— Время исчезло, а следом за ним — и само мироздание? Страдание и все прочее — чистая сансара,[18] короче говоря.

Оказывается, очень трудно сохранять серьезность, общаясь с человеком, у которого напрочь отсутствует самоирония.

— Да, само собой. Я представления не имел о людских страданиях, пока вновь не нашлись время и место для того, чтобы об этом подумать.

— Ну и что теперь? — Мне уже хотелось поскорее покончить с этим эпизодом и перейти к следующей части, где я наконец выясню, что во всем этом есть ценного для меня-меня-меня!

— Не знаю. Все, что я знаю, — это то, что я хочу жить по-другому.

— По-другому — это как?

— По-другому — это лучше, чем прежде. До того.

— До того?

— Да, до того!

— И как мы это устроим, интересно было бы узнать?

Ответы Дэвида не отличались разнообразием:

— Не знаю.

Со своей стороны я ничем не могла ему помочь, но чувствовала, что все это не предвещает ничего хорошего.



Стивен прислал мне очередное сообщение на мобильник. Я в очередной раз не ответила.



На следующий день, вернувшись с работы домой, я услышала за дверью тревожный шум. Я уже звенела ключами в замке, извещая всех о своем появлении, однако странные звуки, тем не менее, не смолкли. Впрочем, странного ничего не было, скорее — непривычное: Том кричал, а Молли плакала.

— Что происходит?

Дэвид с детьми сидел за кухонным столом, венчая его своим присутствием. Молли сидела слева от него, Том — справа. Стол был непривычно пуст — только спустя некоторое время я сообразила, что на нем отсутствует давно поселившийся там хлам: почтовые конверты, старые газеты, пластмассовые куколки из пакетов с детскими хлопьями. Очевидно, порядок был наведен с целью создания атмосферы, соответствующей какому-то важному разговору.

— Он забрал у меня компьютер, — заявил Том.

Том редко плакал, его вообще было непросто довести до слез, но сейчас глаза у него блестели не то от праведного гнева, не то от обиды — трудно сказать, чего там было больше.

— Теперь мы должны пользоваться одним компьютером на двоих, — подключилась Молли, чья способность пускать слезы никогда не подвергалась сомнению. — Почему я должна с ним делиться? — Взгляд у нее был такой, словно она только что получила известие о гибели всех своих близких в автокатастрофе.

— Два компьютера нам не нужны, — объявил Дэвид. — Два — это лишнее. Два — это… не то чтобы совсем скверно, избыточно, но это проявление алчности. Тем более дети никогда не сидят за ними одновременно. Так что один компьютер все равно всегда простаивает.

— И поэтому ты решил забрать у них этот «простаивающий» компьютер. Даже не посоветовавшись. Ни с ними, ни со мной.

— Мне показалось, что подобное совещание будет пустой тратой времени.

— То есть ты заранее знал, что дети тебя не поддержат?

— Они еще не понимают, что это делается для их же блага.

Между прочим, Дэвид сам был инициатором этой идеи — подарить детям на Рождество по компьютеру. А я как раз считала, что им будет достаточно и одного на двоих. Причем вовсе не потому, что была одержима скопидомством, а потому, что знала: они будут торчать за ними целый день. И потом, мне не нравилась сама идея с двумя огромными коробками под елкой — чисто эстетически. Отнюдь не чувствуя себя образцовой матерью, я с отвращением наблюдала, как ошалевшие от восторга дети набросились на эти коробки, забросав пенопластом и мятой бумагой все свободное пространство в доме. Тогда Дэвид, заметив выражение моего лица, шепнул мне на ухо, что я типичный постный либерал, лишенный радостей жизни и отвергающий саму мысль о том, что дети — это наше все, а сами мы, стало быть, ничто. И вот не прошло и полгода, как он сам же над детьми и надругался, обидел их в самых лучших чувствах, отняв то, что они по праву считали своим. А я при этом по-прежнему, оказывается, выступаю на стороне темных сил.

— Куда ты дел компьютер?

— Отвез в женский приют в Кентиш-Таун. Я прочитал о нем в газете. Там у детей вообще нет никаких игрушек.

Сказать мне было нечего. Запуганные несчастные дети запуганных несчастных матерей — у них нет ничего, а у нас есть все. Мы отдаем им самую малость, делимся крошкой своего благосостояния, не так ли, Дэвид? Ведь у нас остается еще так много. Чего же, спрашивается, злиться?

— А почему мы с ними должны делиться? Почему не правительство? — спросил Том.

— Правительство не может платить за все и за всех, — сказал Дэвид. — За что-то приходится платить нам самим.

— Так мы и заплатили, — возразил Том. — Мы же сами заплатили за эти компьютеры, которые вы для нас купили.

— Я имею в виду, — продолжил поучение Дэвид, — что если мы не будем заботиться о тех, кто беднее нас, то не вправе ожидать, что правительство станет заботиться о нас, да и обо всех прочих. Мы должны первые проявить инициативу и сделать то, что считаем правильным.

— А вот я не думаю, что мы поступаем правильно, — заметил Том.

— Отчего же?

— Оттого, что это мой компьютер.

Дэвид одарил его блаженной улыбкой.

— Ну, допустим, они бедные — а мы-то тут при чем? Просто им не повезло, — вступила в разговор Молли, обиженная ничуть не меньше Тома.

Я не смогла удержаться от хохота. «Просто вам не повезло» — фраза, недавно сказанная Дэвидом по поводу вопроса детей, отчего у них до сих пор нет ни «Dreamcast»,[19] ни майки «Арсенала», ни еще чего-то такого, что давно есть в школе у каждого.

— Этим детишкам вообще не повезло в жизни, — объяснил Дэвид со спокойствием новорожденного ангела. — Их папы били мам, и тем пришлось сбежать из дому и прятаться. Поэтому все игрушки они оставили дома… А вот вам повезло. Неужели вы не хотите помочь им?

— Немного можно, — прокряхтел Том. — Но не отдавать же им компьютер.

— А давайте сходим посмотрим на них, — предложил Дэвид. — Вы сами сможете сказать им это. Скажете, что вы готовы помочь им — но только немного, а потом попросите отдать компьютер.

— Дэвид, это уже переходит всякие границы.

— А в чем дело?

— Перестань шантажировать наших детей.

Я постепенно начала приходить в себя. Сначала я опешила, пораженная моральной силой аргументов Дэвида, но теперь поняла, что он просто спятил и дело кончится тем, что он всех нас опозорит. Да и я тоже хороша — как я могла забыть, что именно это и происходит со всеми фанатиками? Они легко и беззаботно переступают все границы и условности и становятся изуверами, готовыми совершить все мыслимое и немыслимое во имя торжества своей навязчивой идеи. Их поступки лишены логики. В конечном счете их ничто, кроме самих себя, не интересует. Все они — дикие эгоисты.

Дэвид барабанил пальцами по столу. Лицо его отражало лихорадочную работу мысли.

— Простите, — наконец выдавил он. — Я был неправ. Это в самом деле чересчур. Я переступил все границы. Пожалуйста, простите меня.

Вот дрянь какая.



В этот раз за ужином уже не было вчерашней миролюбивой обстановки. При этом Дэвиду все же удалось переманить Молли на свою сторону — возможно, потому, что у нее появился лишний повод поддеть брата, или потому, что Молли всегда видела в отце чудаковатого малого, или, в конце концов, потому, что Дэвид остановил свой выбор на компьютере Тома. Правда, теперь ее компьютер стоял на нейтральной территории в гостиной. Зато Том упрямо стоял на прагматичной позиции западного материалиста.

— Ты просто эгоист, Том. Правда, папочка?

Дэвид благоразумно уклонился от ответа.

— У некоторых детей вообще ничего нет, — продолжила Молли. — А у тебя куча всякого барахла.

— Вот именно — барахла. И потом, мне давно уже ничего не покупали.

— Ты хочешь сказать, что вся твоя комната завалена «барахлом»? — ненавязчиво полюбопытствовал Дэвид.

— И ты еще забрал половину моего компьютера, — вставила Молли, напомнив брату об истинном положении вещей.

— Знаете что? Подавитесь вы своим компьютером! — Том нехотя ковырялся вилкой в тарелке. Понятное дело — сейчас ему не до еды. Он насыщается из гигантских сосудов лицемерия, которые окружают его в этом доме. Не думаю, что кто-то другой на его месте не потерял бы сейчас аппетит.

— Доедай, — сказал Дэвид.

Он открыл рот, чтобы объяснить Тому, как он должен быть счастлив и как ему повезло в жизни, что он сидит за столом над тарелкой остывших спагетти с сыром, когда вместо этого мог оказаться на месте несчастных детей, у которых нет ни толковых отцов, ни компьютеров. Но тут Дэвид поймал мой красноречивый взгляд и поменял решение.

— Ты в самом деле больше ничего не хочешь? — спросила я Тома.

— Хочу сесть за компьютер, прежде чем она его оседлает. — Он зыркнул на Молли.

— Ну так давай.

Том пулей выбежал из кухни.

— Не надо было разрешать ему, мамуля. Теперь он всегда будет так делать — не доедать ужин, чтобы посидеть лишнее время за компьютером.

— Молли, помолчи.

— Она права.

— Да замолчите вы оба.



Мне было необходимо все обдумать. Я нуждалась в помощи, руководстве, нуждалась, чтобы кто-то направил меня на путь истинный. Ведь я хороший человек — не уставала я напоминать себе, — я доктор, и вот я, по сути альтруист-профессионал, борюсь против бескорыстия, поддерживая приоритет имущих над неимущими. Но ведь я не хотела этого — меня вынудили, не правда ли? И добиваюсь я совершенно другого — хотя, в общем-то, нельзя сказать, чтобы я чего-то добилась, кроме извинения Дэвида за свой необдуманный поступок. Ведь я ни за что не борюсь на самом-то деле. Я же не встала перед своей невыносимо самодовольной «половиной» и невыносимо самодовольной восьмилетней дочерью и не сказала: «А теперь послушайте-ка меня. Мы работали как проклятые, чтобы купить этот компьютер, и если какие-то женщины настолько глупы, чтобы сожительствовать с извергами, которые их истязают, то едва ли в этом есть наша вина, не так ли?» Вот это была бы уже борьба. А так все, чем я занимаюсь, — это бесполезные размышления над тарелкой остывших спагетти. Будь у меня собственное убеждение, я бы защищалась, опираясь на какой-нибудь кусок домотканой мудрости, типа: добрый самаритянин лишь потому мог быть добрым самаритянином, что отдавал свои старые компьютеры в благотворительный магазин только сломанными. Что-нибудь вроде этого — не все ли равно?

Так во что я верю? А во что мне оставалось верить? Выбор небогаты!!. Я верю, что не должно быть бездомных, и готова схлестнуться с кем угодно, кто станет утверждать обратное. То же самое насчет избитых женщин. То же самое — ну, не знаю — насчет расизма, нищеты и сексизма. Я верю, что государственная служба здравоохранения получает скудные фонды и что День Красного Носа[20] — неплохая традиция, хотя и несколько дурацкая. Неприятно, когда тебе тычут в лицо этим красным носом в супермаркете «Уэйтроуз». И наконец, я более или менее твердо убеждена, что рождественские подарки Тома принадлежат исключительно ему одному и никто не вправе забирать их у него. С этой программой я готова хоть на выборы. Вот так. Голосуйте за вашего кандидата.

Через три дня дети вроде как забыли, что им нужно два компьютера, — Молли просто утратила свой и без того невеликий интерес к нему, а Том увлекся покемонами. Вскоре мы получили письмо из женского приюта, в котором сообщалось, что мы произвели громадные перемены в жизни нескольких несчастных юных созданий. И все же, хоть режьте меня, я считаю, что Министерству здравоохранения отпускают недостаточно фондов. И вам меня не переубедить.



Следом за газетной рубрикой Дэвид забросил свой роман. «Долой эгоизм» — стало его девизом во всем, что он делал или планировал. Теперь весь день, насколько мне было известно, он просиживал в своем кабинете за чтением. При этом он еще готовил обед, играл с детьми, помогал им делать уроки, порывался предаться умилительным ностальгическим воспоминаниям о нашей жизни… Короче, издевался как хотел. То есть был образцовой моделью мужа и отца. Я описала метаморфозу Дэвида Ребекке, и образ идеального семьянина прочно застрял в ее голове. Образ этот был чем-то сродни статуэтке, выполненной из синтетических материалов, в чьих пластиковых чертах застыло вечное сочувствие и предупредительность… Дэвид стал чем-то вроде Кена-пастора из набора Барби, выпущенного по благословению протестантской церкви, разве что Кен был несколько одутловат.

Не верю, будто Дэвид сделался слишком ревностным христианином, хотя, если подумать, черт его знает, во что он вообще превратился. В тот самый день, когда нам пришло письмо из приюта, Том спросил нас с Дэвидом со скорбной миной, не собираемся ли мы теперь регулярно ходить в церковь.

— Церковь? — переспросил Дэвид и сделал это мягко, без вспышки раздражения или презрения, как обязательно случилось бы, если это слово в любом контексте прозвучало еще несколько недель назад. — Конечно же нет. Зачем? Ты хочешь в церковь?

— Нет.

— А почему спрашиваешь?

— Да просто, — ответил Том. — Думаю, нам туда самое время.

— Но почему именно теперь?

— Потому что мы раздаем наши вещи. Разве не этим занимаются в церкви?

— Насколько мне известно — не этим.

Тема была закрыта: страхи Тома улеглись. Хотя позже, оставшись с Дэвидом наедине, я решила продолжить расспросы:

— Забавно, не правда ли? Том считает, что мы теперь должны ходить на церковные службы.

— Не пойму, с чего он это взял. Неужели оттого, что он отдал свой компьютер?

— Не все так просто.

— А что еще в таком случае? Какие могут быть осложнения?

— И Тому и Молли прекрасно известно, что ты раздаешь деньги. И потом… Ты спрашивал, не заметила ли я перемен в домашней атмосфере. Так вот, думаю, дети ее давно заметили. И они это прочно связывают с церковью.

— Но почему? Почему именно с церковью?

— Не знаю. Но догадываюсь. Ты источаешь дух новообращенного. Такого ретивого и ревностного зануды.

— Да нет, ничего подобного.

— Ты, случайно, не обратился в усердного христианина?

— Нет.

— Может, принял какую-то другую религию? Кто ты теперь: правоверный, просветленный или какой-то иной ортодокс?

— Кто я?

— Да, именно — кто ты? Хотелось бы узнать. Может, ты уже буддист или… — Я попыталась вспомнить хоть одну из мировых религий, в каноны которой вписывалось бы поведение Дэвида, но усилия мои были тщетны. На мусульманство не похоже, индуизм — вряд ли… может быть, ответвление кришнаитства или какой-нибудь культ самоотречения, с толстым гуру, разъезжающим на «альфа-ромео»?

— Да никто. В религиозном то есть смысле. Я просто наблюдаю, созерцаю, чувствую. Я наконец увидел здравый смысл.

— И что это значит?

— Мы живем неправильно, а я хочу это исправить.

— Я вот не считаю, что веду неправильную жизнь.

— Несогласен.

— В самом деле?

— Полагаю, ты живешь правильно в будние дни. Но остальное время…

— Что — остальное время?

— Ну, например, твоя постельная жизнь.

— Ах, моя постельная жизнь…

На миг я забыла, что за последние два десятка лет придерживалась моногамных отношений в браке, лишь недавно запятнанных коротким и достаточно злополучным романом (что, кстати, случилось со Стивом? Похоже, пара безответных телефонных звонков заметно остудила его пыл). Фраза Дэвида дала мне возможность взглянуть на себя со стороны как на сексуально одержимую особу, из тех, кому периодически приходиться лечиться от сексуальной зависимости — распространенная среди голливудских звезд болезнь, у них трусы сползают сами собой, несмотря на лучшие побуждения. Дэвид явно хватил через край. Это была совершенно эпатирующая картина. На самом деле я была обыкновенной замужней женщиной, которая переспала с кем-то на стороне пару недель назад. Язык Дэвида мог быть сколь угодно высокопарным, но я должна была ему ответить.

— Ты не хотел говорить об этом.

— О чем тут говорить — разве ты не согласна?

Я подумала, так ли оно на самом деле, и решила, что в самом деле так. Это правда. Я могла сколько угодно уточнять и комментировать то, что произошло, но, в конце концов, сделанного не воротишь — и ему обо всем уже было известно. Банальная история.

— Что еще? Что еще я натворила непоправимого?

— Речь не о том, что ты натворила. Речь о том, что все мы в нашей жизни поступаем неправильно.

— И как именно?

— Не заботимся друг о друге.

— Не заботимся? Что значит «не заботимся»?

— Это значит, что мы невнимательны друг к другу. Следим лишь за собой и не обращаем внимания на слабых и бедных. Мы презираем наших политических деятелей за их бездействие и считаем, что этого вполне достаточно, чтобы всем было видно, что мы не равнодушные люди. А сами между тем живем в домах с центральным отоплением, которые слишком велики для нас…

— Эй, попридержи, куда погнал…

Нашей мечтой — еще до того как диджей ГудНьюс вошел в нашу жизнь — было переехать в какой-нибудь приличный домишко в пригороде, где бы было просторнее и мы бы поминутно не сталкивались с детьми. Теперь же наша мечта уже расценивается как холлоуэйский эквивалент Грейслэнда.[21] Но мне не удалось высказать эти соображения, потому что Дэвид прочно захватил инициативу.

— У нас есть комната для гостей и кабинет, а многие спят на тротуаре. Мы сбрасываем остатки еды в кухонный компостер, в то время как люди на улице выклянчивают себе мелочь на стаканчик чая и пакетик чипсов. У нас два телевизора, три компьютера… ну, допустим, было три, пока я не пожертвовал один, что было расценено как преступление! Только подумать — сократить число компьютеров на целую треть! Мы не думаем о том, что тратим по десять фунтов на карри из ресторана.

Я думала, что Дэвид сейчас дойдет до слов: «По сорок фунтов на человека в приличном ресторане», что у нас иногда случалось и, конечно, возбуждало беспокойство по поводу семейного бюджета. Но десять фунтов на ресторанный обед в упаковке… Да, виновна, признаю: я частенько без долгих раздумий отдавала десять фунтов за пакет с ресторанным обедом, однако мне и в голову не приходило, что кто-то может упрекнуть меня за это в преступном легкомыслии или мотовстве. Следует поблагодарить Дэвида за такую расчетливость.

— Мы тратим по тринадцать фунтов на компакт-диски, которые у нас уже есть в другом формате…

Это он про свои диски, которые сам себе и покупал.

— …покупаем нашим детям фильмы, которые они уже смотрели в кино и к которым больше никогда не возвратятся…

Последовал долгий перечень подобного рода преступлений, каждое из которых было смехотворно и в другом доме выглядело бы невинной бытовой причудой, но с подачи Дэвида теперь эти траты выглядели эгоистичными и отвратительными поступками, достойными высшей меры презрения. На некоторое время голова у меня пошла кругом.

— Я — худший кошмар либерала, — заявил Дэвид в конце этого утомительного перечня. На лице его застыла неописуемая усмешка: в ней можно было прочитать злорадство самоистязания и еще какие-то параноидальные чувства.

— И к чему ты это все затеял?

— Думаю, нам это скоро станет понятно. Еще не время, но мы как раз к этому движемся.



В воскресенье мы пригласили на обед моих родителей. Они у нас редкие гости — обычно мы сами наносим им визит, — но, уж если мы все-таки их приглашаем, я устраиваю пиршество. Примерно то же происходило в моем детстве: дети причесывались, надевали праздничные наряды (в смысле — лучшее, что у них было), помогали прибраться в комнатах, а потом были вынуждены часами сидеть за столом и слушать утомительные разговоры взрослых. Само собой, готовилось традиционное жаркое, которого мы с братом терпеть не могли (возможно, потому, что оно оказывалось неизменно отвратительным: жирная баранина, пересушенные кабачки, слипшаяся жареная картошка — словом, обычное меню образца 60-х), но которое, как ни странно, нравилось Тому с Молли. В отличие от моих родителей, мы с Дэвидом умели готовить. И, в отличие от родителей, редко использовали эти таланты для наших детей.

Наконец споры о том, что надевать к столу, стихли, уборка завершена, родители встречены. Мы пили сухой херес под орешки-ассорти в гостиной. Дэвид вышел на кухню, чтобы порезать мясо и приготовить соус. Не прошло и минуты — слишком непродолжительное время, чтобы справиться с такой задачей, — как он снова появился в дверях.

— Ростбиф и жареная картошка? Или мороженая лазанья?

— Ростбиф и жареная картошка! — радостно завизжали дети, и мои старики хихикнули вместе с ними.

— Я тоже так думаю, — заключил Дэвид и удалился на кухню.

— Папочка дразнит, не правда ли? — обратилась моя мама к Тому и Молли — это было бы справедливое замечание к тому, что она только что увидела и услышала, в любой домашней ситуации, кроме нашей. Дэвид не дразнил. Он терпеть не мог визиты моих родителей и ни разу не сделал усилия, чтобы выдавить из себя подобие радости от их появления и шутками разрядить обстановку. Кроме того, Дэвид вообще не шутил с тех пор, как его чувство юмора вместе с болями в спине бесследно исчезло в кончиках пальцев диджея ГудНьюса.

Я извинилась и вышла в кухню, где Дэвид перекладывает все, что мы наготовили за пару часов, в большую супницу «Le Creuset casserole».[22]

— Что ты делаешь? — как можно спокойнее спросила я.

— Я так не могу, — ответил Дэвид.

— Что ты не можешь?

— Не могу сидеть за столом, пока люди на улицах голодают. Люди, лишенные всего на свете. У нас есть одноразовые бумажные тарелки?

— Нет, Дэвид.

— Должны быть. Их же целая уйма осталась после рождественского пикника.

— Я говорю не про тарелки. Мы не можем так поступать.

— Я должен.

— Я… я бы поняла, если бы ты не мог это есть. То есть я бы все равно не поняла, но попыталась бы объяснить это впоследствии. — Мне хотелось отвести Дэвида от края пропасти, к которой он неотвратимо приближался. — В конце концов, ты мог бы отказаться от еды, объяснив, что у тебя такие убеждения.

Не было смысла терзаться накануне обеда. Все мучения ждали нас впереди. Только этого мне не хватало — замешательства моих бедных стариков, которые уж точно ни в чем не виноваты (оба, кстати, тори, консерваторы, но ни один не «вреден» — используя то значение слова, которое вкладывал в него Дэвид). Теперь им придется выслушать лекцию о том, сколь порочно общество, в котором они живут, — ну и, следовательно, порочны они сами. Но сейчас я молила Бога об одном: чтобы мы наконец расселись за столом и пообедали, как нормальные люди, за нормальными столовыми приборами, чтобы мои близкие смогли спокойно поесть — тогда мне уже будет исключительно все равно, что говорит Дэвид, и я буду готова встречать каждую его реплику с радостным воодушевлением и искренним интересом. Я смотрела, как Дэвид сминает жареную картошку в большой супнице — хрустящие золотые корочки, которых мы добились в результате кропотливого кухонного труда, ломались, и все на глазах превращалось в совершенно неаппетитное месиво.

— Я отнесу это на улицу, — сказал Дэвид. — Знаешь, когда я открыл холодильник и все это увидел, мне стало стыдно. Я больше так не могу. Эти бездомные…

— ДА ПЛЕВАТЬ МНЕ НА ТВОИХ БЕЗДОМНЫХ!

Плевать на бездомных? Что это со мной? До чего я докатилась? Разве могли подобные слова сорваться с языка человека, читающего «Гардиан» и голосующего за лейбористов?

— Кейти! Что происходит?

На кухню заглянули мои родители вместе с детьми — все они сгрудились в дверном проеме. Мой отец, все еще до кончиков ногтей директор школы, несмотря на десять лет, проведенных на пенсии, выделялся на фоне остальных багровым лицом.

— Дэвид сошел с ума. Он хочет отнести наш обед на улицу.

— На улицу? Зачем?

— Чтобы раздать бродягам. Алкоголикам. Наркоманам. Тунеядцам. Людям, которые в жизни дня не проработали, чтобы заслужить себе достойное существование.

Мое вульгарное воззвание, произнесенное с расчетом найти поддержку у отца — убежденного консерватора, — не возымею действия. Я, в принципе, ничего и не добивалась. Я только хотела нормально пообедать. Я ХОЧУ МОЕ ЖАРКОЕ. Я ХОЧУ ПООБЕДАТЬ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МОЕ ЖАРКОЕ БЫЛО ПОДАНО К МОЕМУ СТОЛУ.

— Тебе помочь, папочка? — залебезила Молли, тут же перебегая на сторону противника.

— Конечно, — откликнулся Дэвид.

— Пожалуйста, Дэвид, — сказала я. — Дай нам пообедать по-человечески.

— Именно к этому я и стремлюсь. «По-человечески» — понимаешь, что это значит?

— Почему нельзя устроить им обед в другой раз, отдельно?

— Я хочу, чтобы они поели горячего.

— Мы можем приготовить им обед после. Разморозим лазанью. Поставим ее в микроволновку и сегодня же угостим всех, кого захочешь. Выйдем всей семьей на улицу и будем раздавать желающим горячую лазанью.

Дэвид замялся. Мы подошли примерно к тому моменту, когда в фильме вооруженный, но напуганный преступник наставляет пистолет на безоружную женщину-полицейского, однако уже начиная сомневаться в здравом смысле своего поступка. Подобные сцены неизменно заканчиваются бросанием пистолета и бурным потоком покаянных слез. В нашей версии Дэвид, пожалуй, вытащит лазанью из холодильника и разразится тем же бурным потоком слез. Кто говорит о закате английского триллера? Что может быть волнительнее и душещипательнее?.. Хотя тут скорее мелодрама.

Дэвид размышлял.

— Ведь есть лазанью им будет удобнее?

— Еще бы.

— Ее и резать не придется.

— Само собой, не придется. Можешь раздавать ее черпаком.

— Да, в самом деле. Или даже, знаешь, там есть такая металлическая лопаточка.

— Все, что ты захочешь. Как тебе будет удобнее.

Дэвид посмотрел на баранину и смятую картошку долгим взглядом — похоже, он начал понимать, что натворил.

— Ну ладно, пусть будет так.

Мама, папа и я испустили одновременный вздох, соответствующий вздоху безоружной женщины-полицейского, и сели за стол в полном безмолвии.

6

Никому из нас вечером есть уже не хотелось — благо есть было уже, собственно, нечего. С утра я собиралась запечь на ужин в микроволновке замороженную лазанью, но от нее, как вы понимаете, ничего не осталось. Она была отвезена в Финсбери-парк и сервирована там на бумажных тарелках пьяницам, которые заняли все скамейки возле ворот на Севен-Систерз-роуд. Дэвид раздавал обед самолично, остальные дожидались в машине. Молли хотела увязаться с ним, но я ее не пустила — если честно, не потому, что боялась выпускать девочку в парк, полный алкоголиков. Просто я боялась, что, увидев ее в образе восьмилетней диккенсовской леди-благотворительницы, раздающей бездомным пропитание, уже не смогу выполнять свои материнские обязанности.

По возвращении домой я извинилась и удалилась с воскресными газетами к себе в комнату — в свою новую спальню. Но читать я уже не могла. В газетах не печатали историй, с которыми я худо-бедно могла себя сопоставить. Теперь все, что мне попадалось на глаза, немедленно проецировалось на Дэвида и прочие вещи, С Которыми Надо Что-то Делать. Овладев этим новым зрением, я обнаружила в газетах факты, способные стать источником потенциальных проблем для моей семьи, банковского счета и холодильника. Это было невыносимо. Статью о группе афганских беженцев, спрятавшихся от полиции в церкви Бетнал-Грин, я просто вырвала и выбросила подальше — она содержала такой материал, что, как я поняла, скоро мы сами начнем голодать.

Пока я разглядывала зияющую дыру в газетной полосе, на меня вдруг навалилась страшная усталость. Мы не можем так жить. Нет, конечно, это неправда, мы можем — можем, как оптимистично сказал кто-то, если захотим! Мы можем жить с меньшим комфортом и достатком, заметьте — пусть с минимальным, но все же комфортом и достатком. Мы не будем голодать, сколько бы лазаньи не отправлялось на улицу из холодильника. Хорошо, пусть будет так. Мы можем. Но я этого не хочу. Я не выбирала себе такую жизнь. Мне такая жизнь не по душе. Просто не по душе — и все. Нет, все же я сама сделала этот выбор — вероятно, в тот самый момент, когда дала согласие быть женой Дэвида, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, на всю жизнь, до скончания века. Теперь костлявая рука бедности протянулась к нам с улицы, и в ней — будущая судьба Дэвида. Теперь этим словам суждено сбыться, потому что он в самом деле болен и его настигнет неотвратимая бедность. Даже нищета, которая, полагаю, не заставит себя ждать.

О чем же я думала, когда выходила за него замуж? И что мы, собственно, выбираем, принимая такие ответственные решения? Если бы я попыталась снова пережить свои тогда еще не оформившиеся фантазии, я бы не сказала, что они витали над горизонтами благополучия и богатства. Тогда я скорее воображала нашу жизнь скромной идиллией: небогатая, но счастливая семья в маленькой очаровательной квартирке коротает время за телевизором и полупинтой пива, в окружении старой родительской мебели, которую надо постоянно ремонтировать. Иными словами, трудности, к которым я готовилась в ранние годы супружества, были, по сути, романтическими, навеянными штампованными представлениями о полуидеальном браке, которые лелеет девица на выданье. Такой семейная жизнь подается в комедийных сериалах для молодежи. Да что там, пожалуй, многие из этих сериалов гораздо серьезнее моих прежних фантазий. Потом эти грезы сменились иными представлениями, вызванными появлением на свет пары симпатичных здоровых детенышей. Здесь уже были грязные футболки, дочь-подросток, оседлавшая телефон, муж, которого надо оторвать от телевизора, чтобы он помыл посуду… Черт возьми, проблемам не было конца и края, так что я уже не испытывала иллюзий. Какие уж тут иллюзии при грязных футболках, которые надо ежедневно отстирывать! Но я была готова ко всему. Я, в конце концов, не вчера родилась. Ничего не поделаешь.

Но вот что никогда не приходит на ум юной леди в день свадьбы, так это то, что придет день, когда ты настолько возненавидишь своего избранника, что будешь смотреть на него и сожалеть, что когда-то обменялась с ним словом, не говоря уже о кольце и прочем. Стоит ли упоминать о том, что невозможно предвидеть те отчаяние и депрессию, ту безнадежную подавленность, которые чувствуешь, когда понимаешь, что жизнь прошла, она кончена — иссякла, и нет ее. И вот ты уже порываешься отшлепать хныкающих детей с полным сознанием того, что шлепать детей совсем не предполагалось в твоих матримониальных планах. То есть ты замечаешь за собой уже совершенно невероятные поступки. И уж, конечно, совсем не думаешь, отправляясь под венец, о каких-то грядущих романах на стороне, которые неизбежно возникнут со временем: это же бред какой-то — идти под венец и грезить об адюльтере. Как только ты входишь в ту стадию, где такое становится возможным, страх исчезает. Это происходит неизбежно, раньше или позже — вопрос времени. И тогда чувство кромешного несчастья становится привычным — оно постоянно гнездится под ложечкой, но ты о нем как бы не думаешь. Причина этого чувства не в том, что ты скорбишь о своем обманутом муже. Просто, просыпаясь утром, ты отказываешься узнать себя в совершенно чужом человеке. Если бы кто-нибудь подумал обо всем этом заранее, то никогда бы не женился и не вышел замуж. Еще бы: в действительности само желание жениться или выйти замуж исходит из того же места, откуда исходит внезапное побуждение выпить бутылку хлорного отбеливателя. Есть импульсы, которые нам следует не замечать, просто не обращать на них внимания. Именно не замечать, а не торжествовать по поводу их появления, что происходит повсеместно в каждом браке — люди празднуют это событие как какой-то грандиозный, уникальный, даже единственный в жизни праздник, совершенно не задумываясь о последствиях. Есть нечто, вложенное в нас, что срабатывает в определенный день, как часовой механизм в бомбе, — и если не обратить внимание на этот позыв, то мы остаемся в выигрыше. Но вместо этого мы дурачим себя, дразним себя надеждой, что партнерство длиною в жизнь возможно и естественно, и в результате оказываемся лицом к лицу с проблемой уборки и выноса мусора, а затем превращаемся в несчастных людей, принимаем «прозак», разводимся и умираем в одиночестве.

Возможно, я несколько преувеличиваю и сгущаю краски. Может, перспектива выпивания хлорного отбеливателя, сосание валидола и прочее, включая одинокую смерть в старости, — несоразмерное воздаяние за преступление, которое состоит в раздаче лазаньи голодающим пьяницам. В день нашей свадьбы приходский священник, поочередно разговаривая с невестой и женихом, предупреждал, что мы должны уважать мысли, идеи и чувства друг друга. В тот момент подобное требование казалось вполне безобидным, даже само собой разумеющимся, и мы легко с ним соглашались. Рисовалась при этом картина: Дэвид, например, высказывает свое тайное желание пойти в ресторан — и я тут же иду ему навстречу: «Хорошо, милый, как скажешь». Или у него появляется навязчивая идея насчет подарка к моему дню рождения. И так далее. Только теперь я понимаю, что подразумевались ВСЕ идеи, которые могут прийти в голову супругу и которые он не постесняется высказать жене, а не только те, что покажутся ей заслуживающими внимания — и, уж будем говорить откровенно, привлекательными для нее самой. Например, он может предложить, чтобы мы питались чем-то кошмарным, вроде бараньих мозгов, или учредит на дому неонацистскую партию. Ведь в голову может взбрести все что угодно.

Я как раз погрузилась в размышления о том, как было бы хорошо продемонстрировать все это нашему священнику двадцать лет спустя, как тут тренькнул входной звонок. Я не обратила на него внимания, но пару минут спустя Дэвид крикнул снизу, что ко мне пришел гость.

Это был Стивен. Я чуть не упала — это в самом деле был Стивен. Он стоял, как навязчивое видение из кошмара. Рядом был мой муж, вокруг бегали дети — это напоминало сцену из мистического фильма, где сон почти невозможно отличить от яви, потому что происходящие события обгоняют даже самое смелое воображение.

И что же я сделала? Стала представлять любовника мужу, но Дэвид тут же остановил меня.

— Я знаю, кто это, — спокойно сказал он. — Стив уже представился.

— Ах так. Понятно. — Неплохо было бы поинтересоваться, не объяснил ли Стивен заодно, кем он по отношению ко мне является, но по царящей атмосфере я догадалась, что вопросы излишни.

— Я бы хотел поговорить с вами, — заявил Стивен.

Я тревожно перевела взгляд на Дэвида.

— С вами обоими, — добавил Стивен.

Если этой репликой он хотел приободрить меня, то у него ничего не вышло. У меня не было никакого желания разговаривать — ни с ним в отдельности, ни тем более в компании с Дэвидом. Я хотела, чтобы Дэвид со Стивеном поскорее убрались в комнату, посовещались и сказали, что они там решили. Я хотела этого, независимо от результатов переговоров, потому что куда невыносимее мне было сидеть с ними вместе за кухонным столом. Дэвид тем временем гостеприимно подтолкнул Стивена, и мы таки расселись на кухне.

Дэвид поинтересовался, не хочет ли Стивен промочить горло, а я мысленно взмолилась, чтобы у него не возникло такого желания. Предо мной витала ужасная картина затянувшейся паузы — в ожидании закипающего чайника или Дэвида, роющегося на полках холодильника в поисках льда.

— Можно попросить стакан воды из-под крана?

— Пожалуйста.

Я тут же вскочила, схватила стакан из мойки и торопливо наполнила, не дожидаясь, пока стечет теплая вода. Ни льда, ни лимона и уж точно никакого гостеприимства. Быть может, это ускорит процесс объяснения?

— А ты, Кейти? Чашечку чаю? Или заварить кофе в турке?

— Нет! — едва не крикнула я.

— Может, поставить чайник, вдруг…

— Сиди, пожалуйста.

— Хорошо.

Дэвид сел, и мы выжидательно посмотрели друг на друга.

— Ну, кто начнет первым? — бодро поинтересовался Дэвид.

Я перевела взгляд на него, не будучи уверенной, что его поведение соответствует серьезности момента. (Может, я чересчур драматизировала ситуацию и несколько преувеличивала в ней собственное значение? Может, ничего серьезного здесь и нет? Может, в мире именно так и заведено и этим вызвана беззаботность Дэвида, вовсе не деланная и не наигранная, как мне в этот момент показалось? Если подумать, должна ли я принимать все происходящее близко к сердцу? То есть принимать так, как я обычно это делаю? А обычно я делаю все очень серьезно.)

— Пожалуй, начну я, — сказал Стивен. — Похоже, я спровоцировал встречу, мне и отвечать.

Мужчины обменялись улыбками, и я решила, что была неправа: я принимала вещи слишком серьезно, и это просто вошло у меня в привычку. Вероятно, Стивен постоянно подобным образом расхаживал по гостям — чтобы повидаться с мужьями тех женщин, с которыми ему довелось переспать. Да и Дэвид, похоже, считал происходящее вполне естественным.

— Хочу сразу прояснить ситуацию, — доброжелательным тоном заявил Стивен. — Прошу прощения, что явился без приглашения, но я отправил Кейти несколько «эсэмэсок», на которые не получил ответа. Вот я и подумал: почему бы сразу не взять быка за рога?

— Подходящее слово, — заметил Дэвид.

— Прошу прощения?

— Насчет рогов. Я так понимаю, имеется в виду рогоносец. Впрочем, извините. Глупая шутка.

Стивен вежливо рассмеялся.

— Ах, да, в самом деле. Тонко замечено.

— Благодарю вас.

Возможно, все дело во мне. Возможно, современная сексуальная жизнь Северного Лондона была здесь ни при чем и происходящее не имело отношения к ГудНьюсу и его влиянию на Дэвида; вероятно, все это могло случиться лишь потому, что я вела себя нерешительно. Да, я достаточно привлекательна для того, чтобы Стивен возжелал переспать со мной, но речь не о том — ведь дело дошло до невероятного поступка, вызванного, быть может, страстью, ревностью, собственническим инстинктом и страданиями покинутого любовника — уж и не знаю чем. Я ума не приложу, в чем здесь дело. Я Кейти Карр, а не Елена Троянская, не Пэгги Бойд[23] и не Элизабет Тэйлор. Мужчины за меня никогда не сражались.

— Позволю себе вмешаться, — ядовито встряла я. — Я бы хотела несколько ускорить развитие событий. Стивен, какого черта ты сюда приперся?

— Ах, да, — улыбнулся Стивен. — Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Ладно. Сейчас, соберусь с духом. Простите, Дэвид, если то, что я сейчас скажу, повергнет вас в шок — по всему видно, вы порядочный человек. Но увы… Именно на мне лежит печальная обязанность сообщить вам, что Кейти больше не хочет жить с вами. Она хочет жить со мной. Сожалею, но таковы факты. Об этом я и собирался поговорить… о том, как сложатся наши дальнейшие отношения. Поговорить, как мужчина с мужчиной.

Услышав все эти пресловутые «факты» в изложении Стивена — такими, какими они виделись ему, — мои представления о браке как о чаше с ядом, которую вдруг ни с того ни с сего приходит желание выпить, моментально куда-то подевались. Вернее, трансформировались — хлорным отбеливателем теперь сделался Стивен. Я начала паниковать.

— Это чушь какая-то, — заявила я во всеуслышание. — Стивен, ты знаешь, как выглядишь со стороны? Может, хватит строить из себя идиота?

— Я знал, что она это скажет, — вздохнул Стивен и всепрощающе улыбнулся мне. — Дэвид, может, нам лучше поговорить с глазу на глаз?

Тут я вышла из себя:

— Ну конечно, сейчас я удалюсь, а вы потом сообщите мне, к какому решению пришли.

Теперь уходить мне уже не хотелось. Я не смогла бы прожить несколько ужасных минут в ожидании, чем кончится их беседа. Примерно то же чувство я испытывала перед появлением на свет Тома: в какой-то момент, когда я дышала кислородом, я почувствовала, как покидаю собственное тело. Вероятно, это была попытка уйти от невыносимой боли. Но боль, тем не менее, как тогда, так и теперь, не отступала. От боли не скроешься в соседней комнате.

Мои нападки на Стивена лишь воодушевили его — незваный гость стал вести себя спокойней и уверенней.

— Дэвид, — сказал он, — понимаю, насколько это может ранить, но… Я знаю это из разговоров с Кейти, что, судя по всему, ваш брак близок к трагической развязке.

Прежде чем Стивен перешел к перечислению наших семейных проблем, которые, по его разумению, мешали нашей совместной жизни, Дэвид перебил его:

— Мы с Кейти уже обсуждали это. Сейчас как раз работаем над разрешением этого вопроса. Ищем выход из сложившегося тупика.

В этот момент я просто обожала Дэвида — я любовалась им, невзирая на все, что случилось в последние дни. Он хранил железное спокойствие, хотя имел полное право устроить грандиозный скандал. Впервые за долгое время мы снова стали единой семьей и выступали на одной стороне. Мы стали парой, супругами, а ощущение супружества, ощущение того, что ты не один, а в связке, необыкновенно окрыляет. В этот момент окрыленности я ощутила себя счастливой от того, что и поныне состою в браке. Мы выступали командой, вдвоем против одного, отражая атаку опасного пришельца, разрушителя семей, с которым мне случилось спутаться на стороне. Альтернативой была анархия на три угла — «каждый за себя», — но я слишком устала для такого стиля борьбы.

— Есть вещи, с которыми вам все равно не сладить, — сказал Стивен. Он старался не встречаться с нами взглядом, уставившись в стакан с водой.

— Например?

— Она вас не любит.

Дэвид посмотрел на меня, ожидая ответной реакции. Возмущенно мотнув головой, я закатила глаза — достаточно красноречивый жест и к тому же довольно универсальный: им можно выразить все что угодно. (Две секунды назад я его любила, двадцать минут назад — ненавидела и полдня колебалась между этими двумя чувствами.) Однако сколько бы я ни мотала головой, сколько бы ни закатывала глаза, сейчас это не действовало — оба в данный момент ждали от меня определенного ответа.

— Я никогда этого не говорила, — с глухой безнадежностью выдавила я.

— Ты и не должна была говорить, — тут же подхватил Стивен. Возможно, он и прав, но, что бы я ни говорила о Дэвиде, никто не имеет права выбалтывать этого. — И потом, вспомни, что было между нами…

— Я не понимаю, о чем речь.

— Но это же правда, Кейт, посмотри фактам в лицо. Ты говорила о разнице между наукой и искусством и что в постели ты предпочитаешь искусство.

Ах, ну да. Ну конечно же. Вот откуда ветер дует. Я и не подозревала, что мной уже озвучена теория о превосходстве искусства над наукой в постели, — но голыми руками нас не возьмешь.

— Я никогда не говорила, что предпочитаю искусство.

— Ты сказала, что тебе, человеку от науки, в постели интереснее искусство.

Теперь, когда он начал «намекать в лоб», я в самом деле припомнила что-то такое. Да, я озвучила подобную мысль, но лишь для того, чтобы поощрить Стивена. Это был обычный комплимент, а он теперь пытался оглушить им Дэвида. Самое смешное, что Дэвид терпеть не мог науку и постоянно доказывал приоритет искусства над научной сферой деятельности, неустанно напоминая, какие ученые идиоты. Сейчас, стало быть, он перешел в другой лагерь и сделался ученым — своим же заклятым врагом, — причем без своего ведома.

— Прости, — изрек Дэвид. — В таком случае мне очень жаль.

Ни у Стивена, ни у меня не хватило духу объяснить происходящее. В воздухе повисла пауза. Я терпеть не могла подобных пауз — тем более получалось, будто мы со Стивеном объединились против Дэвида, а Дэвид замкнулся в гордом одиночестве. Стивен сжег за собой мосты, но — преждевременно. Я вовсе не собиралась вступать в союз с этим олухом. И уж точно зареклась говорить с ним о сокровенных вещах.

— Стивен, мне просто хотелось сделать тебе комплимент, а ты его не понял. И на твои звонки я не отвечала — можно же было, наверное, понять. — Я посмотрела на Дэвида, втайне надеясь, что эта жестокая информация успокоит его и порадует, но он по-прежнему сидел с отсутствующим видом и молчал. Мне хотелось хоть немного привести его в чувство, но теперь, после столь недвусмысленного раскрытия моего преступления, лучше было не резать по живому.

— Раньше ты так не говорила, — канючил Стивен. В голосе его появилось нечто жалостное, молящее. Такого я от него никогда не слышала, и мне это не понравилось. — Ты совсем не это говорила, когда лежала на мне в Лидсе.

Дэвид вздрогнул, как ошпаренный, и отвернулся.

— Что ты меня морочишь? — воскликнула я с искренним пылом, который невесть откуда взялся в моем голосе. Впрочем, Стивен и в самом деле начал не на шутку выводить меня из себя. — Мы оба знаем, что я тогда сказала. Я сказала о науке и искусстве — и только. Вот о чем мы с тобой говорили. Теперь мы перетолковываем мои слова. Давай, продолжай в том же духе — перевирай меня сколько угодно.

— Очень жаль, но я…

Мы скрещиваем со Стивом яростные взгляды, но тут наконец Дэвид приходит в чувство, а заодно и мне на помощь.

— Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, — сказал он, — но, поверьте, со стороны вы не производите впечатление людей, которые могут ладить друг с другом и счастливо жить в мире и согласии, чего требуют семейные отношения. Вы здесь не можете договориться по одному-единственному вопросу, а между тем пора бы уже вступать в более доверительные отношения.

Я признательно улыбнулась Дэвиду, хотя «семейные отношения» ужалили меня в самое сердце.

— Я имею в виду… честно говоря, Стивен, мне кажется, Кейти не испытывает к вам особой симпатии. Я дал ей высказаться, дал возможность принять решение, но что-то не заметил с ее стороны стремления поскорее выбраться из этого дома. По-моему, во всяком союзе должно присутствовать единодушие. Иначе, знаете ли, как-то не так…

— Никакого единодушия, — поддержала я.

— Кейти… — Стивен потянулся к моей руке, но я ее тут же отдернула. Неужели ему мало? Неужели даже после всего сказанного он планирует продолжать обсуждение?

— Мне уже не шестнадцать, Стивен. У меня муж и двое детей. Думаешь, я вот так все брошу и выскочу за тебя?

— Да, конечно же, ты права, это безумный поступок. Но… я хочу быть с тобой. Я совершил ошибку. И мне придется жить с этим, так же как и Дэвиду. Ничего не поделаешь.

На этом Стивен окончательно исчез из моей жизни и перестал влиять на происходящие в ней события. Больше я его никогда не видела. (Нет, конечно, я думала о нем, вспоминала. У меня было не так много романов, чтобы забывать своих ухажеров. Интересно, обзавелся ли этот гад второй половиной или по-прежнему хранит память обо мне, как маленький, но безобразный шрам?)



— Спасибо, — сказала я Дэвиду, после того как за Стивеном захлопнулась дверь. — Большое спасибо.

— За что?

— Должно быть, для тебя это было ужасно.

— Ну… в самом деле, было немного. Я дико ревновал. Я готов был разорвать его на куски. А ты о чем думала?

— Не знаю.

Я в самом деле не знала. Стивен теперь казался мне чистой галлюцинацией, последствием тяжелой болезни, бредом.

— Ты был великолепен. Прости, что допустила такую нелепую ситуацию. Это же все из-за меня.

Дэвид покачал головой.

— Я сам себя загнал в угол. Ничего этого не случилось бы, постарайся я раньше сделать тебя счастливой. Так что это и моя вина.

В этот миг я почувствовала, что мы составляем одно целое. Я владею им, а он — мной. И вовсе не из-за тех давних обещаний, которые мы давали друг другу много лет назад, и не оттого, что он совершил только что. Ведь так и должно быть, не правда ли?

В эту ночь я легла в постель с чувством невыполненного перед ним долга. Я должна была что-то сделать для него.

— Хочу тебя попросить об одной услуге, — сказал Дэвид, прежде чем выключить свет. Я была приятно поражена — я находилась как раз в том настроении, чтобы оказывать услуги.

— Конечно же. Говори, что ты хочешь.

— Я тут беседовал вчера с ГудНьюсом, и… В общем, сейчас ему негде жить. Хозяин выселяет его. Я вот что подумал: может быть, он поживет у нас пару дней?

ГудНьюс — это вовсе не то, что требовалось мне в данный момент, пусть даже он будет просто предметом домашней обстановки, поэтому неожиданное предложение Дэвида потребовало особого размышления. Точнее, я попыталась отыскать лазейку: как уйти от решения этого вопроса. Ведь отказать категорично будет невежливо. По отношению к Дэвиду в первую очередь. Впрочем, после появления, пусть на несколько минут, в нашем доме моего любовника, что могло быть странного в том, что у нас, пусть даже несколько дней, погостит приятель Дэвида?