Однако через пару секунд лик Сеймура снова омрачился: у мужчины в его положении так много соперников! К тому же с той стороны проулка находилась дверь в соседнюю гримерную Бруно. Не теряя чувства собственного достоинства, он вежливо перебросился с отцом Брауном парой слов о Вестминстерском соборе[13] и возрождении византийской архитектуры, после чего и сам вышел за дверь и повернул в сторону дальнего конца проулка. Отец Браун и Паркинсон остались одни. Оба не имели склонности к пустым разговорам. Костюмер прошелся по гримерной, выдвинул из стены пару зеркал, задвинул обратно. Его жалкие темные сюртук и брюки производили еще более убогое впечатление из-за того, что в руке он держал сверкающее волшебное копье Оберона — царя эльфов. Каждый раз, когда он брался за раму и выдвигал из стены очередное зеркало, в гримерной появлялась новая облаченная в черное фигура отца Брауна. Зеркальная комната наполнилась отцами Браунами, которые парили в воздухе, словно ангелы, правда, вверх ногами; исполняли головоломные кульбиты, как цирковые акробаты; или стояли, повернувшись ко всем спиной, как отъявленные невежи.

Сам отец Браун, похоже, не замечал всей этой армии своих двойников, он лениво наблюдал за передвижениями Паркинсона, пока тот вместе с несуразным копьем не удалился в комнату Бруно. Оставшись один, священник предался одному из тех совершенно бессмысленных занятий, которые неизменно доставляли ему скрытое удовольствие, — стал подсчитывать углы наклонов зеркал, углы каждого из отражений, угол, под которым зеркала уходят в стену… Но вдруг он совершенно четко услышал громкий, внезапно оборвавшийся, словно подавленный, крик.

Священник вскочил и настороженно прислушался, и в тот же миг в комнату снова ворвался сэр Уилсон Сеймур, белый, как стена.

— Что это за человек в проулке? — крикнул он. — Где мой кинжал?

Отец Браун и слова не успел вымолвить, а Сеймур уже принялся обыскивать комнату в поисках кинжала. Но прежде чем он успел найти это или какое-либо другое оружие, с улицы донесся частый топот и в дверь просунулось квадратное лицо Катлера. В руке он сжимал пучок ландышей, выглядевших совершенно нелепо.

— Это что такое? — загремел он. — Что это за образина там в проулке? Это ваши фокусы?

— Мои фокусы? — зашипел его соперник и, бледнея еще сильнее, шагнул к нему.

Все это заняло не больше нескольких секунд, но отцу Брауну хватило этого времени, чтобы выбежать из гримерной на улицу, бросить взгляд вдоль улочки и быстрым шагом направиться к тому, что он увидел.

Остальные двое тотчас прекратили ссору и устремились за ним следом.

— Вы что делаете? — крикнул Катлер на ходу. — Вы кто такой?

— Моя фамилия Браун, — с грустью в голосе произнес священник после того, как склонился над чем-то лежащим на земле и снова выпрямился. — Мисс Рим просила меня прийти, и я пришел, как только смог. Но, как оказалось, слишком поздно.

Трое мужчин посмотрели вниз, и в тот миг по крайней мере для одного из них жизнь кончилась. Вечерний свет золотой дорожкой струился по узкому проулку, и посреди этой дорожки в сверкающем синевой и зеленью сценическом наряде, устремив мертвое лицо к небу, лежала бездыханная Аврора Рим. Платье ее было порвано, как будто в борьбе, правое плечо обнажилось, но рана, из которой струилась кровь, находилась с другой стороны. Медный кинжал лежал, поблескивая, на мостовой примерно в ярде от тела.

Какое-то время мужчины стояли молча. Откуда-то со стороны Чаринг-Кросс донесся далекий смех цветочницы, на одной из улиц рядом со Страндом кто-то громко засвистел, призывая такси. И тут капитан движением столь молниеносным, что оно могло означать либо истинную страсть, либо искусное притворство, схватил сэра Уилсона Сеймура за горло.

Сеймур спокойно повернул к нему лицо, и в глазах его не было ни гнева, ни страха.

— Вам нет нужды меня убивать, — ледяным голосом произнес он. — Я сделаю это сам.

Рука капитана дрогнула и опустилась. Второй мужчина добавил с прежней искренней уверенностью:

— Если мне не хватит мужества заколоться кинжалом, за месяц я прикончу себя выпивкой.

— Ну нет, — сказал на это Катлер, — я выпивкой не обойдусь. За это должна пролиться чья-то кровь… Не ваша… Но, похоже, я знаю чья.

И прежде, чем остальные смогли понять его намерения, он схватил с земли кинжал, подскочил к другой двери в нижнем конце проулка, вышиб ее одним ударом и набросился на Бруно. В эту минуту из гримерной своей шаркающей походкой вышел старый Паркинсон. Увидев лежащий в проулке труп, он, покачиваясь, подошел к нему и остановился. Пока старик смотрел на тело, лицо его подергивалось. Потом он вернулся в гримерную и неожиданно сел на одно из кресел. Отец Браун тут же бросился к нему, не обращая внимания на Катлера и громадного актера, которые уже схватились не на шутку, вырывая друг у друга кинжал, и комната гудела от звуков их борьбы. Сеймур, который все еще сохранил здравый рассудок, выбежал из переулка и стал свистеть, призывая полицию.

Когда полицейские прибыли, первым делом они с трудом разняли дерущихся, которые вцепились друг в друга, точно обезьяны. Потом, задав пару формальных вопросов, арестовали Бруно, открыто обвиненного взбешенным противником в убийстве. Полицейские, не лишенные журналистского чутья, несомненно, оценили тот факт, что герой нации, человек, имя которого известно в каждом доме, собственными руками задержал преступника. К Катлеру они отнеслись с глубочайшим почтением, выслушали его внимательно и указали капитану на небольшой порез у него на руке. Похоже, когда в пылу борьбы Катлер через опрокинутые стул и стол тащил к себе Бруно, тот вывернул у него из руки кинжал и полоснул по запястью. Рана была несерьезной, но, пока его не увели, полудикарь не сводил глаз с окровавленной руки и с лица его не сходила усмешка.

— Форменный каннибал! — сопровождая его взглядом, шепнул констебль Катлеру.

На это замечание Катлер ничего не сказал, но через пару секунд произнес:

— Нужно позаботиться о… о трупе… — И голос его осекся.

— О двух трупах, — послышался из дальнего угла комнаты голос священника. — Когда я к нему подошел, этот несчастный был уже мертв.

Священник смотрел на Паркинсона, который бесформенной черной грудой полулежал на роскошном кресле. Старик отдал не менее красноречивую дань погибшей женщине.

Наступившую тишину нарушил Катлер, которого, похоже, тронула печальная судьба преданного слуги.

— И я бы хотел так, как он… — хриплым голосом промолвил он. — Помню, как он смотрел на нее, глаз буквально не сводил… Она была для него как воздух. Ее не стало, и он просто задохнулся. Умер.

— Мы все умерли, — непонятным голосом произнес Сеймур, глядя на дорогу.

С отцом Брауном они попрощались на углу, извинившись, если где-то позволили себе грубость. Лица у обоих были не только трагические, но и загадочные.

Разум маленького священника был похож на кроличий садок, по которому дикие мысли носились так быстро, что он не успевал их ухватить. Вот и сейчас, словно белый кроличий хвостик, у него в голове промелькнула мысль, что в скорби этих двух мужчин он не сомневался, но вот насчет их невиновности еще надо подумать.

— Лучше нам всем уйти, — сдавленно сказал Сеймур. — Мы уже ничем не поможем… Мы сделали все, что в наших силах.

— Поймете ли вы меня правильно, — негромко спросил отец Браун, — если я скажу, что вы сделали все, что в ваших силах, чтобы навредить?

Оба мужчины вздрогнули, как будто были в чем-то виноваты, и Катлер, повернувшись к нему, голосом, в котором зазвучали железные нотки, произнес:

— Навредить кому?

— Себе, — ответил священник. — Я бы не стал тревожить вас, если бы не считал, что обязан вас предупредить. Вы сделали почти все, что было в ваших силах, чтобы отправить себя на виселицу. Конечно, если этого актера оправдают. Меня наверняка вызовут в суд как свидетеля, и мне придется рассказать, что после того, как раздался крик, вы оба в огромном волнении вбежали в комнату и начали ссориться из-за кинжала. Если основываться на моих показаниях, убийцей может быть один из вас. Вот почему я и говорю, что вы навредили сами себе. К тому же капитан Катлер порезал себе руку кинжалом.

— Порезал себе руку? — насмешливо воскликнул капитан. — Да это же простая царапина!

— Вот-вот, всего лишь царапина, — согласно кивнул священник и добавил: — Тем не менее кровь из нее пошла и осталась на кинжале. Теперь мы не можем узнать, была ли она там до этого.

Какое-то время все молчали. Потом заговорил Сеймур, и голос его зазвучал так взволнованно, как никогда раньше:

— Но в проулке я видел человека.

— Я знаю, — с непроницаемым лицом ответил клирик. — Капитан Катлер тоже видел там человека, это и кажется неправдоподобным.

И прежде чем они поняли смысл этих слов и смогли что-то ответить, отец Браун вежливо попрощался и ушел, неся под мышкой свой старенький потрепанный зонтик.

В наше время самые правдивые и важные новости в газеты поступают от полиции. Если в двадцатом веке в прессе больше места отводится убийствам, чем политике, то происходит это потому, что убийство — дело намного более серьезное. Но даже это вряд ли объясняет ту невообразимую шумиху, которую лондонские и провинциальные газеты подняли вокруг «дела Бруно», или, как его еще называли, «тайны переулка». Этот случай вызвал такое волнение в обществе, что несколько недель пресса действительно снабжала своих читателей правдивыми сведениями, поскольку протоколы допросов и свидетельских показаний — чтиво хоть и довольно утомительное, можно даже сказать, невыносимое, тем не менее, это достаточно надежный источник информации. Истинной причиной подобного интереса, безусловно, оказались громкие имена, связанные с этим происшествием. Жертвой была знаменитая актриса, подозреваемым — знаменитый актер, к тому же подозреваемого прямо на месте преступления задержал не кто-нибудь, а прославленный военный герой, гордость нации, о котором газеты трубили весь прошлый сезон. При таких исключительных обстоятельствах прессе поневоле пришлось придерживаться истины и соблюдать предельную точность, так что обо всем, что случилось потом, вполне можно судить по опубликованным отчетам о слушаниях дела Бруно.

На суде председательствовал мистер Монкхаус, один из тех судей, которых злые языки называют «весельчаками», но кто в действительности намного серьезнее «серьезных» судей, поскольку несерьезность их проистекает из неприятия профессиональной судейской чванливости, в то время как причиной веселости судьи серьезного может быть только его тщеславие. Поскольку все главные персонажи дела были людьми известными, барристеров[14] для обеих сторон подбирали с особой тщательностью. Государственным обвинителем выступил сэр Уолтер Каудрей, строгий, но уважаемый адвокат, из тех, кто знает, как нужно себя вести, чтобы выглядеть настоящим англичанином и производить впечатление человека, заслуживающего доверия, и умеет говорить красиво и убедительно, но без лишней витиеватости. Интересы обвиняемого представлял мистер Патрик Батлер, королевский адвокат, которого те, кто не понимает, что такое ирландский характер… и те, кого он ни разу не допрашивал, посчитали бы обычным flaneur.[15] Медицинское освидетельствование тела разногласий не вызвало. Выводы врача, которого Сеймур прислал в тот день на место происшествия, полностью совпали с заключением видного хирурга, который впоследствии осматривал убитую. Аврора Рим погибла от проникающего ранения, нанесенного острым предметом, которым мог быть нож, кинжал или любое другое орудие с коротким клинком. Рана была нанесена прямо в сердце, и жертва умерла мгновенно. Когда прибывший на место врач осмотрел ее в первый раз, она была мертва не больше двадцати минут. Следовательно, убита она была не более чем за три минуты до того, как ее увидел отец Браун.

Далее последовало оглашение выводов предварительного следствия, главным образом касавшихся наличия или отсутствия следов борьбы. Единственным, что указывало на борьбу, было разорванное на плече платье, что, впрочем, не соответствовало ни направлению, ни характеру удара. Когда были предоставлены (но не объяснены) эти подробности, вызвали первого из главных свидетелей.

Сэр Уилсон Сеймур дал показания так же, как делал все и всегда, — не просто хорошо, а превосходно. Хоть сам он и был человеком куда более известным, чем судья, перед лицом высокого суда он держался скромно, что называется, в тени, и, несмотря на то что все присутствующие смотрели на него словно на премьер-министра или архиепископа Кентерберийского, вел он себя как обычный джентльмен, с ударением на существительном. Кроме того, показания его отличались ясностью и прямотой, как и его обычные речи на разного рода заседаниях, где ему приходилось выступать по роду деятельности. В театр он пришел, чтобы повидаться с мисс Авророй Рим; там встретил капитана Катлера; на короткое время к ним присоединился обвиняемый, который затем вернулся в собственную гримерную; кроме того, там же к ним присоединился католический священник, он тоже хотел видеть покойную и назвал свою фамилию — Браун. Затем мисс Рим вышла на улицу, в проулок, чтобы показать капитану Катлеру дорогу к цветочному магазину, где тот должен был купить для нее еще цветов, сам же свидетель в это время оставался в гримерной, где недолго разговаривал со священником. Он совершенно отчетливо видел и слышал, как покойная давала указания капитану, после чего повернулась и со смехом побежала в противоположную сторону, в тот конец проулка, где расположена дверь в гримерную подсудимого. Просто из любопытства, заинтересовавшись, чем могла быть вызвана веселость его знакомой, он тоже вышел в проулок и посмотрел в сторону двери обвиняемого. Увидел ли он там что-нибудь? Да, увидел.

Сэр Уолтер Каудрей позволил свидетелю на какое-то время прерваться. Сеймур опустил глаза и, хоть обычного самообладания не потерял, сделался бледен. Затем барристер негромко произнес голосом сочувствующим и одновременно зловещим:

— Вы отчетливо это увидели?

Сэр Уилсон Сеймур, как бы взволнован он ни был, не позволил охватившим его чувствам сказаться на работе своего отменного мозга.

— Я очень отчетливо увидел контур, но почти не разобрал, что было внутри этого контура. Тот переход настолько длинный, что любой человек, находящийся в его середине, кажется черным силуэтом на фоне света в противоположном конце. — Свидетель снова опустил глаза и добавил: — Я обратил на это внимание еще раньше, когда увидел там капитана Катлера.

Снова наступила тишина. Судья немного подался вперед и что-то записал в своих бумагах.

— Итак, — терпеливо произнес сэр Уолтер, — как же выглядел этот силуэт? Не напоминал ли он, к примеру, фигуру убитой?

— Никоим образом, — спокойно возразил Сеймур.

— На что он вам показался похож?

— Мне показалось, — ответил свидетель, что это был высокий мужчина.

Все, кто присутствовал в зале суда, смотрели в этот миг кто на свой зонтик, кто на ручку, кто в блокнот, кто просто под ноги, в общем, кто куда. Какая-то невидимая сила будто не давала их глазам повернуться в сторону обвиняемого, однако все они чувствовали его присутствие на скамье подсудимых и представляли его великаном. Если при взгляде на него он поражал своим огромным ростом, то теперь, когда взоры отвернулись от него, он словно начал расти все выше и выше.

Каудрей вернулся на свое место, разгладил черную шелковую мантию и белоснежные шелковые бакенбарды. Сэр Уилсон, снабдив суд еще некоторыми подробностями, которые могли подтвердить и другие свидетели, уже собирался покинуть свидетельскую трибуну, но его остановил адвокат защиты, неожиданно поднявшийся со своего места.

— Я задержу вас ненадолго, — произнес мистер Батлер, рыжеволосый и рыжебровый господин с полусонным выражением лица. — Объясните, пожалуйста, его светлости,[16] как вы определили, что там, в проулке, был именно мужчина?

Легкая улыбка скользнула по лицу Сеймура.

— Боюсь, что об этом мне сказала такая простая вещь, как наличие брюк, — сказал он. — Когда я увидел между длинных ног солнечный свет, у меня не осталось сомнений, что это мужчина.

Прикрытые веками глаза Батлера неожиданно распахнулись и сверкнули, как два беззвучных взрыва.

— Не осталось сомнений! — медленно повторил он. — То есть сначала вам показалось, что это была женщина?

Впервые на лице Сеймура отразилось некое подобие замешательства.

— Вряд ли это имеет отношение к делу, но, если его светлости угодно узнать, что мне тогда показалось, конечно, я отвечу. Да, в той фигуре было и что-то женское, и что-то мужское. Очертания были скорее женскими. А еще я заметил что-то похожее на длинные волосы.

— Благодарю вас, — сказал мистер Батлер, королевский адвокат, и неожиданно сел с таким видом, будто услышал то, что хотел.

Капитан Катлер держался далеко не столь сдержанно и уверенно, как сэр Уилсон, но его рассказ о случившемся почти совпадал с показаниями первого свидетеля. Он поведал суду о том, как Бруно вернулся в свою гримерную, о том, как сам он был отправлен за ландышами, как вернулся в проулок и что там увидел. Рассказал он и о своих подозрениях относительно Сеймура, и о драке с Бруно. Вот только насчет той черной фигуры, которую видели они с Сеймуром, он ничего добавить не смог. Когда его попросили описать ее, капитан сказал, что он-де не искусствовед, и все присутствующие в зале поняли, что острота эта адресована Сеймуру. Когда его спросили, кто это был, мужчина или женщина, он ответил, что существо это было больше похоже на животное, и в ответе его нельзя было не услышать злости, обращенной на обвиняемого. Впрочем, свидетель был охвачен таким глубоким горем и непритворным гневом, что Каудрей не стал его расспрашивать об и без того очевидных фактах и вскоре отпустил.

Адвокат защиты и на этот раз был краток, хотя, по своему обыкновению, говорил медленно, с развальцей.

— Вы употребили довольно необычное выражение, — произнес он, сонно поглядывая на Катлера. — Что вы имели ввиду, когда сказали, что это существо было больше похоже на животное, чем на мужчину или женщину?

Катлер, похоже, пришел в сильное волнение.

— Может, мне и не стоило так выражаться, — жаром заговорил он, — но, когда у человека плечи огромные, как у гориллы, а на голове торчит щетина, как у свиньи…

Мистер Батлер оборвал его нетерпеливую тираду на середине.

— А если не сравнивать волосы со свиной щетиной, — сказал он, — вам не показалось, что они были похожи на женские волосы?

— На женские? — удивился солдат. — Господи, конечно нет!

— Предыдущий свидетель сказал, что были, — напрямую заявил защитник. — А замеченная вами фигура имела те мягкие, похожие на женские, очертания, о которых здесь так красноречиво упоминалось ранее? Нет? Ничего женственного? То есть та фигура, если я вас правильно понимаю, была скорее тяжелой и угловатой, чем женственной?

— Он мог немного наклониться вперед, — сиплым от волнения голосом неуверенно проговорил Катлер.

— Может быть. А может, и нет, — произнес мистер Батлер и во второй раз сел совершенно неожиданно.

Третьим свидетелем, которого вызвал сэр Уолтер Каудрей, был маленький католический священник. По сравнению с остальными он был настолько невысок, что голова его едва виднелась над свидетельской трибуной. От этого даже складывалось такое впечатление, что допрашивают ребенка. Но, к сожалению, сэр Уолтер каким-то образом решил (в основном из-за определенных религиозных воззрений, бытовавших в его семье), что отец Браун принял сторону подсудимого, из-за того что тот был грешен, в здешних краях считался чужаком и даже имел примесь негритянской крови. Поэтому всякий раз, когда правдолюбивый священнослужитель пытался что-то объяснить, он резко обрывал его, требовал отвечать «да» или «нет» и излагать только факты, без всякого там иезуитства. Когда отец Браун по простоте душевной начал рассказывать, кого, по его мнению, видели в проулке, барристер заявил, что его теории ему неинтересны.

— Предыдущие свидетели утверждают, что видели в проулке черный силуэт. Вы заявляете, что тоже видели там некий черный силуэт. Опишите его.

Отец Браун часто заморгал, как будто получил выговор, но истинное значение слова «смирение» было ему известно как никому другому.

— Силуэт, — послушно начал он, — был невысоким и широким, но имел два острых черных выступа, загнутых кверху с обеих сторон головы или головного убора, похожих на рога, и…

— О, ну конечно же, рогатый дьявол! — воскликнул Каудрей, торжествующе ухмыльнулся и сел. — Дьявол явился, чтобы сожрать всех протестантов, — язвительным голосом добавил он.

— Нет, — бесстрастным голосом возразил священник. — Но я знаю, кто это был.

Всех присутствующих в зале охватило необъяснимое, но явственное ощущение чего-то жуткого. Они уже не думали о сидящем на скамье подсудимых. Помыслы всех были устремлены к той черной фигуре в проулке. И фигура эта, описанная тремя разумными, уважаемыми людьми, которые видели ее воочию, с каждой минутой приобретала все более зловещие черты, ибо один из них увидел в ней женщину, второй — зверя, а третий — самого дьявола…

Судья внимательно посмотрел на отца Брауна.

— Престранный вы свидетель, — произнес он. — Но мне почему-то кажется, что вы пытаетесь сказать правду. Так кто же тот человек, которого вы увидели в проулке?

— Это был я сам, — сказал отец Браун.

В зале воцарилась тишина. Неожиданно со своего места поднялся Батлер, королевский адвокат. Совершенно спокойным голосом он произнес:

— Вы позволите, ваша светлость? — А потом, безо всякого перехода, задал Брауну вопрос, никак не связанный с предыдущей репликой: — О кинжале вы слышали, а известно ли вам, что эксперты пришли к выводу, что преступление было совершено оружием с коротким клинком?

— С коротким клинком, — повторил Браун, важно кивнув, точно филин, и добавил: — На очень длинной рукоятке.

Прежде чем слушатели успели отогнать от себя мысль, что священник и в самом деле увидел себя совершающим убийство коротким кинжалом с длинной рукояткой (отчего преступление почему-то казалось еще ужаснее), он поспешил пояснить свои слова:

— Я хочу сказать, что кинжалы — не единственное оружие с коротким клинком. У копья, например, короткий клинок. И клинок этот, как и у кинжала, заострен на конце, если это одно из тех бутафорских копий, которые используются в театре. Именно таким копьем несчастный старик Паркинсон и убил свою жену, когда она пригласила меня, чтобы я помог им разрешить какие-то семейные неурядицы… А я пришел слишком поздно, Господь да простит меня! Но перед смертью он раскаялся. Он умер оттого, что раскаялся. Он не мог вынести того, что совершил.

Общее впечатление слушателей было таково, что маленький священник на свидетельской трибуне в самом прямом смысле сошел с ума. Впрочем, судья все так же смотрел на него яркими внимательными глазами, полными любопытства, а адвокат защиты, немного помолчав, продолжил задавать вопросы.

— Если Паркинсон воспользовался для убийства театральным копьем, — сказал Батлер, — ему нужно было нанести удар с расстояния в четыре ярда. Как в таком случае вы объясните следы борьбы и сорванное с плеча платье?

Теперь адвокат обращался к маленькому священнику уже не как к свидетелю, а скорее как к эксперту, но никто этого не заметил.

— Платье несчастной леди порвалось, — пояснил свидетель, — потому что зацепилось за панель, которая задвинулась сразу за ней. Она попыталась освободиться, и, когда ей это удалось, Паркинсон вышел из гримерной обвиняемого и нанес удар копьем.

— Панель? — переспросил барристер.

— С обратной стороны это было зеркало, — пояснил отец Браун. — В гримерной я заметил, что некоторые из зеркал можно выдвинуть на улицу.

И снова в зале суда наступило глубокое неестественное молчание. На этот раз нарушил его судья:

— То есть вы действительно хотите сказать, что, выглянув в проулок, увидели самого себя… в зеркальном отражении?

— Да, ваша светлость, именно это я и хотел сказать, — подтвердил Браун. — Но меня спросили о контуре силуэта, и, поскольку нам положено носить шляпы, загнутые поля которых похожи на рога, я и…

Судья подался вперед, глаза его загорелись еще ярче.

— И вы хотите сказать, — продолжил он, четко выговаривая каждое слово, — что, когда сэр Уилсон Сеймур увидел это непонятное создание в мужских брюках, с похожими на женские фигурой и волосами, в действительности это был сам, сэр Уилсон Сеймур?

— Да, ваша светлость, — сказал отец Браун.

— А когда капитан Катлер увидел эту гориллу с квадратными плечами и кабаньей щетиной, он просто увидел самого себя?

— Да, ваша светлость.

Судья, очень довольный, откинулся на спинку кресла, и в лице его насмешки было не больше, чем восхищения.

— Скажите, а почему, — спросил он, — вы смогли себя узнать в зеркале, тогда как двое столь уважаемых господ себя не узнали?

Отец Браун заморгал еще более пристыженно, чем прежде, и с запинкой произнес:

— Право, не знаю, ваша светлость, наверное, потому, что я смотрюсь в него не так часто.

ФРЕДЕРИК ФОРСАЙТ В Ирландии не водятся змеи



Фредерик Форсайт родился в 1938 году в английском городе Эшфорд, графство Квит. Отслужив в Королевских военно-воздушных силах, он несколько лет работал репортером в агентстве Рейтер и Би-би-си. В 1971 году он написал свой знаменитый первый роман «День шакала». Книга стала бестселлером и удостоилась премии Эдгара Аллана По от Ассоциации детективных писателей Америки как лучший роман года, по ней был снят успешный художественный фильм.

Второй роман «Досье „ОДЕССА“» (1972) тоже стал бестселлером и тоже был экранизирован. На сегодняшний день опубликовано всего 8 романов Форсайта в стиле триллера, но все они имели большой успех, а некоторые нашли свое воплощение на экране. В каждом его романе чувствуется журналистская хватка и тонкое мастерство рассказчика.

Его рассказы вызывают не меньшее ощущение реальности происходящего, чем его романы. В 1982 году они вышли отдельной книгой под названием «Нет возврата». Рассказ «В Ирландии не водятся змеи» получил премию Эдгара Аллана По как лучший рассказ года. Впервые он вышел в сборнике «Нет возврата», потом выходил в антологии «Лучшие детективы и триллеры года, 1983», также публиковался в журнале «Эллери Куинз мистери мэгэзин» и в сборнике «Лауреаты премии „Эдгар“».

~ ~ ~

Не вставая из-за стола, Маккуин с сомнением посмотрел на очередного кандидата. Таких нанимать ему еще не приходилось. Но характер у него был отзывчивый, и, если человеку нужны были деньги и он готов был эти деньги отрабатывать, Маккуин был не против дать ему такую возможность.

— Ты знаешь, что работа у нас чертовски сложная? — поинтересовался он, выговаривая слова с заметным белфастским акцентом.

— Да, сэр, — ответил кандидат.

— Работать нужно быстро: сделал свое дело — пошел отдыхать. Никаких вопросов. У нас работают за кусок. Знаешь, что это значит?

— Нет, мистер Маккуин.

— Это значит, что платить тебе будут, но деньги ты будешь получать наличными. Никакой канцелярщины. Уразумел?

Он хотел сказать, что с этих денег не будет отчисляться ни подоходный налог, ни взнос в Государственную службу здравоохранения. Он мог бы еще добавить, что правил техники безопасности и стандартов здоровья соблюдать никто не станет и что, в случае чего, на страховые выплаты можно не рассчитывать. Сейчас для Маккуина было важно обеспечить своих людей быстрым доходом, но и о себе он, разумеется, тоже не забывал: ему как подрядчику всегда отходил самый жирный кусок. Кандидат кивнул, давая понять, что «уразумел», хотя на самом деле это было не так. Маккуин посмотрел на него с любопытством.

— Так ты, значит, студент-медик, учишься на последнем курсе в «Королеве Виктории»? — Еще один кивок. — А сейчас на летних каникулах?

Снова кивок. Кандидат был явно из тех студентов, которым не хватает стипендии, чтобы закончить обучение. Маккуин, сидя в своем обшарпанном кабинете в Бангоре, руководя небольшим собственным дельцем по сносу домов и из активов имея лишь разбитый грузовик да тонну старых кувалд, считал себя состоявшимся человеком и всем сердцем одобрял ольстерскую протестантскую трудовую этику. Он бы никогда не отказал собрату по духу, какого бы цвета у него ни была кожа.

— Хорошо, — сказал он, — найди себе здесь, в Бангоре, комнату. Из Белфаста каждый день приезжать сюда вовремя ты не будешь успевать. Мы работаем с семи утра до темноты. Работа почасовая. Тяжелая, зато хорошо оплачивается. Проболтаешься кому-нибудь из властей — полетишь с работы, как дерьмо с лопаты. Все ясно?

— Да, сэр. Когда мне начинать? И где?

— Грузовик забирает всю бригаду у главного вокзала каждое утро в полседьмого. Будь там в понедельник. В бригаде старший — Большой Билли Камерон. Я предупрежу его о тебе.

— Хорошо, мистер Маккуин. — Кандидат развернулся, собираясь уходить.

— И последнее, — сказал Маккуин, покручивая в пальцах карандаш. — Тебя как зовут?

— Харкишан Рам Лал, — ответил студент.

Маккуин посмотрел на карандаш, потом на список имен на столе и снова на студента.

— Мы будем называть тебя Рам, — сказал он и добавил это имя к списку.

Студент вышел на залитую ярким июльским солнцем улицу приморского североирландского города.

К вечеру воскресенья он уже подыскал себе дешевую комнатку в каком-то старом грязном пансионе на Рейлуэйвью-стрит, где были сосредоточены почти все городские гостиницы. По крайней мере это было недалеко от вокзала, откуда по утрам будет отъезжать рабочий грузовик. Замызганное окно его комнаты выходило прямо на укрепленную насыпь, по которой к вокзалу подъезжали поезда из Белфаста.

Комнату ему удалось найти не сразу. Как только он заходил в очередной дом с выставленной в окне табличкой «Сдаются комнаты», оказывалось, что свободных мест нет. Как выяснилось, в разгар лета в Бангор действительно съезжаются на заработки рабочие чуть ли не со всего графства. К счастью, позже выяснилось и то, что у миссис Макгерк, католички, еще оставались свободные комнаты.

Утро воскресенья он потратил на то, чтобы перевезти на новое место свои вещи из Белфаста — в основном это были учебники по медицине. Днем он лег отдохнуть и стал представлять себе освещенные ярким солнцем холмы родного Пенджаба. Еще год, и он станет дипломированным медиком, потом еще один год интернатуры, и он сможет вернуться на родину, чтобы лечить людей родной крови. Это была его мечта. Он уже подсчитал, что этим летом сможет заработать достаточно денег, чтобы дотянуть до выпускных экзаменов, а там у него появится зарплата.

В понедельник утром он встал по будильнику в без четверти шесть, умылся холодной водой и прибыл к вокзалу в самом начале седьмого. Поскольку до назначенного времени еще было несколько минут, он нашел уже открывшееся кафе и выпил две чашки черного чая (это был весь его завтрак). В четверть седьмого приехал грузовик, и вокруг него собрался десяток рабочих из бригады. Харкишан Рам Лал не знал, то ли ему подойти к ним и представиться, то ли ждать в сторонке, и решил лучше подождать.

В двадцать пять минут седьмого приехал на своей машине бригадир. Припарковав ее у дороги, он направился к грузовику со списком Маккуина в руке. Он осмотрел рабочих, увидел все знакомые лица и кивнул. После этого подошел индиец. Бригадир смерил его взглядом.

— Это тебя, что ли, Маккуин на работу взял? — осведомился он.

Рам Лал остановился.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Харкишан Рам Лал.

Почему Билли Камерона называли Большим, было понятно сразу. При росте шесть футов три дюйма[17] он носил огромные, подбитые гвоздями ботинки с окованными носками. Руки его походили на два бревна, свисающие с огромных плеч, а голову венчала копна рыжих волос. Маленькие глаза бригадира зло блеснули из-под светлых ресниц. Вид худого жилистого индийца, очевидно, не вызвал у него радости. Он плюнул себе под ноги и приказал:

— Лезь в грузовик.

Пока ехали на работу, Камерон сидел в кабине, в которой не было задней перегородки, отделяющей ее от небольшого кузова, где на двух деревянных скамейках вдоль бортов расселись рабочие. Рам Лал сидел в самом хвосте у откидного борта рядом с небольшим, но крепким, как камень, мужчиной с удивительно яркими голубыми глазами, которого, как выяснилось, звали Томми Бернс. Держался Томми приветливо.

— Ты вообще откуда? — поинтересовался он с выражением неподдельного любопытства.

— Из Индии, — ответил Рам Лал. — Из Пенджаба.

— Так из Индии или из Пенджаба? — не понял Томми Бернс.

Рам Лал улыбнулся.

— Пенджаб — это часть Индии, — пояснил он.

Бернс какое-то время переваривал полученную информацию, а потом спросил:

— Ты протестант или католик?

— Ни то, ни то, — терпеливо ответил Рам Лал. — Я индуист.

— То есть ты не христианин? — изумился Бернс.

— Нет. Моя религия — индуизм.

— Эй, — окликнул Бернс остальных, — этот парень не христианин! — В голосе его не было ни раздражения, ни злобы, только интерес, как у ребенка, который неожиданно увидел новую занимательную игрушку.