В комнате было тепло и чисто; шторы опущены, две настольные лампы зажжены — ее и та, что стояла рядом с пустующим креслом напротив. На серванте за спиной два высоких стакана, содовая вода, виски. В ведерке свежие кубики льда.
Мэри Мэлони ждала, когда с работы вернется ее муж.
Изредка она поглядывала на часы, однако без какой-либо тревоги, а просто чтобы в очередной раз порадовать себя приятной мыслью о том, что с каждой уходящей минутой приближается время, когда Патрик будет дома. Настроение у нее было приподнятое, и потому все, что она делала, сопровождалось легкой, радостной улыбкой. Голова женщины безмятежно склонилась над вышивкой; ее кожа — она была на шестом месяце беременности — приобрела прелестную, доселе небывалую полупрозрачность, линии рта смягчились, а глаза, в которых появился спокойный, умиротворенный взгляд, стали казаться еще больше и темнее, чем прежде.
Когда часы показали без десяти пять, Мэри начала прислушиваться, и в самом деле — через несколько секунд с неизменной пунктуальностью на покрытой гравием дорожке под окном зашуршали шины, вслед за чем раздался стук закрываемой дверцы, шорох шагов под окном, и наконец звук поворачиваемого в замке ключа. Она отложила вязание, встала и прошла к двери, чтобы поцеловать супруга, когда он войдет в комнату.
— Привет, дорогой, — проговорила она.
— Привет, — ответил он.
Она взяла у него плащ и повесила в шкаф. Затем подошла к серванту, приготовила напитки, покрепче ему и послабее себе, и снова уселась с шитьем в руках. Он также опустился в кресло напротив нее, держа стакан обеими руками и чуть покачивая его, отчего кубики льда слабо ударялись о стекло стенок.
Для Мэри это всегда было самое блаженное время суток. Она знала, что он не был склонен пускаться в разговоры, пока не выпьет первый стакан, но ей нравилось сидеть вот так, притихнув, наслаждаясь его обществом после целого дня полного одиночества. Она испытывала особое наслаждение, находясь в обществе этого мужчины и чувствуя почти так же, как кожа ощущает мягкие солнечные лучи, приятное мужское тепло, переходившее от него к ней, когда они оставались наедине, совсем одни. Она любила смотреть, как он сидит в кресле, как появляется в дверях комнаты или медленно прохаживается от столика до окна. Любила внимательный и одновременно чуть задумчивый взгляд его серых глаз, смешной изгиб губ. Она любила даже его молчание, да, именно молчание. Мэри сидела притихшая, терпеливо дожидаясь того момента, когда виски постепенно начнет снимать накопившееся за день напряжение.
— Устал, дорогой?
— Да, — сказал Патрик. — Устал. — Говоря это, он сделал одну непривычную вещь: поднял стакан и залпом осушил его, хотя там оставалось еще больше половины. Она не смотрела на него в тот момент, но поняла, что именно он делает, поскольку услышала, как звонко ударились кубики льда о донышко пустого стакана, когда он снова опустил руку. Сделав небольшую паузу, он чуть подался всем телом вперед, затем встал и медленно пошел к серванту за новой порцией.
— Я принесу! — воскликнула она, вскакивая с места.
— Сядь, — сказал он.
Когда он снова подошел к креслу, она заметила, что жидкость в стакане заметно потемнела, став похожей на янтарь от щедро налитого виски.
— Дорогой, тапочки тебе принести?
— Нет.
Мэри смотрела на него, пока он пил густо-желтый напиток, и видела, как в стакане появляются прозрачные маслянистые разводы в местах соприкосновения льда с крепким виски.
— Мне кажется, это непорядок, — сказала она, — когда полицейского в старшем чине заставляют весь день проторчать на ногах.
Он никак на это не отреагировал, и потому молодая женщина снова нагнула голову над своим рукоделием, но всякий раз, когда муж подносил стакан ко рту, она слышала характерное позвякивание кубиков льда о стекло стенок.
— Дорогой, тебе принести немного сыра? Я не стала заниматься ужином, ведь сегодня же четверг.
— Нет, — ответил Патрик.
— Если ты очень устал и сильно проголодался, — продолжала она, — еще не поздно все переиначить. В морозильнике полно еды и всяких закусок, а поужинать ты можешь прямо здесь, не вставая с кресла.
Она не отводила от него внимательного взгляда, ожидая какой-либо реакции — улыбки, кивка, но так и не дождалась.
— Ну ладно, — продолжила она, — я все равно принесу тебе сыр и крекеры.
— Не хочу я ничего, — проговорил он.
Женщина неуютно поежилась в кресле, все так же пристально наблюдая за ним. — Но тебе же надо поужинать. Я прекрасно все устрою прямо здесь. Мне даже будет приятно. Можно приготовить баранью ногу. Или свиные отбивные. Все, чего пожелаешь. Холодильник забит едой.
— Оставь ты все это, — сказал он.
— Но дорогой, ты должен поесть! Я в любом случае приготовлю, а потом ты сам решишь, будешь есть или нет.
Она встала и положила шитье на стол рядом с лампой.
— Сядь, — сказал он. — Присядь хотя бы на минуту.
Именно тогда в душу женщины начал заползать страх.
— Да, присядь.
Мэри медленно опустилась в кресло, по-прежнему не отводя от него своих больших, изумленных глаз. Он уже успел прикончить второй стакан и сейчас угрюмо смотрел в его пустое чрево.
— Послушай, — наконец произнес он, — мне надо тебе кое-что сказать.
— Что случилось, дорогой? В чем дело?
Теперь муж сидел совершенно неподвижно, низко склонив голову, отчего свет от стоявшей рядом лампы скользил по верхней части его лица, оставляя подбородок и рот в тени. Она заметила, что у уголка его левого глаза подрагивает крохотный мускул.
— Боюсь, это может вызвать у тебя некоторый шок, — сказал он. — Я много думал обо всем этом, но потом решил, что самое хорошее это сказать все сразу. Надеюсь, ты не станешь слишком сильно проклинать меня.
И все ей сказал. Много времени это не заняло, минуты четыре, от силы пять, и все это время она сидела неподвижно, глядя на него с выражением изумления и ужаса, пока он с каждым новым словом все больше отдалялся от нее.
— Ну вот, — добавил он. — Понимаю, что сейчас не время говорить тебе о таких вещах, но у меня просто не было другого выхода. Разумеется, я дам тебе денег и вообще сделаю все, чтобы о тебе позаботились. Только прошу тебя, не надо поднимать шум. Во всяком случае, мне бы не хотелось. На работе могут не так понять.
Первой ее реакцией было то, что она не поверила собственным ушам, отвергая все это целиком и полностью. Ей даже показалось, что он вообще еще ничего не говорил и что она сама выдумала все это. Может, если бы она продолжала заниматься своими делами, притворяясь, что ничего не слышит, то потом, потом оказалось бы, что этого в действительности вовсе и не было.
— Я займусь ужином, — все-таки сумела выдавить она из себя, и на сей раз он ее не остановил.
Пока Мэри шла через комнату, ей казалось, что ее ноги совершенно не касаются пола. Она вообще ничего не чувствовала — только легкую тошноту, слабые позывы к рвоте. Все происходило словно автоматически — вот она спускается по лестнице в погреб, включает свет, подходит к камере глубокой заморозки, рука выхватывает первый попавшийся предмет. Она извлекает его наружу, смотрит — предмет завернут в бумагу, ей приходится снять ее, чтобы увидеть, что же все-таки она вынула…
Баранья нога.
Ну что ж, все в порядке, значит, на ужин у них будет баранина. Мэри понесла ее наверх. И когда проходила через гостиную, увидела мужа стоящим у окна спиной к ней. Она остановилась.
— Прошу тебя, ради Бога, — проговорил он, услышав ее шаги, но все так же не оборачиваясь, — не надо никакого ужина. Я ухожу.
В эту самую секунду Мэри Мэлони просто приблизилась к нему, без малейшей паузы подняла замороженную баранью ногу и со всей силой, на которую была способна, опустила ее на его голову.
С таким же успехом она могла бы ударить его куском железной трубы.
Потом, сделав шаг назад, замерла в ожидании, но, как ни странно, Патрик продолжал стоять. Секунд пять он легонько покачивался, затем рухнул на ковер.
Звук удара, грохот падающего тела, перевернувшего маленький столик, — все это помогло ей прийти в чувство. Она медленно отступила назад, спокойная и удивленная, и так простояла некоторое время, уставившись на тело, по-прежнему крепко сжимая обеими руками нелепый кусок мяса.
Все понятно, сказала она себе. Итак, я его убила.
Было просто поразительно, что рассудок ее внезапно заработал с такой четкостью и ясностью. Она стала быстро соображать. Будучи женой полицейского детектива, Мэри прекрасно понимала, какое ее ждет наказание, но как ни странно, ее это совершенно не волновало. Пожалуй, служило даже своего рода облегчением. Но с другой стороны, а как же ребенок? Что записано в законах насчет убийц, у которых скоро должен родиться ребенок? Неужели они убивают обоих — мать и дитя? Или дожидаются наступления десятого месяца? Как они раньше поступали в таких случаях?
Этого Мэри Мэлони не знала. Однако явно считала себя не готовой испытывать судьбу.
Она отнесла замороженную баранину на кухню, положила в жаровню, включила духовку на максимум и сунула в нее мясо. После этого вымыла руки и поспешила наверх, в спальню. Там она присела перед зеркалом, привела в порядок лицо, подкрасила губы. Попробовала улыбнуться. Улыбка вышла довольно своеобразная.
Попробовала снова.
— Привет, Сэм, — громко и нарочито бодро проговорила она.
Голос также звучал весьма странно.
— Сэм, я хотела бы купить немного картошки. Да, и баночку горошка.
Уже лучше. И улыбка, и фраза получились намного удачнее. Она проделала все это несколько раз. Затем сбежала по лестнице, схватила плащ, через заднюю дверь выскочила наружу, пересекла сад и вышла на улицу.
Не было еще и шести, и в лавке зеленщика горел свет.
— Привет, Сэм, — бодро проговорила она, улыбнувшись мужчине за кассовым аппаратом.
— О, добрый вечер, миссис Мэлони. Здравствуйте.
— Пожалуйста, Сэм, я хотела бы купить немного картошки. И еще, пожалуй, банку горошка.
Мужчина потянулся к полке за спиной, где стояли банки с консервами.
— Патрик сегодня слишком устал не хочет никуда ехать, — пояснила она. — Вы же знаете, по четвергам мы обычно ужинаем в городе, а у меня в доме все овощи закончились.
— А как насчет мяса, миссис Мэлони?
— О, мясом я запаслась, спасибо. В морозилке у меня целая баранья нога.
— О!
— Вообще-то я не люблю готовить замороженное мясо, но сейчас ничего другого не остается, придется рискнуть. Как вы считаете, получится?
— Лично я не нахожу, что вообще есть какая-то разница, — проговорил он. — Вам какую картошку, из Айдахо?
— Да, отлично. Два пакета, пожалуйста.
— Еще что-нибудь? — спросил он, чуть наклоняя голову набок и приветливо глядя на женщину. — А на десерт? Что вы предложите ему на десерт?
— Э… А что бы вы порекомендовали, Сэм?
Мужчина окинул взглядом свой магазин: — Как бы вы отнеслись к творожному пудингу? Я знаю, он его любит.
— Прекрасно, — кивнула она. — Уверена, Патрик будет доволен.
Когда все это было завернуто и уложено в пакеты, она расплатилась и изобразила одну из своих ярчайших улыбок.
— Спасибо, Сэм. Всего вам доброго.
— Всего доброго, миссис Мэлони. И вам спасибо.
А теперь, сказала она себе, поспешно выходя из магазина, все, что я делаю, это возвращаюсь домой, где меня ждет изголодавшийся муж. Ну конечно, все надо приготовить как следует, чтобы получилось вкусно, ведь бедняжка так устал. Ну а если, войдя в дом, она обнаружит что-то не так, увидит что-то необычное, трагичное, даже кошмарное, то, естественно, будет в шоке, места себе не сможет найти от горя и ужаса. Разумеется, разве она могла представить, что случится что-либо подобное? Она ведь просто возвращалась домой из магазина, где покупала овощи. В четверг вечером миссис Мэлони возвращалась домой с овощами, чтобы приготовить мужу ужин.
Да, все будет именно так, сказала она себе. Делай все как надо и постарайся вести себя естественно. Держи себя максимально просто и естественно, и тогда не придется ничего разыгрывать и изображать.
А поэтому, входя в дом через заднюю дверь, она улыбалась и даже негромко напевала какой-то мотивчик.
— Патрик! — позвала она. — Как ты там, дорого-ой?
Положив покупки на столик, она прошла в гостиную, а увидев мужа лежащим на полу, с подогнутыми ногами и неестественно вывернутой рукой, и в самом деле испытала самый настоящий шок. Внутри нее словно вспыхнула вся былая любовь и тоска по мужу; она подбежала к нему, опустилась на колени рядом с телом и заплакала навзрыд. Все оказалось совсем просто, и никакого притворства не понадобилось.
Несколько минут спустя Мэри встала и прошла к телефону. Она знала телефон полицейского участка, и когда на другом конце провода сняли трубку, отчаянно прокричала:
— Скорее! Немедленно приезжайте! Патрик умер!
— Кто говорит?
— Миссис Мэлони. Миссис Патрик Мэлони.
— Вы хотите сказать, Патрик Мэлони мертв?
— Мне так кажется, — всхлипывая проговорила она.
— Он лежит на полу, и мне кажется, что он умер.
— Немедленно выезжаем, — сказал дежурный.
Машина и в самом деле приехала совсем скоро, и когда женщина открыла входную дверь, в комнату вошли двое полицейских. Мэри знала их обоих — она вообще знала почти всех людей в этом участке, и поэтому сразу же бросилась в объятья Джека Нунана, заходясь в истерике. Он мягко усадил ее в кресло, после чего подошел к своему напарнику О’Мэлли, и тот уже опустился на колено рядом с телом.
— Он умер? — воскликнула Мэри.
— Боюсь, что да. А что здесь случилось?
Она вкратце пересказала им историю о том, как пошла в магазин за овощами, а когда вернулась, увидела его на полу. Пока она говорила, плакала и снова говорила, Нунан обнаружил на голове покойника струйку запекшейся крови. Он указал на нее О’Мэлли, который сразу же поспешил к телефону.
Вскоре дом заполнили другие сотрудники полиции: сначала доктор, потом еще два детектива, одного из которых она знала по имени; затем полицейский фотограф, снявший труп в разных позах, и, наконец, специалист, который разбирался в пальцевых отпечатках. Возясь с трупом, они долго о чем-то перешептывались, на что-то указывали, тогда как детективы засыпали ее кучей вопросов. Впрочем, они всегда были очень милы с ней. Мэри вновь пересказала свою историю, на сей раз с самого начала, с того самого момента, когда Патрик пришел домой — она что-то вышивала, а он сильно устал и не захотел никуда ехать ужинать. Сказала, как сунула мясо в духовку — оно и сейчас там, готовится, — как потом пошла в магазин за овощами, а вернувшись, обнаружила его лежащим на полу.
— В какой магазин вы ходили? — спросил один из детективов.
Мэри назвала, после чего он шепнул что-то на ухо одному из полицейских, и тот сразу же выскользнул из дома.
Минут через пятнадцать он вернулся, держа в руке записную книжку, после чего они снова принялись перешептываться, и сквозь собственные рыдания она смогла расслышать несколько фраз: «…вела себя вполне нормально… очень приветливая… хотела приготовить ему хороший ужин… горошек… творожный пудинг… невозможно, чтобы она…»
Вскоре фотограф и доктор уехали, а двое мужчин уложили тело на носилки и унесли. Следующим ушел мужчина, который занимался пальцевыми отпечатками.
Двое детективов остались, полицейские тоже. С ней они старались обходиться как можно мягче, а Джек Нунан спросил, не будет ли лучше, если она временно куда-то переедет, возможно, к своей сестре или к нему домой — его жена поухаживает за ней и уложит спать.
Нет, сказала женщина. В настоящий момент она неспособна даже шагу ступить из дома. Не будут ли они возражать, если она останется здесь, пока ей не станет лучше? Она неважно себя чувствует, в самом деле неважно.
Может, ей лучше прилечь, предложил Джек Нунан.
Нет, сказала Мэри. Ей лучше побыть здесь, в этом кресле. Может, чуть позже, когда немного полегчает.
В общем, они оставили ее в покое, а сами продолжали заниматься своим делом, обшаривая весь дом. Изредка один из детективов задавал ей тот или иной вопрос. Иногда Джек Нунан, проходя мимо, мягко говорил что-то. Ее муж, сказал он, был убит ударом в затылок — удар был нанесен каким-то тупым предметом, скорее всего металлическим и довольно увесистым. Сейчас они искали орудие убийства. Убийца мог унести его с собой, хотя не исключалось, что мог и выбросить или припрятать прямо в доме.
— Так всегда бывает, — проговорил он. — Найдешь орудие убийства — найдешь преступника.
Немного позже один из детективов подсел к Мэри. Не знала ли она, спросил он, каким предметом в доме можно было нанести такой удар? Не согласится ли посмотреть, может, какая-то вещь отсутствует? Большой гаечный ключ или тяжелая металлическая ваза? В доме у нас не было тяжелых металлических ваз, сказала она.
— А большой гаечный ключ?
Насколько она помнила, больших гаечных ключей также не держали. Может, в гараже есть что-то подобное?
Поиски продолжались. Она знала, что в саду вокруг дома роется еще одна группа полицейских. Ей были слышны их шаги по покрытой гравием дорожке, а иногда в щель между шторами проникал свет карманного фонарика. Время уже было довольно позднее — около девяти, как она заметила, взглянув на каминные часы. Четверо мужчин, проводивших обыск в доме, явно притомились и стали испытывать некоторое раздражение.
— Джек, — проговорила она, когда сержант Нунан в очередной раз прошел мимо нее. — Вы не приготовите мне что-нибудь выпить?
— Ну конечно же. Вы имеете в виду виски?
— Да, пожалуйста. Только совсем немного. Надеюсь, от него мне будет чуточку лучше.
Он протянул ей стакан.
— И себе налейте, — предложила она. — Ведь вы же так устали. Ну пожалуйста. Вы были так добры ко мне.
— Ну что ж, — проговорил он, — хотя это и не поощряется, но, думаю, немного взбодриться и в самом деле не помешает.
Один за другим подходили и остальные, и каждого она уговаривала приготовить себе напиток. Полицейские стояли вокруг Мэри, неловко сжимая в руках стаканы с виски, чувствуя себя неуютно в ее присутствии и пытаясь найти слова утешения. Сержант Нунан заглянул на кухню, но тут же вышел оттуда:
— Миссис Мэлони, вы не забыли, что мясо все еще в духовке, а она не выключена.
— О Боже! — воскликнула женщина. — Ну надо же!
— Хотите, я ее выключу?
— Пожалуйста, Джек, если вам не трудно. Большое спасибо.
Когда сержант вторично появился из кухни, она посмотрела на него своими большими, темными, покрасневшими глазами.
— Джек Нунан, — сказала она.
— Да?
— Окажите мне, пожалуйста, маленькую услугу. Вы и трое ваших коллег.
— Слушаем вас, миссис Мэлони.
— Так вот, — проговорила женщина. — Вот вы сейчас здесь, все старые друзья моего дорогого Патрика, помогаете найти человека, который убил его. Все вы сильно проголодались, потому что время ужина давно прошло, и я уверена, что Патрик, да упокой Господь его душу, никогда бы не простил мне, если бы я позволила вам находиться в его доме, не проявив должного гостеприимства. Почему бы вам не отведать той самой баранины, что находится сейчас в духовке? Уверена, что она уже почти готова.
— Даже не подумаю, — заявил сержант Нунан.
— Ну пожалуйста, — стала упрашивать Мэри. — Пожалуйста, поешьте. Сама я сейчас не смогу притронуться ни к чему в этом доме, где еще совсем недавно был мой муж, но вы-то совсем другое дело. Вы окажете мне большую честь, если согласитесь поужинать. А потом продолжите свою работу.
Все четверо явно заколебались, однако они и в самом деле были основательно голодны, а потому довольно скоро женщине удалось уговорить их пройти на кухню и самим заняться едой. Она же осталась в кресле, прислушиваясь через открытую дверь к их разговору. Все четверо переговаривались между собой — рты были заполнены едой, и потому голоса звучали довольно громко и чуть невнятно.
— Ну как, Чарли, еще кусочек?
— Нет, спасибо. А то этак мы все съедим.
— Она хочет, чтобы мы все съели. Так прямо и сказала. Говорит, что тем самым окажем ей честь.
— Ну ладно, тогда давай.
— Уверен, что беднягу Патрика хлопнули какой-то здоровенной железякой, — проговорил один из мужчин.
— Доктор сказал, что череп проломлен словно кувалдой.
— Именно поэтому ее должно было бы легко найти.
— А я о чем говорю!
— С такими вещами обычно не ходят по городу — где используют, тут и бросают.
Один из мужчин отрыгнул.
— Лично мне кажется, что она где-то здесь, в доме.
— Возможно, прямо у нас под носом. Как ты считаешь, Джек?
В соседней комнате Мэри Мэлони тихонько засмеялась.
РАЙМОН УИЛЬЯМС
Напарники
Сэмюел Пил взял своими худыми, длинными пальцами блестящий бронзовый шуруп и аккуратно вложил его в крохотное отверстие, проделанное в полированной стенке гроба. Чуть придерживая шуруп за края шляпки, он ловкими движениями стал поворачивать отвертку, при каждом новом нажиме негромко и чуть хрипловато покряхтывая. Наконец он разогнул спину и окинул взглядом проделанную работу. Массивная бронзовая ручка была укреплена в том самом месте, где ей и полагалось быть, и являлась словно бы дополнительным украшением тщательно отполированной, сверкающей крышки гроба. Взявшись за ручку, он осторожно покачал ее, все о’кей, шурупы держали на совесть. Он снова крякнул, на сей раз явно довольный полученным результатом.
Итак, это была последняя, четвертая ручка; теперь ему оставалось лишь прикрепить к крышке гроба миниатюрную бронзовую табличку, и тогда работу уже можно будет считать полностью готовой. Пальцы нащупали лежавшую на верстаке маленькую, тонкую пластинку, он взял и поднес ее к глазам.
Джон Уильям Эдмундс 1786 — 1839
Все буквы и цифры на глянцевом металле проступали отчетливо, читались ясно. Ну что ж, подумал он, пожалуй, получилось и в самом деле неплохо. Вот только жаль, что они не захотели добавить еще несколько слов. Ну что-то вроде «Почил в бозе в возрасте пятидесяти трех лет» или «Доктор медицины», ведь тогда и Пил смог бы заработать чуть больше.
От этих мыслей его отвлек резкий звук киянки, ударившей по торцу большой стамески. Пил повернулся и увидел своего напарника, который усердно трудился за просторным, покрытым толстым слоем мягких древесных стружек верстаком.
Томас Картер был крупным, более того, громадным мужчиной и своим телосложением скорее напоминал не столяра, а кузнеца. Вот и сейчас его массивная фигура неловко скрючилась над гладкой крышкой гроба, острым концом стамески он наносил последние штрихи.
Томас всегда выдавал продукцию отличного качества, но этот гроб ему удался особо. Причина была весьма проста: он делал его не для кого-то постороннего, а для покойного доктора Эдмундса. Того самого доктора Эдмундса, который в течение последних мучительно долгих шести лет являлся лечащим врачом его смертельно больной матери, пока та медленно угасала у него на глазах. Да, это был тот самый доктор Эдмундс, который бессчетное количество раз смазывал, перебинтовывал, зашивал многочисленные порезы, ушибы и ссадины на громадных лапищах Томаса. Всякое дело бывало — то стамеска повернется не так, то молоток соскользнет… И вот теперь Томас единственно доступным ему способом старался выразить покойному доктору Эдмундсу всю ту безмерную благодарность и признательность, которую испытывал к этому добрейшему человеку. Он делал для доктора гроб, в котором ему предстояло пролежать вплоть до того дня, когда Господь призовет его на свой Суд.
Сэмюел Пил уже собирался было начать привинчивать пластинку к крышке гроба, когда в мастерскую с шумом вошел ее хозяин Клайв Торнвуд.
— Ну как, заканчиваете? — прозвенел под низким потолком помещения его тонкий, писклявый голос. — Еще раз напоминаю, что похороны не через месяц, а не далее как завтра.
Торнвуд стремительно забегал по мастерской, ловко семеня на своих кривых паучьих ножках, от его черных бусинок — глаз ничего не могло ускользнуть.
— Ну что ж, неплохо получилось, а? Ты сам-то как считаешь, Томас? Можешь ведь, когда захочешь, — пропищал хозяин, проводя кончиком пальца по гладкой стенке гроба. — Так, Сэмюел, а почему пластинка до сих пор не на месте?
— Сэр, я как раз перед вашим приходом собирался было ею заняться, — извиняющимся тоном проговорил второй столяр, снова берясь за отвертку.
— Так, ну ладно, работайте, работайте. Но повнимательнее, ничего чтобы не забыли. И учтите, ровно через час мы должны доставить гроб в дом покойника.
Торнвуд исчез столь же стремительно, как и появился; уже через несколько секунд они услышали за окном перестук лошадиных копыт — хозяин отъезжал от мастерской.
В тот же вечер, но чуть позже, трое мужчин неспешно брели по мощенной булыжником улице, сопровождая повозку, на которой лежал покрытый нестерпимо блестящим лаком гроб. Подъехав к дому покойного, они со скорбными лицами сняли груз и бережно, стараясь ничего не задеть, пронесли его в слабоосвещенную гостиную. Вдова доктора, как сообщила ее сестра, за день настолько намучилась и устала, что сейчас отдыхает и не может к ним выйти, а потому, если им что-нибудь понадобится, они могут обратиться к кому-то из слуг.
Едва дверь за женщиной закрылась, как мужчины перенесли гроб на специально приготовленные для этой цели подставки. Само тело покойного лежало под простыней на большом обеденном столе.
— Ну что ж, пора начинать, — деловитым тоном проговорил Торнвуд, снимая белый саван. — Я буду придерживать голову, ты, Сэмюел, берись за ноги, а Томас, как самый крепкий из нас, ухватится за поясницу. Томас, ты что, оглох? Я сказал, берись посередине.
Томас неуклюже ступил вперед; на его мрачном лице проступило выражение глубочайшей скорби. Массивная нижняя челюсть безвольно отвисла и чуть подрагивала, а в широко раскрытых глазах поблескивали слезы. На докторе был один из его лучших костюмов; спереди через всю грудь тянулась внушительного вида золотая цепь, уходившая в кармашек жилета, где, по-видимому, лежали столь же дорогие золотые часы. Сумрак окружающей обстановки и темный наряд покойного еще больше подчеркивали бледность его суховатой кожи, по которой пробегали отблески пламени горящих свечей.
Они аккуратно переложили покойника в гроб, после чего столь же заботливо расправили складки его одежды.
— Ну вот, — сказал Торнвуд, — полный порядок. — Так, ты, Сэмюел, займись крышкой, а я, пожалуй, загляну сейчас в «Три Колокола». Ты как, Томас, не составишь мне компанию?
У Томаса было такое ощущение, будто язык прилип к глотке. Он медленно покачал головой и продолжал смотреть на доброе, покрывшееся ранними морщинами, почти родное лицо покойного доктора Эдмундса, которое он привык видеть всегда радостным, улыбающимся, обнадеживающим и которое сейчас казалось ему непривычно осунувшимся и неподвижным.
— Ну ладно, если захочешь, знаешь, где меня искать. А ты как, Сэмюел?
— Сэр, здесь совсем немного работы. Вы идите, а я вас догоню.
— Идет. К твоему приходу я закажу тебе кружку пива.
Резко повернувшись, Торнвуд вышел, оставив обоих столяров наедине с покойным. Однако если Томас по-прежнему ласковым взглядом всматривался в лицо доктора Эдмундса, то Сэмюела в гораздо большей степени интересовало то, что он увидел ниже. Не так уж трудно было заметить массивную золотую цепь для часов, равно как и огромный солитер, поблескивавший в перстне, который был надет на безымянный палец левой руки доктора. Да, если бы этот чертов Томас не раскис при виде покойного и ушел с хозяином, все эти вещи уже давно бы нашли свое место в карманах Сэмюела.
— Слушай, Томас, ну что нам здесь обоим делать? — предпринял еще одну попытку Пил. — Тут и одному-то работы на пять минут. А ты, я вижу, и так настрадался за сегодняшний день. Пошел бы, расслабился немного, — с напускным добродушием проговорил он.
Скорее всего, Томас даже не расслышал его слов, поскольку лишь машинально покачал головой. С досады Сэмюел выругался про себя: как же ему не хотелось упускать из своих рук ни перстень, ни тем более цепь с часами. С другой стороны, смекнул он, даже если сейчас не получится, можно будет потом что-нибудь придумать.
— Ну, как хочешь, — сказал он и повернулся спиной к напарнику. — Я лично хочу немного промочить горло.
С этими словами он сунул руку в карман штанов и вынул не специально приготовленные для этой цели длинные шурупы, которыми обычно привинчивал крышку гроба, а другие — примерно в два раза короче. Ловко придвинув крышку, он наметанными движениями отвертки ввернул шурупы в миниатюрные дырочки и, самодовольно ухмыльнувшись, направился к «Трем Колоколам».
После похорон доктора минули два долгих месяца, и наконец настал тот долгожданный момент, когда и сама деревушка, где жил Сэмюел Пил, и окружавшая ее местность потонули в непроглядной белизне густого тумана. Время близилось к полуночи. Он вышел из своего дома, для верности обмотав лицо какой-то тряпкой и прижимая к телу спрятанную под плащом лопатку с короткой рукояткой. Меры предосторожности в данном случае были весьма нелишни: сторожа периодически совершали обход кладбища, а он прекрасно понимал, что за то деяние, которое он намеревался совершить, можно было в два счета оказаться на виселице.
Сэмюел медленно пробирался по сырым, забитым влажным туманом улицам, пока наконец не обнаружил в нескольких метрах от себя старую кирпичную стену местного кладбища. Молочно-белая пелена оказалась настолько плотной, что взгляд его выхватил одно, максимум два надгробия; и все же после некоторых блужданий он отыскал то, которое ему требовалось, это была могила доктора Джона Уильяма Эдмундса. Скинув набрякший плащ, он аккуратно свернул его и положил на землю рядом с могилой, затем извлек из кармана сальную свечу, зажег ее, воткнул в землю и приступил к работе.
Сэмюелу пришлось изрядно поработать, выбрасывая наружу комья желтоватой сырой глины, пока острие лопаты не ударилось в твердь деревянной крышки гроба. Криво осклабившись, он смахнул со лба крупные капли пота и позволил себе небольшую передышку.
В сущности, подумал он, пока все проходило так, как он и запланировал. Правда, работать приходилось преимущественно на ощупь, поскольку из-за низкого, слоящегося тумана даже пламя свечи оставалось едва видимым, но главное — он все же добрался до гроба. Крышка не должна была вызвать каких-либо затруднений, поскольку дело свое он знал отменно и к тому же заранее позаботился на этот счет, прикрепив ее совсем коротенькими шурупами. В общем, недолго ему осталось копаться в этой осклизлой глине — вот сейчас, через несколько минут возьмет часы с цепью, снимет с пальца покойника перстень, потом выберется из мерзкой ямы, наспех закидает ее глиной, после чего можно будет уже дома, в спокойной обстановке поразмыслить о том, как лучше распорядиться долгожданным богатством.
Смахнув с крышки гроба комья земли, он вставил в узкую щель лезвие лопаты, затем натренированным за многие годы работы движением надавил и одновременно едва повернул рукоятку вокруг своей оси — крышка отскочила почти тотчас же, сразу вся, и коротенькие шурупы дружно повыскакивали из своих пазов.
Чуть наклонившись, Сэмюел стал все так же ощупью обыскивать лежавшее в гробу тело. Вот напряженные пальцы жадно скользнули по чему-то склизкому, влажному — скорее всего, это было лицо покойника; потом поползли вниз, прошлись вдоль ровного ряда жестких жилетных пуговиц, то и дело чувствуя прикосновение к себе необычных, совсем крохотных и совершенно невидимых существ.
Цепь Сэмюел нашел довольно быстро, уже через несколько секунд он проворным движением опустил ее вместе с часами к себе в карман. Теперь следовало отыскать перстень. Алчущие пальцы чуть сместились в сторону, прошлись по липкой, сырой ладони покойного доктора, неожиданно наткнулись на что-то мокрое и омерзительное даже на ощупь — Самюел резко взмахнул рукой, вслед за чем послышался хлюпающий звук, вызванный ударившимся о стенку гроба неведомым подземным созданием.
Так, ну вот и он — кончиками пальцев Сэмюел нащупал массивный, тяжеловесный перстень, ухватился за него, резко потянул. Ничего не получалось, перстень сидел на пальце как влитой. Тогда гробовщик уже обеими руками ухватился за ладонь покойного доктора и лишь тогда заметил, как сильно она распухла. Проклиная про себя и мертвеца, и собственную неловкость, он одной рукой прижал ладонь доктора к своему боку, а другой принялся выкручивать ему палец.
Послышался характерный хруст ломаемой кости, и после нескольких судорожных рывков Сэмюелу удалось оторвать палец доктора. Резко сдернув с него перстень, он поспешно опустил его себе в карман, а сам палец швырнул назад в гроб. Выпрямившись, он толкнул ногой крышку гроба — та встала на место, затем забросил лопатку поверх груды выкопанной земли и стал выбираться наружу.
Мокрая, скользкая, даже какая-то жирная на ощупь земля расползалась под пальцами, не давала упора ногам; он то и дело соскальзывал вниз, словно могила никак не хотела выпускать из своих липких объятий новую жертву. Находясь уже на грани отчаяния, он все же смог после одного из прыжков ухватиться за твердый ком земли и выбраться наружу, конечно же, основательно перепачкавшись при этом в жидкой грязи. Спешно побросав в могилу выкопанную землю, Сэмюел кое-как собрал свои вещи и все так же под плотным покровом тумана двинулся в сторону дома.
Минула неделя после того тягостного посещения Сэмюелом Пилом ночного кладбища, и как-то раз он сидел в «Трех Колоколах», оглушительно хохоча над какой-то полупристойной шуткой подвыпившего приятеля. В тот вечер он успел основательно набраться — как — никак наконец-то продал те самые золотые часы вместе с цепью и теперь обмывал успешно провернутое дельце. Торгуясь с покупателем, он в какое-то мгновение захотел было всучить ему и перстень, но потом все же передумал. И в самом деле, приглянулся ему этот камень, было в нем что-то такое, что словно притягивало к себе, а потому он все же оставил его. Несколько дней перстень пролежал у него дома, но теперь, когда появился реальный повод повеселиться, он решил нацепить его на палец и прийти в бар в обновке. Кстати, кольцо оказалось ему чуть маловато, и потому даже если бы он захотел снять его потом, вряд ли это удалось бы ему с первого раза. Впрочем, он тут же убедил себя в том, что, похоже, провидению было вольно сделать так, чтобы он теперь уже никогда не расставался со столь дорогим украшением.
— Эй, приятель! Что-то у меня в кружке уже давно ничего нет! А ну, плесни еще! — пьяным голосом прокричал он, грохнув оловянной кружкой по грязному столу.
Неожиданно он встал и направился к дубовой стойке. Пьяные глаза его уставились на помощницу бармена Сэлли, молодую, дородную женщину. Он уже собирался влить в себя очередную порцию хмельного напитка, когда взгляд его внезапно наткнулся на вошедшего в пивную Томаса Картера.
— Эй, Том, друг мой разлюбезный, а ну иди сюда! Я хочу выпить с тобой! — опять же не столько позвал, сколько прокричал он.
Томас протиснул свое массивное тело сквозь ряды шатающихся на нетвердых ногах завсегдатаев бара и остановился рядом с напарником.
— А что, и в самом деле, почему бы не выпить немного… — сдержанно произнес он своим низким, чуть хрипловатым голосом.
Впрочем, вскоре и он немного повеселел — пиво подействовало даже на такого гиганта, как он, и потому Томас тоже стал негромко похохатывать над анекдотами, которые травил сосед по стойке. Однако в какое-то мгновение, когда Сэмюел совсем уже разомлел от глубокого выреза на платье вертевшейся здесь же Сэлли, Томас неожиданно помрачнел, и от ненадолго поселившейся на его лице улыбки не осталось даже слабого воспоминания.
Разумеется, он был совсем не пьян, а потому без труда разглядел появившееся на пальце Сэмюела дорогое украшение, источавшее из своих глубин темно-зеленое сияние. Томас прекрасно помнил этот перстень. Да и разве мог он его забыть, если ему столько раз приходилось видеть этот самый перстень на пальце доктора Эдмундса, когда тот перебинтовывал ему очередную рану на руке или подносил к губам смертельно больной матери чашку с целебным отваром. Наконец он медленно оторвал взгляд от зеленого камня и посмотрел на Сэмюела. Глаза напряженно сощурились, пухлые губы сжались в тонкую полоску, и он почувствовал, что в груди закипает и вздымается волна горячего гнева. Однако Томас все же переборол в себе первый его напор и решил выждать некоторое время.
Бар уже закрывался, когда Сэмюел, сильно шатаясь, вышел на улицу — при этом он почти висел на руке могучего напарника, едва ли не в два раза превосходившего его ростом. Пьяным голосом он горланил какую-то песню, тогда как его спутник хранил полное молчание.
— Ты что, Томас, куда мы идем? Ведь поворот-то наш сзади остался. Э, братец, да ты, похоже, набрался не хуже меня, если уже глаза не видят, — проговорил Сэмюел и, натужно икнув, расхохотался собственной шутке.
— Все в порядке, иди куда идешь, — послышался в ответ спокойный и совершенно трезвый голос Томаса, который скорее волочил, нежели вел напарника, пока они медленно брели по узкой, окруженной двумя рядами деревьев дороге.
— А я тебе говорю, что не туда мы идем, не туда, не туда, не туда! И никакой ты не Томас, а самый обыкновенный Фома Неверующий! — Сэм громко захохотал, однако его дружок, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания и лишь продолжал волочить пьяного спутника дальше, покуда они не очутились у двери длинного одноэтажного строения.
— Да ты что, совсем спятил! Томас, ты что, работать сейчас собрался, что ли?! Да ведь это же… — начал было он, но тут же осекся, посмотрев в глаза своего товарища. В ту же секунду на него обрушился чудовищный удар могучего кулака Картера — даже не попытавшись увернуться от него, Сэмюел почувствовал, будто в голове его взорвалась бомба. Уже через мгновение он грохнулся спиной о твердь деревянного пола их мастерской, и тут же громадная лапища схватила его за волосы и рванула кверху. Окосевший плотник в очередной раз перехватил пылающий бешеным огнем взгляд Томаса, когда почувствовал, что в живот ему словно вонзился артиллерийский снаряд, и он снова оказался на пыльном полу. Но вот опять неведомая сила стала подтягивать Сэмюела кверху, он даже задергал ногами, намереваясь опереться на них, когда голова его резко отлетела назад от сокрушительного удара, и, прежде чем он снова рухнул навзничь, сознание подернулось плотной пеленой забытья. Сэмюел Пил окончательно потерял сознание.
Медленно выплывая из черного мрака беспамятства, Сэмюел наконец стал различать яркий свет, который назойливо бил ему в глаза. Состояние было довольно мерзкое, сильно подташнивало, все лицо горело так, словно он только что побывал в топке котельной. Внезапно до Сэмюела дошло, что кто-то с силой, резко дергает его за руку, точнее за палец, и поморщившись он снова закрыл глаза. Когда же вновь поднял веки, то увидел, что не кто иной, как его дружок Томас отчаянно пытается стянуть с его пальца тот самый темно-зеленый перстень.
Сэмюел хотел было отдернуть руку, но обнаружил, что ее что-то держит, причем настолько крепко, что даже пошевелиться невозможно, а запястье словно было приковано к чему-то. Резко повернув голову, он убедился, что и другая рука также закреплена намертво — обе они оказались зажатыми в мощные тиски, которые были укреплены на верстаке Томаса. Что же это такое творится? — подумал Сэмюел. — Что он там делает с моими руками? Зачем-то даже на колени опустился… Или, может, это выпивка так ему в голову ударила? С какой стати он вздумал стаскивать с моего пальца этот перстень? Впрочем, кажется, дело ясное: дружок и сам не прочь завладеть им, понравилось, похоже, мое новое украшение. Ну уж нет, на это он никогда не пойдет, перстень мой и моим останется!
— Зря стараешься, — прошептали его разбитые, чудовищно распухшие губы. — Не твой он, и не зарься на чужое. Слышишь, кому говорят, оставь немедленно!
Казалось, Томас и в самом деле послушался его едва слышного окрика и отпустил руку; из его заросших волосами ноздрей с шумом вырывалось натужное дыхание.
— Томас, мне домой пора, — вдруг хныкающим голосом заголосил Сэмюел. — Давай домой пойдем, а?
Однако Картер ни единым жестом не отреагировал на его мольбу, вместо этого он склонился над верстаком и взял с него длинную и острую как бритва стамеску, Сэмюел как зачарованный уставился на грозный инструмент, один конец которого через секунду оказался прижатым к пальцу с перстнем. Могучий кулак взметнул ввысь темную массу увесистого молотка и…
Хруста он даже не услышал — вместо этого мозг пронзила жуткая, разрывающая боль, и на деревянный верстак упругой струей хлынула густая, алая кровь. Из глаз Сэмюела брызнули слезы, звук удара резким хлопком резанул его по ушам, а из горла вырвался короткий, хриплый вопль. Между тем Томас деловито снял перстень с отрубленного пальца, не спеша вытер его о кусок ветоши и спокойно опустил к себе в карман.
— Томас… Томас… — Отзвуки страстной мольбы заколыхались под невысокими сводами мастерской.
Однако Картер оставался совершенно невозмутим — более того, он снова взялся за те же молоток и стамеску. Очередной размеренный и точный удар — хруп! — и еще один палец полетел под верстак, волоча за собой красный кровяной шлейф. Потом еще один, еще и еще… Молоток взлетал вверх и методично опускался на торец рукоятки стамески, покуда приступ жуткой, нестерпимой боли не заставил Сэмюела вторично потерять сознание.
Когда он вновь стал приходить в себя, свет уже не бил прямо в глаза, а в ушах стоял размеренный, монотонный стук, доносившийся откуда-то сверху. Кроме того, Сэмюелу показалось, что к этим чередующимся ударам примешиваются звуки гулко опускающихся на деревянную доску комьев земли. Да, вот снова то же самое… Но где же он оказался? И что вообще творится?..
Не доверяя глазам и ушам своим, Сэмюел Пил хотел было проверить все на ощупь — и тут же буквально зашелся от острой, пронзительной боли, когда оставшиеся от пальцев окровавленные обрубки сильно ткнулись во что-то твердое. — А духотища-то здесь какая, — подумал он. — Но почему? Где я нахожусь?
Постепенно звуки падающих на дерево комьев стали стихать, но на их место пришло новое ощущение; это был характерный аромат свежевскопанной земли. Не прошло и секунды, как от дикой, совершенно нелепой и чудовищной мысли сердце Сэмюела, как ему показалось, перестало биться вовсе — получалось, что его закапывали в землю, хоронили, причем заживо! Похоже, Томас и в самом деле лишился остатков рассудка, коль скоро решился на подобное!
В отчаянии замахав руками вокруг себя, он тут же убедился в справедливости собственной догадки. Широкие взмахи не получались — для них попросту не было места; гроб, будь он самый хороший и просторный, все же оставался весьма тесным помещением.
Сердце Сэмюела забилось с новой, удвоенной силой, причем у него возникло такое ощущение, будто он явственно различает гулкое эхо его ударов, мечущееся под низкой крышкой деревянного ящика. Не обращая внимания на боль в руках, он стал яростно колотить ими у себя над головой, стараясь сокрушить крышку гроба. Разумеется, и это оказалось совершенно бесполезным занятием.
Между тем звуки падающей на доски земли полностью стихли, так что теперь он мог различать лишь свистящее шипение собственного дыхания, да разве что гулкое биение того же отчаянно содрогающегося сердца. Воздух вокруг него с каждой минутой становился все тяжелее, жарче, удушливей; теперь к нему примешивались смрадные ароматы затхлости и сырой земли. Снова и снова он яростно швырял свое тело на боковые стенки гроба, словно пытаясь пробить, сокрушить их твердь, но от этого лишь в жгут скрутил свою верхнюю одежду, запутался в ней, что полностью сковало все его движения. Наконец он затих — неподвижный, потрясенный, едва живой.
Тогда Сэмюел Пил решил воспользоваться последним имевшимся у него средством к спасению: он широко раскрыл рот и попытался закричать, чтобы посредством истошного вопля хотя бы немного заглушить надсадные, выматывающие душу звуки биения собственного сердца — но вместо яростного крика услышал лишь невнятный стон, жалобное, булькающее, хрипловатое мычание, натужно вырвавшееся из пересохшей и потому жестоко саднящей глотки. Так вот оно как! Томас не удовлетворился лишь тем, что отрубил ему все пальцы — все вплоть до последнего, пронеслось в постепенно впадавшем в забытье от недостатка воздуха мозгу Сэмюела Пила. Ко всему прочему он ему еще и язык вырвал. С корнем..
СТЕНЛИ ЭЛЛИН
Метод Блессингтона
Мистер Тридуэлл был маленьким, симпатичным человеком, который работал на преуспевающую Нью-Йоркскую компанию и занимал в ней положение, позволявшее ему иметь свой собственный офис. Как-то однажды — дело было во второй половине прекрасного июньского дня — к нему на работу пришел посетитель. Это был мужчина плотного телосложения, прекрасно одетый и довольно импозантный, с гладким, розовым лицом и близко посаженными маленькими глазками, весело поблескивавшими из-за массивных очков в роговой оправе.
Положив на кресло объемистый портфель и крепко стиснув протянутую ему мистером Тридуэллом руку, он представился:
— Моя фамилия Бунс. Я являюсь официальным представителем Геронтологического общества и прибыл для того, чтобы помочь вам, мистер Тридуэлл, разрешить некоторые из ваших проблем.
Хозяин кабинета вздохнул. — Извините меня, мой друг, — проговорил он, — однако с учетом того, что я вас совершенно не знаю, никогда не слышал о представляемой вами фирме, а также поскольку у меня нет проблем, которые могли бы вас касаться, вынужден заметить, что едва ли являюсь наиболее подходящим потребителем тех товаров, которые вы мне можете предложить. А теперь, если не возражаете…
— Возражаю? — удивленно переспросил Бунс. — Разумеется, возражаю. Дело в том, что Геронтологическое общество никогда, ничего и никому не продавало и даже не пыталось этим заниматься. Его интересы, мистер Тридуэлл, носят вполне филантропический характер. Оно занимается изучением исторических подробностей и составляет по ним соответствующие заключения, пытаясь таким образом внести свою скромную лепту в дело разрешения одной из наиболее трагических проблем, с которыми сталкивается современное общество.
— И что же это за проблема?
— Об этом, мистер Тридуэлл, вы можете судить по названию нашей организации. Геронтология, как вам известно, занимается вопросами старения и возникающими в связи с этим проблемами. Только не путайте ее с гериатрией — последняя исследует и лечит болезни преклонного возраста, тогда как геронтология рассматривает проблему старения в целом.
— Постараюсь не упускать этого из виду, — несколько нетерпеливо произнес мистер Тридуэлл. — Насколько я понимаю, в данном случае речь идет о небольшом взносе. Ну как, пять долларов вас устроят?
— Нет-нет, мистер Тридуэлл, ни доллара, ни единого цента. Я понимаю, что обычно люди именно так реагируют на всевозможные филантропические организации, однако работа Геронтологического общества построена по совершенно иному принципу. Главной нашей заботой является оказание помощи другим людям в решении стоящих перед ними проблем. Лишь после этого мы можем позволить себе поставить вопрос о каком-то вознаграждении за оказанные услуги.
— Прекрасно, — уже более любезным тоном проговорил мистер Тридуэлл. — Это значительно упрощает дело. У меня нет никаких проблем, следовательно ваша помощь мне не требуется, если, конечно, вы не измените свою точку зрения.
— Изменю свою точку зрения? — чуть обиженным тоном переспросил Бунс. — Не я, а именно вы, мистер Тридуэлл, должны изменить свою точку зрения. К сожалению, самые непростые отношения у нашего общества возникают как раз с людьми, которые на протяжении долгого времени отказывались признавать существование у них каких-то проблем. Учтите, мистер Тридуэлл, что я в течение нескольких месяцев работал с вашим делом и, должен признать, никогда даже представить себе не мог, что вы подпадете именно под упомянутую мною категорию лиц.
Тридуэлл с силой втянул воздух в легкие. — Не будете ли вы так любезны пояснить мне, что вы сказали насчет работы с моим делом. Я еще никогда не выступал в роли «дела» какого бы то ни было общества или, черт побери, организации! Какая чушь!
Бунс потратил не более секунды на то, чтобы раскрыть свой портфель и извлечь из него несколько листов бумаги.
— Если не возражаете, — проговорил он, — я хотел бы изложить вам резюме проведенных мною исследований. Вам сорок семь лет и у вас отменное здоровье. На Лонг-Айленде вы имеете свой дом — в Восточном Сконсетте, за который еще девять лет надо платить по закладной; кроме того, вы владеете машиной довольно старой модели, купленной также в рассрочку — срок остающихся выплат составляет полтора года. Однако у вас прекрасное жалованье, а потому вы не имеете никаких оснований опасаться того, что не выплатите в срок всех причитающихся с вас сумм. Надеюсь, я пока ни в чем не допустил ошибки?
— Кредитное агентство, в котором вы получили все эти сведения, пока вас ни в чем не дезориентировало, — подчеркнуто вежливо проговорил Тридуэлл.
Бунс предпочел пропустить эту ремарку мимо ушей. — Итак, мы переходим к самой сути дела. На протяжении двадцати трех лет вы состоите в законном браке и вполне счастливы, живя со своей супругой и, до недавнего прошлого, с дочерью, которая в прошлом году вышла замуж и ныне проживает с мужем в Чикаго. Сразу после ее отъезда у вас поселился ваш тесть — вдовец и к тому же, как говорится, чудаковатый человек.
Голос Бунса понизился до полутонов, словно подчеркивавших особую значимость того, что будет сказано далее. — Ему семьдесят два года, и, если не считать бурсита в правом плече, старик обладает отменным для своего возраста здоровьем. Он уже неоднократно заявлял вам, что намерен прожить еще не менее двадцати лет, причем на основании ряда статистических материалов, которыми располагает наше общество, у него имеются все шансы достичь поставленной цели. Ну как, мистер Тридуэлл, теперь вам более понятно?
Ответ Тридуэлла прозвучал после довольно продолжительной паузы. — Да, — проговорил он почти шепотом, — теперь я кое-что понимаю.
— Хорошо, — сочувственным тоном произнес Бунс.
— Очень хорошо. Первый шаг обычно оказывается наиболее трудным — признание того, что у вас действительно имеется проблема, которая отравляет буквально каждый день вашей жизни. Нет особой необходимости спрашивать, почему вы с таким усердием скрываете даже сам факт ее существования — вы просто бережете спокойствие миссис Тридуэлл и потому не рассказываете ей о своем несчастье, не так ли?
Тридуэлл кивнул.
— Не знаю, почувствуете ли вы облегчение, если я скажу вам, мистер Тридуэлл, что ваша супруга вполне разделяет ваши чувства. Что она также расценивает проживание отца в собственном доме как обременительную ношу, которая с каждым днем становится все тяжелее.
— Но этого не может быть! — воскликнул в смятении Тридуэлл. — После замужества Сильвии именно моя жена поставила вопрос о его переезде к нам в дом, у нас тогда освободилась комната. При этом она не раз подчеркивала, как много сделал для нас ее отец на первых порах нашей совместной жизни, как легко найти с ним общий язык и сколь малых усилий все это нам будет стоить. Именно она и подала мне эту идею, и у меня нет никаких оснований сомневаться в искренности ее слов!
— Ну разумеется, — закивал Бунс, — ваша супруга действительно говорила вполне искренне. Она испытывала все те традиционные чувства, которые возникают в душе любого человека, когда речь заходит о его отце, в полном одиночестве проживающем невесть где; выдвигала вполне понятные аргументы в его пользу и действительно ни на мгновение не сомневалась в искренности своих слов. Ловушка, в которую она, сама того не подозревая, заманила и вас, и себя, оказалась той самой западней, что неизбежно поджидают всякого, неосмотрительно ступившего на опасный путь излишне сентиментального мышления. Признаюсь, мне и самому иногда вдруг хочется поверить в то, что Ева съела яблоко лишь для того, чтобы доставить удовольствие змею, — проговорил Бунс и, похоже, именно от этой мысли сокрушенно покачал головой.
— Бедная Кэрол, — простонал Тридуэлл. — Если бы я только знал, что она несчастна так же, как и я…
— Да? — ввинтил Бунс. — И что бы вы тогда сделали?
Тридуэлл нахмурился. — Я не знаю, однако предполагаю, что если бы мы вместе с ней задумались над этим, то наверняка нашли бы какой-то выход из создавшегося положения.
— Какой же? — быстро отреагировал Бунс. — Выставили бы старика за дверь?
— О, ну что вы, у меня и в мыслях не было ничего подобного!
— Что же тогда? — настаивал Бунс. — Отправили бы его в приют? Кстати, как раз для таких целей существует несколько весьма роскошных приютов. Вам бы следовало заранее подумать о возможности помещения тестя в один из них, тем более что это отнюдь не благотворительные заведения. Что же касается устройства старика в один из так называемых общественных приютов, то, как мне представляется, он вряд ли бы благосклонно отнесся к подобной идее.
— А кому вообще это может понравиться? — признал Тридуэлл. — Что же до частных приютов, то я однажды уже интересовался финансовой стороной этого вопроса: нет, с учетом существующих там расценок об этом не может идти и речи. На это уйдет целое состояние.
— А может, вашего тестя — устроила бы своя собственная квартира? — вскользь предложил Бунс. — Маленькое и недорогое жилье, где за ним кто-нибудь смог бы ухаживать.
— Ну да, конечно, от чего ушел, съехав со своей квартиры и поселившись у нас, к тому в конце концов и пришел, так получается? Относительно же того, что там за ним кто-то смог бы ухаживать, то вы, похоже, даже не представляете себе, во сколько это может встать. К тому же попробуйте подыскать человека, который бы устроил моего тестя.
— Вот именно! — воскликнул Бунс и даже стукнул кулаком по письменному столу. — О том я с вами и толкую, мистер Тридуэлл.
Тридуэлл поднял на него рассерженный взгляд. — Что вы имеете в виду под этим самым «вот именно»? Насколько я понял, вы пришли, чтобы как-то помочь мне решить эту проблему, хотя я пока не услышал с вашей стороны даже намека на какое-то дельное предложение. Послушаешь вас, так может сложиться впечатление, будто мы уже достигли с вами какого-то небывалого прогресса.
— Так оно и есть, мистер Тридуэлл, так оно и есть. Возможно, вы и сами того не подозреваете, но на самом деле мы уже сделали второй шаг в направлении решения вашей проблемы. Первый заключался в том, что вы признали факт ее существования; второй же сводится к тому, что что бы вы ни решили, какие бы меры ни предприняли, ни одна из них не является ни логичным, ни практическим шагом в направлении желанной цели. Таким образом, вы оказываетесь не просто свидетелем, но и непосредственным участником совершенно уникальной операции, именуемой «методом Блессингтона», которая, как вы вскоре убедитесь, является тем единственным средством, которое позволит вам самому урегулировать стоящую перед вами проблему.
— Метод Блессингтона?
— О, прошу меня извинить, — проговорил Бунс. — Я настолько увлекся, что невольно употребил термин, который пока не нашел должного признания в научных кругах. Поясняю, что «метод Блессингтона» — лишь словесное обозначение той процедуры, посредством которой мои коллеги по Геронтологическому обществу намерены решить вашу проблему. Свое название он получил в честь мистера Джей. Джи. Блессингтона, основателя общества и одного из наиболее выдающихся людей нашего времени. Пока его имя не приобрело широкомасштабную известность, но, поверьте мне, рано или поздно это обязательно произойдет. Помяните мои слова, мистер Тридуэлл, настанет такой день, когда его слава затмит славу Мальтуса.
— Странно, я действительно никогда о нем не слышал, — задумчиво пробормотал Тридуэлл, — хотя достаточно внимательно слежу за прессой. Да, и еще одно, — добавил он, пристально всматриваясь в лицо Бунса, — вы до сих пор так и не удосужились объяснить мне, как получилось, что я вдруг стал одним из ваших потенциальных клиентов, и каким образом вам удалось собрать обо мне всю эту информацию?
Бунс залился радостным смехом. — Если послушать вас, то все получается очень таинственно, да? На самом же деле в этом нет абсолютно никакой тайны. Видите ли, мистер Тридуэлл, Геронтологическое общество располагает сотнями исследователей, которые изъездили эту великую страну от одного побережья до другого, хотя широкая общественность до сих пор об этом даже не подозревает. Условия работы нашего общества запрещают этим людям обнародовать тот факт, что они являются профессиональными исследователями — в таком случае его деятельность окажется попросту неэффективной.
Как правило, начало их исследований не связано с каким-то конкретным клиентом, их интересы простираются гораздо шире, речь идет о каждом престарелом человеке, желающем рассказать им о себе. Вы просто поразитесь, узнав, сколь словоохотливыми оказываются эти люди, когда речь заходит о них самих. Но это продолжается лишь до тех пор, покуда они чувствуют, что разговаривают с посторонним и незнакомым им человеком.
Встречи с ними происходят совершенно случайно — на скамейке в парке, в пивной, в библиотеке, то есть в любом месте, располагающем к приятному проведению времени и откровению. Исследователь устанавливает с таким человеком дружеские отношения, старается разговорить его, в частности пытается как можно подробнее узнать о более молодых людях, от которых он зависит.
— Вы хотите сказать, — перебил его Тридуэлл с явной заинтересованностью в голосе, — которые его содержат?
— Нет-нет, — сразу возразил Бунс. — Вы совершаете распространенную ошибку, уравнивая эти два понятия — зависеть и финансировать. Во многих случаях действительно имеет место финансовая зависимость, однако здесь речь идет лишь о части, причем о незначительной части исследуемых. Более важным компонентом в данной ситуации является эмоциональная зависимость. Даже в тех случаях, когда возрастная дистанция между стариком и более молодыми людьми может оказаться весьма значительной, эмоциональная зависимость все равно продолжает существовать. Это подобно течению, незримо связывающему их друг с другом. Осознавая один лишь факт физического существования старика, более молодой человек начинает испытывать чувство вины и даже гнева. И именно почувствовав на собственном опыте всю горечь подобной дилеммы, мистер Блессингтон и приступил однажды к осуществлению своей гениальной идеи.
— Иными словами, — проговорил Тридуэлл, — вы хотите сказать, что даже если бы старик и не жил с нами, нам с Кэрол от этого все равно лучше бы не стало?
— Похоже, мистер Тридуэлл, вы все еще сомневаетесь в этом. Ну хорошо, скажите, в настоящее время что именно мешает вам, если воспользоваться вашим же собственным выражением, почувствовать себя лучше?
Тридуэлл ненадолго задумался. — Ну, пожалуй, то, что мы постоянно ощущаем рядом с собой присутствие третьего человека. В конце концов, это начинает действовать на нервы.
— Но ваша собственная дочь на протяжении двадцати лет также постоянно находилась рядом с вами, — заметил Бунс. — И все же готов поспорить, что на нее вы реагировали совершенно иначе.
— Ну это же абсолютно другое дело, — возразил Тридуэлл. — С ребенком можно играть, наблюдать затем, как он постепенно растет, в конце концов с ним бывает просто весело…
— Стоп, стоп, давайте сделаем паузу, — перебил его Бунс. — Вы почти попали в цель. Все те годы, что дочь жила рядом с вами, вы получали удовольствие, наблюдая за тем, как она растет на ваших глазах, расцветает подобно волшебному растению, становясь взрослой девушкой. Что же до старика, то он способен лишь дряхлеть и чахнуть, и, наблюдая это, вы замечаете, словно некая тень начинает зависать и над вашей собственной жизнью. Не в этом ли все дело?
— Пожалуй, что так…
— Но в таком случае, как вы считаете, изменится ли хоть что-то, если он попросту перестанет жить с вами под одной крышей? Это хоть как-то ослабит осознание вами того факта, что он все так же дряхлеет, чахнет и продолжает бросать в вашу сторону, пусть даже издалека, тоскливые взгляды?
— Разумеется, нет. Бывает, что Кэрол ночами не спит, думая о нем, а из-за этого и у меня он тоже постоянно не выходит из головы. Но ведь это же вполне естественно, согласитесь.
— Соглашусь, но одновременно с удовлетворением констатирую, что вы совершили третий шаг, предусмотренный «методом Блессингтона». Таким образом, вы признаете, что проблему создает не одно лишь присутствие рядом с вами престарелого субъекта, а сам факт его существования.
Тридуэлл в задумчивости прикусил губу. — Знаете, мне не особенно нравится, как вы об этом говорите.