Закрыв за собой дверь, он прошел вслед за женщиной через ярко освещенную прихожую, затем под арку направо в так же ярко освещенную гостиную. Хотя, возможно, в этой части Новой Англии, в таких старых домах, как этот, подобные комнаты называются залом. К его удивлению, два из трех древних, туго набитых кресел в гостиной оказались заняты мужчиной и женщиной. Мужчина, в темном костюме, высокий и смуглый, был даже красив какой-то чужеземной красотой. Женщина, явно уроженка Новой Англии, была ровесницей той, что впустила его в дом, и на ней было такое же старомодное платье. Из мебели в зале было еще два маленьких столика, на которых стояли керосиновые лампы на красивых стеклянных ножках и с высокими стеклянными же колпаками.

Миссис Хоуд — если только это была миссис Хоуд — сказала, обращаясь к этим двоим:

— Этот мужчина пострадал при аварии и не помнит, кто он.

Оба уставились на него с таким пристальным интересом, что Хауэллу захотелось развернуться и убежать.

— Разве у вас нет водительского удостоверения? — поинтересовался мужчина, в его речи слышался иностранный акцент.

— Нет. И вообще ни одного документа с фамилией. Вероятно, кто-то обчистил мои карманы, пока я был без сознания.

— В таком случае, у вас действительно проблемы.

— Может быть, я могу воспользоваться вашим телефоном…

— И куда будете звонить?

— Наверное, девять-один-один.

— Здесь нет службы девять-один-один.

— Тогда, вероятно, врачу. Здесь поблизости есть врач?

— Никто не захочет ехать сюда в столь поздний час. — Смуглолицый мужчина указал длинным худым пальцем на медные часы на стене. — Уже за полночь.

Хауэлл был ошеломлен. За полночь? Сколько же он пролежал в машине без сознания?

— На сегодня можете забыть о докторах. — Мужчина поглядел на женщину, открывшую дверь, затем перевел взгляд черных глаз на вторую пожилую даму. — Леди, полагаю, этот человек больше всего нуждается в отдыхе. Вы согласны со мной? Не вижу причин, чтобы отказать ему в свободной комнате. А утром, если ему не станет лучше, мы вызовем доктора… э-э-э… Джонса. — Он выдержал паузу, пока женщины обменивались недоумевающими взглядами, и нетерпеливо добавил: — Ну, так как?

— Верно, — отозвалась женщина, открывшая дверь.

— Да, я того же мнения, — проговорила вторая.

Джером Хауэлл сидел, молча глядя на них, а в голове теснились обрывки воспоминаний, которые силились занять свои места. Эти пожилые женщины — сестры, решил он. Мужчина, вероятно, муж одной из них или же просто гостит здесь. Интересно, в доме есть еще кто-нибудь? И где эти самые Хоуды, чья фамилия написана на почтовом ящике?

Откуда у него такая странная уверенность, что Хоуды давным-давно умерли, дом с тех пор заброшен, старый и никому не нужный, а эти трое просто заняли его и живут здесь недавно?

Мужчина, похожий на иностранца, пристально глядел на него:

— Так что скажете, сэр? Вы согласны, что вам прежде всего требуется хороший отдых?

— При всем моем уважении, сэр, я предпочел бы сначала поговорить с доктором, — на всякий случай проговорил Хауэлл. — Здесь можно вызвать такси, чтобы доехать до врача?

— В таких маленьких городках не бывает такси.

— А что это за город?

— Эллентон.

Новая вспышка в памяти. Ему знакомо название Эллентон. Но какой это Эллентон? В Ныо-Хэмпшире? Скорее всего, да, но спросить об этом он побоялся. Кто бы ни были эти люди, они, наверное, принимают его за сумасшедшего.

— Что ж… если к врачу мне никак не попасть, то, вероятно, вы правы, настаивая на отдыхе…

— Вот и прекрасно.

Смуглый мужчина рывком поднялся с кресла и взял одну из ламп. Он был еще выше, чем казался сидя в кресле, отметил Хауэлл. И еще красивее. Будь его костюм чуть поновее, не такой поношенный, этот мужчина не остался бы незамеченным даже в Нью-Йорке.

— Прошу вас, идите за мной.

Джером Хауэлл двинулся вслед за хозяином вверх по широким, не застланным ковром ступеням, затем по голому полу куда-то в недра старинного дома. Остановившись перед последней дверью, мужчина достал кольцо с ключами. Вставил один из них в старомодный замок. Очень странно, подумал Хауэлл, и нехорошее предчувствие кольнуло его. Многие ли запирают спальни на ключ?

Войдя в комнату, хозяин поставил лампу на столик у кровати, и в ее свете Хауэлл увидел, что комната довольно просторна. В ней целых четыре окна. Кровать массивная, с балдахином. Довершали обстановку два антикварных комода и будуарный стул, обтянутый выцветшим ситцем в розочках.

— Постель готова, — произнес, высокий иностранец звучным голосом, едва заметно улыбнувшись. — Наверное, вы захотите сразу лечь? Судя по вашему виду, вы ужасно устали, сэр.

— Вы уверены, что я не стесню вас, мистер Хоуд?

— Что вы, нисколько. Позвольте предложить вам пижаму. — Промаршировав к комоду, хозяин опустился на одно колено, чтобы выдвинуть нижний ящик. — Вот. Кажется, это будет вам впору. — Он положил на кровать серую фланелевую пижаму, развернулся и взмахнул на прощание длинной рукой. — Доброй ночи, сэр. Спите спокойно.

Он вышел. Хауэлл услышал, как в замке повернулся ключ, и понял, что стал пленником. Пленником городка Эллентон, штат Нью-Хэмпшир. И вдруг вместе с потрясением, какое вызвало это пугающее открытие, все исчезнувшие воспоминания хлынули обратно.

Он вспомнил свое имя. Вспомнил, что он преподаватель философии, который решил посвятить каникулы своему хобби и расследовать некий психический феномен. Вспомнил, что получил письмо из городка Эллентона за подписью двадцати двух жителей, которые умоляли его приехать сюда и расследовать случаи вампиризма, в особенности проверить слух, будто самый известный в истории вампир, граф Дракула, решил навестить Эллентон и в данный момент обитает в городке.

Воспоминания приходили и приходили. Он вспомнил, что планировал приехать в Эллентон к трем часам, но задержался в Портсмуте из-за неполадок с машиной. Он вспомнил, что несколько часов назад, когда уже стемнело, взялся подвезти пожилую женщину — одну из этих пожилых женщин, которые сидят сейчас в почти лишенной мебели гостиной внизу. А затем какая-то старая колымага спихнула его с дороги в кювет, скорее всего намеренно, и, когда он очнулся, его пассажирки в машине не было. Она тоже должна была пострадать от удара, однако же непостижимым образом исчезла из салона.

А теперь еще этот дом. И этот высокий, худощавый красавец, который запросто может оказаться графом Дракулой, столь живо описанным Брэмом Стокером в знаменитом романе, и еще описанным в письме, которое прислали ему жители Эллентона, умоляя о помощи. И дверь заперта. Трясясь от страха, Хауэлл поспешил к двери и попытался ее открыть.

Дверь не подалась.

За спиной раздался какой-то скрежет, он в панике рванулся с места и подскочил к окну. Все это время внутренний голос твердил ему, что не надо доверять этому дому и его обитателям, не надо соглашаться на ночевку здесь. И вот теперь он понял, что нельзя было игнорировать требования внутреннего голоса!

В трех окнах спальни возникло по черному силуэту, закрывшему собой слабый лунный свет. Это птицы или летучие мыши? Ну разумеется, летучие мыши! И преогромные, с чудовищными крыльями, с уродливыми, ухмыляющимися от уха до уха мордами. Во всех трех пастях сверкало по паре острых, словно кинжалы, клыков.

Все три летучие мыши одновременно ударились о старые оконные рамы.

Несмотря на многие годы исследований, он ожидал, что сейчас посыплется дождем стекло, но этого не случилось. Крылатые дети ночи прошли сквозь рамы, не повредив их. Единственным звуком, сопровождавшим их полет, было хлопанье крыльев, похожее на хлопанье мокрого полотенца на ветру.

Испустив пронзительный вопль, Хауэлл кинулся к запертой двери. Она содрогнулась от удара, но не подалась. Отскочив назад, он упал на колени, а когда рванулся, чтобы посмотреть в лицо противнику, к нему вернулось последнее воспоминание.

Он в отчаянии протянул руку к шее, где должен был висеть на золотой цепочке золотой крест.

Но креста не было.

А через секунду его настигли клыки. Три пары сверкающих клыков глубоко впились ему в шею.



Когда Хауэлл проснулся, оказалось, что он лежит в постели, а высокий красивый иностранец сидит рядом, улыбаясь ему.

— Вам следует кое-что узнать, прежде чем вы двинетесь дальше, — спокойно проговорил он. — Вы вспомнили, как по дороге сюда вас столкнули с шоссе два молодых человека?

— Да, — услышал Хауэлл собственный ответ.

— Вы, разумеется, были не первой их жертвой. Они уже успели ограбить не одного чужака, проезжавшего по этой дороге, причем убив многих из них, как они едва не убили вас, А винили в этих возмутительных преступлениях нас, двух пожилых дам, которые сейчас сидят внизу, и меня, поскольку молодые люди обставляли дело так, словно проезжие пали жертвой вампира. У вас, кстати, если вы не заметили, на шее тоже следы, имитирующие укус. — Он помолчал, пожал плечами, затем наклонился ближе. — Самое печальное, что эти двое молодчиков в наше время не являются исключением, друг мой. Стоит только посмотреть вечерние новости или прочитать любую газету… Пятнадцатилетний подросток изнасиловал и убил собственную бабушку, а кому до этого есть дело? Девочка из Техаса, двенадцати лет от роду, забила насмерть младенца, едва научившегося ходить. Дети сожгли дом, потому что им не понравился его хозяин. И повсюду в этой печальной стране, в этом печальном мире безумие и дикость расцветают, а те, кто по долгу службы обязан сдерживать их, лишь пожимают плечами и отворачиваются.

Хауэлл лежал, молча глядя на собеседника.

— И вот эти две леди послали за мной, и я приехал, — продолжал человек с иностранным акцентом, — Не для того, чтобы остаться здесь надолго, как вы понимаете, а только помочь чем смогу. Потому что кто-то ведь должен положить конец всем этим ужасам. Вы согласны со мной, мистер Хауэлл?

К удивлению Хаузлла, его мозг снова функционировал нормально, однако ему все равно потребовалось время, чтобы воспринять и как-то переварить только что услышанное. После чего он нахмурился.

— Но ведь если вы делаете с человеком то, что делали всегда, — то, что вы недавно сотворили со мной, — человек становится одним из вас. Или одним из нас? Разве не так все происходит? Жертва тоже становится вампиром?

Его собеседник покачал головой:

— Только в том случае, если таково намерение вампира. Люди, занимающиеся оккультными науками, вот как вы, сэр, на протяжении многих лет придерживаются этого заблуждения. Вы нужны нам, поэтому теперь вы один из нас. Но если бы вы не были нам нужны, мы с вами не вели бы сейчас эту беседу.

— Но что… что вам от меня нужно? — спросил Хауэлл.

Собеседник протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, и произнес с улыбкой:

— Скоро узнаете, друг мой. А пока что отдыхайте, чтобы быть в форме.

И внезапно оказалось, что он уже не сидит у постели. Хауэлл, новый Джером Хауэлл, остался совершено один.



Прошла неделя с того дня, когда Монк Морриси и Дэн Клей столкнули с шоссе «бьюик». Денег, украденных у Хауэлла, уже нет, и мародеры снова выходят на промысел. И с самыми серьезными намерениями, потому что у них не осталось травки, не осталось кокаина, не осталось ничего. Последние несколько долларов истрачены полчаса назад на пиво в круглосуточном баре.

На этот раз за рулем Дэн Клей. Повернув голову, он смотрит на товарища:

— Черт, Монк, не надо нам было это делать. Зря я поддался на твои уговоры.

— Что делать-то? О чем ты вообще говоришь?

— Не надо было заезжать за пивом. Смотри. — Он вскидывает правую руку, чтобы Монк мог взглянуть на часы — наручные часы, которые они украли у Джерома Хауэлла неделю назад. — Уже почти полночь, между прочим. В такую поздноту на дороге никого не будет.

Стоит ясная летняя ночь, обычная для Новой Англии. На небе ни облачка. Круглая, почти полная луна превращает шоссе в блестящую черную ленту. Впереди, слева от дороги, торчит на столбе старый почтовый ящик.

Оторвав взгляд от часов перед носом, Монк Морриси замечает, как кто-то выходит на подъездную дорожку рядом с ящиком. Это мужчина в черных брюках и белой рубашке с длинными рукавами.

Белый рукав взлетает — мужчина просит его подвезти.

Монк захлебывается от радости:

— Э-э-э! Смотри-ка, Дэн, что делается! У нас доброволец. — Он сжимает руки в кулаки и колотит себя по коленке. — Тормози, приятель! Тормози!

Дэн снимает ногу с педали газа, их драндулет замедляет ход и резко замирает. Пока мужчина идет к ним от почтового ящика, Монк придвигается к лобовому стеклу, чтобы его рассмотреть.

— Стой, Дэн. Господи! Это ж тот парень, писатель!

— Кто?

— Ну тот, с книжкой. Это его «бьюик» мы столкнули в прошлый раз. Забыл, что ли?

Дэн Клей не забыл. Книжка о вампирах. Они выбросили ее. И как раз сегодня вечером, когда все деньги вышли, они отдали золотой крест в обмен на два пива в круглосуточном баре.

— С него мы ничего не получим, — со стоном объявляет Монк. — Его мы обчистили.

Выпитое пиво заставляет Дэна возразить:

— Кто сказал, что не получим? Может, ему заплатили за приезд сюда? Он провел здесь целую неделю.

— Но ведь он только что вышел из старого дома Хоудов. Ни один нормальный человек не станет жить в жутком запрошенном доме, если у него имеются денежки на номер в мотеле.

— Какая разница? Крыша над головой есть, и ладно. Кроме того, если он верит в вампиров, может, специально остановился здесь. Просто ему надо в город, потому что мы оставили его без тачки, вот и все.

— Ну ладно, — неохотно соглашается Монк. — Как скажешь.

Затем они ждут молча, пока автор книги «Как защититься от вампира» приближается к машине. К тому моменту, когда писатель наклоняется к окну со стороны Монка, двое парней в старом автомобиле снова начинают улыбаться. Но их улыбки превращаются в гротескные гримасы ужаса, когда дверца яростно распахивается и они видят лицо Джерома Хауэлла вблизи…

…и прилипают к сиденьям от гипнотического взгляда его ввалившихся горящих глаз…

…и видят длинные сверкающие клыки, торчащие изо рта.

БРАЙАН МУНИ

Вымирающие виды


Брайана Муни нельзя назвать плодовитым писателем, но в течение более чем двадцати пяти лет он публиковал свои рассказы в журналах и антологиях. Его профессиональный дебют состоялся в 1971 году в сборнике «Лондонские тайны» («The London Mystery Selection»). С тех пор его произведения украсили страницы таких антологий, как «Ужасы», «Оборотни», «Франкенштейн», «Тени над Инсмутом», «Лучшее за год», и многих других.
«Большую часть восьмидесятых годов я проработал на таможне, где среди прочего мы изымали редких животных, представителей так называемых вымирающих видов, которых люди пытались вывезти за границу, — рассказывает автор. — И мне пришла в голову забавная мысль: а ведь вампиры тоже могут оказаться среди вымирающих видов, и виной тому — современные погребальные технологии: бальзамирование и кремация…»



Дракула, жаждущий общения, поворачивается к своей гостье и…


Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по доброй воле!

Да, это я — ваш «таинственный» хозяин. А вы — мисс Розин Кеннеди, Добро пожаловать! Входите смело, без страха и оставьте здесь немного своего счастья. Не стойте на пороге, у вас было долгое путешествие. Ночь холодна, и вам необходимо отдохнуть с дороги и поесть.

Прошу вас сюда. Мы пройдем в мою библиотеку, там уютно и тепло и сервирован ужин. Этот огромный дом уже стар, и, как это ни печально, большая его часть пребывает в полуразрушенном состоянии. Говорят, он был построен одним из тех, кто сделал состояние во время золотой лихорадки тысяча восемьсот сорок девятого года. Остаток жизни он провел в отшельническом уединении, не перестраивая и не ремонтируя свое жилище. Но все здесь вполне отвечает моим вкусам, ибо я предпочитаю старые дома со своей историей.

Согласитесь, они намного лучше новых. Смотреть на огонь, полыхающий в камине, куда приятнее, чем на другие источники тепла. Живое пламя одним своим видом помогает утомленному путнику воспрянуть духом и забыть об усталости. Я питаю отвращение к современному центральному отоплению — в нем есть что-то циничное, не правда ли? В древних странах леса были густыми и непроходимыми и обеспечивали топливом всех — и бояр, и простых крестьян. Я слышал, что моя страна, в которой ныне правит Чаушеску, отравлена ядовитыми выбросами заводов и пожирающих уголь тепловых станций. Ужасно, согласитесь?

Но я отвлекся. Примите извинения болтливого старика, которому не часто выпадает шанс насладиться обществом обаятельной и умной молодой леди. Садитесь, прощу вас! В этом глубоком кресле у огня вам будет удобно. Через несколько минут я присоединюсь к вам, и мы продолжим разговор. Но прежде позвольте мне поухаживать. Вы не возражаете против холодного цыпленка и салата? Немного вина?

Я так увлекся, что забыл о правилах этикета. Вы — мисс Розин Кеннеди из Бостона, штат Массачусетс. Когда-то я жил в Бостоне — очаровательный город. Полагаю, леса и холмы штата Орегон показались вам дикими и неприветливыми. Но моему сердцу они чрезвычайно милы, ибо напоминают о моих любимых Карпатах. Ах, увижу ли я их когда-нибудь? Моя дорогая, в несколько неуклюжей манере я пытаюсь извиниться за то, что не представился вам должным образом.

При рождении я получил имя Влад, но был известен и под другими именами. Некогда меня звали Цепеш. Но, полагаю, более всего я известен как Дракула.

О, прошу вас, не надо испуганно потуплять взор. Перед вами отнюдь не сумасшедший. Ни одна из опасностей, которыми изобилуют фильмы вроде тех, что снимает мистер Хичкок, вам не угрожает. Поверьте, я говорю чистую правду! Я действительно граф Дракула, некогда живший в Трансильвании, Лондоне… и многих других местах.

Я — Дракула Грозный, порождение Сатаны, «беспощадный возлюбленный, который умирает и оживает вновь».

Именно так меня охарактеризовал рекламный плакат одного из фильмов. Иными словами, я — воплощенное зло.

Вы по-прежнему выглядите слегка взволнованной, и я понимаю причину этого. Чтобы предпринять столь длительное путешествие в неизведанное, вам потребовалась немалая смелость. Стакан вина — вот что вас успокоит. Позвольте предложить вам превосходное токайское урожая одного из лучших годов. Разве оно не восхитительно? Видите, я пью вместе с вами.

Вы смеетесь — это добрый знак. И я знаю, что вызвало ваш смех. Вы почувствовали облегчение: подумали, раз я пью с вами вино, значит, не могу быть тем, кем только что себя отрекомендовал. Но разве я — не дворянин, родословная которого уходит во тьму веков, в доколумбовы времена? Разве вино — не самый подходящий напиток для представителей древней знати? Говоря откровенно, желудок у меня совсем крошечный, но, если пить маленькими глотками, особых затруднений не возникает.

Позвольте налить вам еще немного. И предложить тост — за нашу дружбу! Вам не следует принимать на веру все, что вы читали и видели обо мне, в особенности творения Голливуда. Я не имею ничего общего с убогими фантазиями заурядного драматурга и неуклюжим кривлянием старого актера из Европы. От его акцента можно сойти с ума. «О… я не пью вина». Ха! Какая чушь! Насколько я помню, на такой поклеп не решался даже Стокер. В его романе я всего лишь сообщаю, что иногда обедаю, но никогда не ужинаю, что не противоречит истине.

Что вы сказали? Мои мистификации ставят вас в тупик? А, понимаю, вы решили, что я смеюсь над вами и что Дракула — вымышленный персонаж, реальным прообразом которого является некий румынский вельможа свирепого нрава, живший в пятнадцатом веке и умерший в тысяча четыреста шестьдесят четвертом году. Все книги, спектакли и фильмы, посвященные Дракуле, заканчиваются его смертью. Если вы готовы и дальше выносить мое общество, я объясню эту несообразность.

Прежде всего я должен поблагодарить вас за то, что вы откликнулись на мое объявление и решились приехать на встречу. Очень немногие люди, как мужчины, так и женщины, согласны встретиться с неизвестным лицом в столь глухом и отдаленном месте.

Значит, мое объявление пробудило у вас любопытство. На это я и рассчитывал. «Одинокий джентльмен из Европы, живущий вдали от цивилизации, гарантирует пытливой душе уникальный опыт, увлекательный рассказ и щедрое вознаграждение. Молодые люди обоих полов, обладающие высоким интеллектом и крепким здоровьем, могут направлять свои письма в почтовый ящик № В1214».

Правда состоит в том, моя дорогая, что даже такое существо, как я, временами страдает от одиночества и испытывает потребность потешить свое тщеславие. Я поместил объявление во многих газетах, справедливо предполагая, что большая часть откликов окажется недостойной внимания. И действительно, почти все полученные письма я счел за благо оставить без ответа.

Некоторые мои корреспонденты, судя по всему, были обычными сводниками. Я должен признать, что испытываю к людям подобной профессии ненависть, не соответствующую современным моральным устоям. Говоря откровенно, я с трудом удержался от искушения встретиться с ними и покарать. Но это был лишь безрассудный и бессмысленный порыв, который я сумел подавить.

Прочие письма были написаны людьми, интеллектуальный уровень которых явно не соответствовал моим требованиям, а также теми, у кого в каждом слове проглядывала откровенная алчность. Были среди откликнувшихся и приверженцы городской жизни, для которых «жить вдали от цивилизации» означало переехать на городскую окраину.

Ваше письмо единственное вызвало мой интерес. Оно и сейчас при мне. Тот факт, что вы дали себе труд написать письмо от руки, причем сделали это четко и разборчиво, произвел на меня сильное впечатление. В наш век пишущих машинок и прочих изобретений вы продемонстрировали редкую — почти вышедшую из употребления — учтивость. К тому же ваш стиль и слог, подбор выражений красноречиво свидетельствовали о том, что вы умны и образованны, а значит, достойны того, чтобы я занялся вашим развитием.

Следующие строки вашего письма определили мое решение. «Я не мечтаю о богатом вознаграждении, — писали вы. — Я родилась в состоятельной семье, занимающей видное положение в обществе, получила прекрасное образование и всю свою жизнь ни в чем не нуждалась. Мне не ведомо, что такое жизненная борьба, я это обстоятельство вызывает у меня глубокое неудовлетворение. Человек, получающий все блага жизни без всяких усилий, неизбежно оказывается во власти скуки.

Если вы, „одинокий джентльмен из Европы“, действительно способны предоставить мне „уникальный опыт“, я готова встретиться с вами».

Вы пишете, что не хотите вознаграждения, тем не менее я должен как-то компенсировать вам потраченное время. Как и обещал в своем первом письме, я оплачу вам все дорожные издержки. Вы происходите из состоятельной семьи, но мой опыт доказывает, что деньги не бывают лишними даже для богатых. В этом кожаном кошельке — значительная сумма в старинных золотых монетах: кронах, талерах, пистолях и так далее. В подлинности этих монет можете не сомневаться. Будьте осторожны, продавая их, делайте это постепенно и не обращайтесь несколько раз к одному и тому же скупщику. Так вы сможете получить хорошую цену и не возбудить подозрений.

Но, полагаю, мне следует дать вам убедительные доказательства того, что я действительно тот, за кого себя выдаю. Представители человеческого рода, вне зависимости от того, верят ли они в существование таких, как я, называют нас вампирами, а также Носферату — немертвыми или же монстрами. Подобные клички кажутся мне унизительными. Реши я избрать название для представителей своего племени, пожалуй, остановился бы на определении homo superior. Как я уже вам сказал, человеческое тщеславие мне отнюдь не чуждо. Но так или иначе, термины, которые я перечислил, имеют столь широкое хождение, что мне придется их употреблять.

Я предоставлю вам разрозненные свидетельства, которые, надеюсь, сложатся в единую картину. Свет здесь неяркий, но, полагаю, вы заметили, как бледна моя кожа. Уверяю вас, я не преступник, только что вышедший из заключения, каковым вы, возможно, меня сочли. Моя бледность совсем иного рода, нежели тюремная.

Прошу вас, коснитесь моей руки. Вижу, вы испуганы. Не ожидали, что моя рука так холодна? Так не похожа на ваши шелковистые ручки, согретые током живой крови? Обратите внимание: мои ладони поросли жесткими черными волосами. У людей, даже самых волосатых, растительность на ладонях отсутствует.

Как вы, вероятно, заметили, в моем доме нет зеркал. Догадываюсь, что ныне мои усы, равно как и мою шевелюру, посеребрила, а может быть, и убелила седина. Вы киваете, значит, я прав. По-вашему, это признак старения? Или же, учитывая мое затянувшееся одиночество, признак долгого воздержания? Нет, я не предлагаю вам рассматривать седину в качестве веского доказательства. Волосы служат прикрытием для другого, более очевидного признака. Смотрите, я отбрасываю длинные пряди с висков. Видите, как заострены мои уши?

Теперь я подниму верхнюю губу, дабы вы могли убедиться, что мои зубы намного длиннее и острее, чем у обычных представителей человеческого рода. Да-да, я понимаю ваши сомнения. Зубы могут быть фальшивыми. Одержимый собственными причудливыми фантазиями, я мог прибегнуть к искусству дантистов. Но поверьте, в этом не было необходимости. Потрогайте эту каминную решетку. Чувствуете, какая она прочная? Как вы думаете, много найдется людей, способных с легкостью согнуть ее, как это только что сделал я? А теперь — два последних свидетельства, которые должны убедить вас в том, что я отнюдь не склонен к мистификациям. Идите сюда и встаньте около камина рядом со мной.

Вне всякого сомнения, в световом круге, отбрасываемом пламенем, вы видите свою собственную тень. Спрашивается, где моя? Ее нет. Судя по вашему удивленному взгляду, вы впервые встречаетесь с подобным явлением. Не сомневаюсь, в вашей сумке — то есть, простите, ридикюле — отыщется маленькое зеркальце, с которым не расстается ни одна женщина. Держите его напротив моего лица. Где оно, мое отражение?

Надеюсь, теперь у вас исчезли всякие сомнения на мой счет. Я вижу это по вашим глазам, чувствую по изменению вашей ауры. Сейчас главным чувством, охватившим вас, является страх. Но я ощущаю: под страхом скрывается готовность пуститься в авантюру, которую я всей душой приветствую. Отрадно сознавать, что я сделал правильный выбор.

Вернитесь в свое кресло, мисс Кеннеди. Вы позволите называть вас Розин? Устраивайтесь поудобнее, моя дорогая Розин. За короткое время вы пережили столько приключений. Отправляясь в путешествие, вы, возможно, предполагали, что вас ожидает встреча с эксцентричным чудаком; потом, вероятно, опасались, что попали в логово безумца. А после вам пришлось осознать, что вы стали гостьей печально знаменитого… вампира.

Сожалею, но мне придется еще раз испытать, насколько крепка ваша решимость. В качестве знака доброй воли я должен попросить вас отплатить мне за гостеприимство, оказав маленькую любезность. Я давно уже не подкреплял сил и был бы счастлив, позволь вы мне выпить малую толику вашей крови. Выслушайте меня! Я не причиню вам вреда — слово дворянина! Всего лишь один глоток, и после я поведаю свою историю.

Выбор за вами. Каков бы он ни был, я отнесусь к нему с уважением. Если вы откажетесь, ваше право — немедленно покинуть этот дом вместе с золотом, которое отныне является вашей собственностью. Правда, должен предупредить, что шофер лимузина, который привез вас сюда, получил распоряжение не возвращаться до утра. Телефона в доме нет, а поймать такси в этой пустынной местности невозможно даже днем, не говоря уж про столь поздний час. К тому же местные дороги не освещены, а в окружающих лесах водятся дикие звери. Чтобы добраться до ближайшей деревни, вам придется преодолеть расстояние в несколько миль, и вероятность того, что в пути вас подстерегает какое-либо происшествие, чрезвычайно велика.

Вы готовы выполнить мою просьбу? Я вновь убеждаюсь в том, что не ошибся в вас. В вас есть внутренний огонь и решимость; именно о такой гостье я и мечтал. Обещаю вам ограничиться одним глотком. Можете не сомневаться — вы не почувствуете ни малейшей боли. Возможно, небольшую усталость и звон в ушах. Если вы будете так любезны и обнажите шею — да-да, вот так, чтобы я мог увидеть прелестные голубые вены, пульсирующие под вашей атласной кожей…



Благодарю вас, моя дорогая. Это было вовсе не страшно, верно? Выпейте немного вина, это поможет вам восстановить силы. Надеюсь, вы простите мою неучтивость, если на этот раз я не присоединюсь к вам. Не хочу заглушать посторонним вкусом дивный букет напитка, который я только что испробовал.

Теперь, когда мы оба удовлетворены, я поведаю вам о Дракуле и о том, почему он сидит сейчас перед вами, вместо того чтобы превратиться в древнюю пыль, разносимую по свету норовистыми карпатскими ветрами.

О том, каким образом я стал Носферату, мне самому ничего не известно. Знаю лишь, что я умер, а воскрес уже таким, каков я сейчас. Возможно, предшествующая жизнь стала причиной моей избранности, ибо я должен признать, что был жестоким и безжалостным тираном. Но мир в ту пору вовсе не походил на современный. Полагаю, я был ничем не лучше и не хуже прочих правителей пятнадцатого столетия. Единственное мое оправдание состоит в том, что я был человеком своего времени.

Побывав за пределами земного бытия, я обрел новые свойства и утратил прежние. Моя жизнь — это бесконечное тесное взаимодействие с теми, кто обладает знанием, а таковых ныне почти не осталось. О, знали бы вы, как я благодарен вам за ваш современный скептицизм.

Я обладаю сверхъестественной силой, и при этом могу просочиться — подобно бестелесному духу — в малейшую щелку в окне или двери. Я способен принимать обличья разных животных, превращаться в лунный свет и туман и в таком виде устремляться туда, куда сочту нужным. Благодаря присушим мне способностям к гипнозу и убеждению я могу подчинить себе волю самого несгибаемого человека и заставить любое животное служить себе. Правда, должен признать, что собаки, эти раболепные и подобострастные создания, внушают мне стойкое чувство отвращения. Стихиями природы я тоже волен распоряжаться по своему усмотрению. Мне ничего не стоит вызвать в той или иной местности грозу, туман или снежную бурю. К сожалению, время не в моей власти, и я не могу ни остановить, ни даже замедлить его ход.

Рассказывая о своих сверхъестественных способностях, я должен упомянуть тот факт, что они находятся в моем распоряжении лишь в темное время суток. После восхода солнца я сохраняю силу и проворство, но уже не могу по собственному желанию изменять обличье. Некоторые штуковины, которые в людских представлениях окружены ореолом святости, оказывают на меня чрезвычайно тягостное воздействие. К счастью, современное человечество, за исключением, может быть, горстки отсталых европейских крестьян, утратило веру в свои прежние святыни. В прохладные пасмурные дни я могу выходить из дома, но яркий солнечный свет — настоящее проклятие для меня. Это — результат столетий, проведенных по ту сторону бытия. Молодого Носферату, среди бела дня оказавшегося на солнце, ожидает мучительная смерть.

Вам читали роман Стокера? Отлично, а то я уже испугался, что благодаря изысканному образованию вы питаете пренебрежение к книгам столь сомнительных литературных достоинств. Знайте, все, о чем сообщает этот роман, соответствует истине.

Насколько мне известно, в литературных кругах бытует мнение, согласно которому источником вдохновения для Стокера послужили более ранние произведения о вампирах, например «Кармилла» Шеридана Лe Фаню. Якобы после длительных литературных изысканий он счел мой характер наиболее колоритным и решил сделать меня главным героем своей книги. На самом деле все было иначе. Работая над своим замыслом, Стокер познакомился со множеством людей, принадлежавших к разным слоям общества. Среди них он нашел прообраз персонажа, который в книге выступает под именем Артур Холмвуд, лорд Годалминг.

Подобно многим людям, пережившим душевное потрясение, лорд Годалминг (назовем его так, хотя настоящее имя благородного лорда совсем иное) нуждался в слушателе, с которым можно было бы поделиться своими переживаниями. В лице Стокера он обрел сочувствующего, хотя и не слишком доверчивого слушателя.

Благодаря Годалмингу Стокер вошел в круг, к которому принадлежал его новый знакомый. Скорее всего, он не принимал на веру истории, которые ему довелось услышать. Однако понял, что в его распоряжении оказался ценнейший материал для романа, следующего лучшим готическим образцам. После длительных переговоров он получил разрешение использовать этот материал с обязательным условием изменить имена героев. Все они вращались в высшем обществе и не желали себя компрометировать.

Стокер получил множество дневников и прочих документов, из которых, соблюдая величайшую осмотрительность, состряпал роман «Дракула». Чтобы избежать путаницы, я, говоря о его героях, буду называть их вымышленными именами, под которыми они предстают в книге.

Уверен, причиной, по которой эти люди позволили Стокеру сделать свои истории достоянием публики, стал глупейший оптимизм. Они рассчитывали, что мир, прочтя книгу, восстанет против нас, представителей высшей расы. Несмотря на то что Ван Хелсинг обладал чрезвычайно глубокими познаниями, он был достаточно наивен, чтобы ожидать именно такого результата. Стокер оказался мудрее и проницательнее. Он сознавал, что те, кто с наибольшей долей вероятности поверил бы в правдивость описанных в романе событий, — крестьяне и деревенские жители Балкан, прилегающих к ним земель — с наименьшей долей вероятности возьмут книгу в руки. Не сомневаюсь, взяться за перо Стокера сподвигло стремление к славе и богатству. И я ничуть его не упрекаю.

Я говорю так уверенно потому, что приложил немало усилий, выясняя все обстоятельства создания этой книги. При необходимости Носферату способен завязать полезные знакомства во всех кругах общества. После того как «Дракула» был опубликован и имел большой успех, я нанял частного агента, который провел самое тщательное расследование. Стокер был скрытен, это верно, и все же порой в его разговорах с приятелями из театральной среды проскальзывали крупицы правды. При помощи алкоголя моему агенту удавалось развязать языки этим самым приятелям и вытянуть из них все, что им было известно.

Естественно, у вас возникает вопрос: каким образом мне удалось избежать гибели в той смертельной схватке, которой завершается роман? Ответ прост. В ящике с землей лежал не я, а созданное мною собственное подобие. Говоря современным языком — клон.

Видите ли, в самом начале своего пребывания в Англии я понял, что совершил две роковые ошибки. Первая состояла в том, что я надеялся сохранить инкогнито. Мне казалось нелепым опасаться в эпоху рационализма быть раскрытым героем древней легенды.

То, что мерзкий зануда Джонатан Харкер сохранит свою человеческую природу, я не брал в расчет. И ничуть не сомневался: доведись мне когда-нибудь вернуться в родную Трансильванию, я увижу, как Харкер в окружении трех моих прекрасных супруг исполняет обязанности регента.

Со временем Харкер накопил бы достаточно сил для того, чтобы свести счеты с этим миром. Должен признать, сей молодой человек обладал умом и целеустремленностью, то есть имел все задатки будущего князя. Он мог бы привести в свое стадо еще очень многих. Но что толку сожалеть о возможностях, упущенных в далеком прошлом?

Мысленно возвращаясь в прошлое, я задаюсь вопросом: мог ли я предвидеть, что этот повелитель безумцев, Джон Сьюард, знаком с Ван Хелсингом, который, подобно старой бабе, обожал совать свой нос в чужие дела? Представьте себе, этот тип величал себя доктором. Смех, да и только! Что проку от доктора, который разбирается в древних преданиях лучше, чем в собственном ремесле! Простите, дорогая Розин, я слишком разволновался. Воспоминание об этих двух наглых шарлатанах до сих пор выводит меня из себя. На свое счастье, оба давно мертвы и недосягаемы для моего правосудия.

Вторая моя ошибка состояла в том, что я оказался во власти чувства, называемого любовью. Да, мы — дети ночи — способны по-своему любить. И как люди, полюбив, мы жаждем не разлучаться с предметом своей страсти. Люси Вестенра и ее подруга Мина Мюррей — позднее миссис Харкер — неодолимо влекли меня. Я решил, что они обе будут принадлежать мне в вечности. В мои намерения входило преподнести им обеим великий дар бессмертия. И я был уверен, что они, в свою очередь, обратят в вампиров своих любимых, тем самым увеличив число моих подданных.

Лишь после смерти Люси я осознал, что мне противостоит некий опасный и осведомленный противник. В качестве меры предосторожности я смешал немного собственной крови с землей своей родины и создал свое подобие. Да будет вам известно, что способность клонировать самих себя присуща всем Носферату. Похоже, она появляется и у человека, когда он обретает высшую природу. Ее можно сравнить с инстинктом самосохранения, который заставляет новорожденную антилопу вставать на ноги и бежать. Мой инстинкт самосохранения неизменно пересиливал любовь. У меня своя ценностная иерархия, которуюя никогда не нарушаю.

Итак, я создал клона, которого использовал для выполнения различных поручений. Разумеется, я неизменно сохраняю контроль над своими клонами, и они действуют в полном соответствии с моими планами и намерениями. Но когда возникает опасная ситуация, риску подвергается только клон. Мои враги видели, как я заставил Мину испить своей крови, но на самом деле то был клон: на свободу из дома на Пикадилли тоже вырвался клон.

Я признаю свои ошибки, но мои противники — Ван Хелсинг и его подручные, желавшие быть святее все святых, — тоже не избежали просчетов. Они вообразили, что за исключением четырех домов и пятидесяти ящиков с землей я не имею мест для укрытия. Ван Хелсинг и Харкер недооценили мою хитрость и способность предвидеть. В конце концов, они самым глупейшим образом пренебрегли собственной интуицией.

Прибегая к посредничеству английских стряпчих и агентов по недвижимости, я приобрел куда больше домов, чем полагали мои враги. Что касается ящиков с родной трансильванской землей, дающих мне спасительное убежище, в окрестностях Лондона их было великое множество. Оскверняя мои укрытия при помощи своих священных штуковин, эти негодяи всего лишь демонстрировали ограниченность их знаний.

Клон дразнил эту парочку и укреплял заблуждение о том, что почти все мои укрытия уничтожены. Недоумки с готовностью проглотили наживку.

— Разум у него как у малого дитяти, — проблеял Ван Хелсинг, а вслед за ним и его послушные бараны.

Не я, а мой клон взошел на палубу славного корабля «Императрица Екатерина»; за клоном из Лондона в Галатц, из Галатца в ущелье Борго, из ущелья Борго в мой замок гнались мои враги. Клон лежал в ящике с землей, когда сверкнувшие клинки предвосхитили закат Дракулы. И клон же превратился в пыль, когда его голову отделили от туловища, а сердце вырвали из груди.

То было чрезвычайно странное путешествие, ибо три сознания — Мины, клона и мое собственное — слились воедино. Меня окружала темнота заколоченного ящика, скрытого в корабельном трюме, и я ощущал тошноту, вызванную качкой. Когда Мина и Ван Хелсинг высадились на заснеженный берег, я дрожал от холода и чувствовал, как сильно искушение, которому Мину подвергли три мои супруги. К ее чести надо сказать, что с помощью старика она сумела противостоять искушению.

У меня были веские основания надеяться, что клон сумеет уйти от преследования или одержит победу в финальной схватке. А мои враги были уверены, что исчезновение шрама Священного повелителя со лба Мины означает смерть Дракулы. На самом деле шрам исчез потому, что я решил предоставить этой женщине свободу. Как я уже говорил, собственная безопасность всегда имела для меня первостепенное значение.

Итак, мой клон был уничтожен, а я сам находился в Лондоне, целый и невредимый. Опасаясь, что Ван Хелсинг и его подручные не поверили в мою смерть, я решил временно обуздать свои чувства и желания. Подобное воздержание не представляет для меня особой трудности. В то время как молодые Носферату испытывают неодолимую жажду, умудренные опытом вампиры способны, подобно паукам, длительный период, иногда много лет существовать вообще без пищи либо обходясь самым незначительным ее количеством. Мне надо было всего лишь проявить немного терпения и дождаться, когда недруги и их потомки покинут этот мир. Что такое десятилетия для того, кому дарована вечная жизнь?

Я предполагал, что банда Ван Хелсинга не скоро вернется из Трансильвании. Им требовалось время, чтобы похоронить Квинси Морриса, отважного и безрассудного американца, и восстановить силы. Они верили в мою смерть и не сомневались, что благодаря этому гнусному старому голландцу три мои супруги превратились в пыль. Еще до отъезда они посетили склеп, где покоилась бедная Люси, и искромсали ее прекрасное тело. Кошмар наконец закончился, считали они, и нет ни малейшей надобности спешить.

Я сознавал, что в моих интересах покинуть Лондон, да и Англию. В течение ближайших лет следовало залечь на дно. Возможно, самым подходящим для этого местом был Париж или какой-нибудь крупный немецкий город, например Берлин.

Прежде чем уехать из страны, где на мою долю выпало столько испытаний, я самым тщательным образом проанализировал все события последних месяцев. Вывод, к которому я пришел, заключался в следующем: мои ящики с родной землей способны оказать неоценимую помощь всякому, кто пожелает меня выследить, ибо транспортировка столь громоздких предметов требует привлечения наемных подвод и возниц и не может пройти незамеченной. Так ли необходимо всюду возить за собой эти ящики? Вероятно, можно обойтись и без них.

В течение нескольких недель я проводил эксперимент. К его концу выяснилось, что для полноценного отдыха мне вполне достаточно щепотки моей драгоценной земли и что пары наполненных землей дорожных сумок хватит на долгие годы.



В середине декабря, когда ночи длинны, а дни пасмурны и угрюмы, я сел на пакетбот, отплывавший во Францию. Выйдя из Дувра вечером, мы прибыли в Кале задолго до наступления утра. Я отправил свой багаж в Париж, где арендовал старый дом в отдаленном квартале и, чувствуя сильную потребность в отдыхе, направился на поиски укромного места.

В то время я постоянно носил в кармане несколько унций трансильванской земли и, в принципе, мог отдохнуть где угодно. Но как правило, старался отыскать какое-нибудь старинное здание и там обрести покой.

Приняв облик летучей мыши, я довольно долго кружил но городу, пока на окраине не обнаружил маленькую церковь с очевидными признаками запустения. Церковь окружало кладбище, на которое я и опустился, дабы вновь принять человеческий образ.

В воздухе висела густая дождевая морось, улицы в этом жалком квартале не освещались, и предрассветный сумрак, полагаю, нагнал бы уныние и тоску на любого человека. Что до меня, я находил подобные условия идеальными. Как вы догадываетесь, в темноте я вижу превосходно. Заброшенное кладбище поросло сорной травой, могилы превратились в бесформенные мшистые холмики, надгробья вросли в землю, раскрошились или же покосились.

Пройдясь по кладбищу, я наткнулся на семейный склеп, влажные стены которого поросли мхом и древесными грибами. Лучшего места нечего было и желать. Дверь склепа болталась в проржавевших петлях. Войдя внутрь, я обнаружил несколько гробов, гниющих в нишах, а посреди склепа — с полдюжины каменных саркофагов.

Я снял крышку с самого большого из них и выбросил прочь груду заплесневелых костей — жалкие останки прежнего обитателя. В этом укрытии я мог спокойно провести день или два, а после продолжить свое путешествие.

Но стоило мне выбросить из саркофага кости, из темного угла склепа донесся человеческий голос, сварливый и хриплый. Говорил он с сильным местным акцентом, но мой французский оказался достаточно хорош, чтобы его понять.

— Кто здесь? — проскрежетал он. — Кого принесла нелегкая?

В следующее мгновение из-за саркофага вышел небритый бродяга с гнилыми зубами и мутным взглядом. Грязная, покрытая шрамами рука прижимала к груди бутылку абсента. Иными словами, наружность его неопровержимо свидетельствовала о том, что передо мной запойный пьяница.

— Что тебе нужно? Убирайся прочь, это мое место!

— Вам следует быть осмотрительнее, — посоветовал я. — Прежде чем грубить незнакомцам, лучше выяснить, на что они способны. Мне необходимо укрытие всего на день или два, а после ваше жилище вновь будет в вашем полном распоряжении. До той поры, сделайте милость, постарайтесь не досаждать мне, а я со своей стороны постараюсь не досаждать вам.

— От твоей трескотни вянут уши, — буркнул бродяга. — Бьюсь об заклад, у тебя есть несколько лишних су, которыми ты готов со мной поделиться. Гони денежки!

Он сжал горлышко бутылки и сделал угрожающий жест.

Я ощутил приступ ярости, той самой, что медленно вскипала во мне с тех пор, как Ван Хелсинг и его приспешники расстроили мои планы. Схватив наглеца за горло, я швырнул его на пол, усыпанный гнилыми костями.

— Нет, месье, — заверещал он. — Я не замышлял худого. Живите здесь сколько влезет! Только прошу, не выгоняйте меня.

Наклонившись, я схватил его за шиворот, как жестокий мальчишка котенка, и, не прибегая к успокоительному гипнозу, запустил клыки в яремную вену. Как я уже говорил, те годы были для меня периодом воздержания, однако я сознавал, что маленькое пиршество не помешает и зарядит меня силой. Я жадно пил до тех пор, пока моя жертва не затихла, готовая испустить последний вздох. Кровь этого грязного животного имела скверный вкус — наверняка многие годы он питался исключительно отбросами. Тем не менее я выпил больше, чем рассчитывал.

Теперь мне оставалось лишь проклинать собственную необузданность. Никакой жалости я, разумеется, не испытывал — признаюсь, это чувство мне в принципе неведомо. Но, умертвив это гнусное существо, не достойное принадлежать к племени Носферату, я сделал его подобным себе, и это обстоятельство вызвало у меня жгучую досаду. Бросив бродягу на пол, я разорвал его грязную рубашку, обнажил грудь и вонзил когти в сердце, которое еще трепыхалось. После этого ярость улеглась, и мною овладело ледяное спокойствие. Оставив труп валяться на полу, я забрался в саркофаг и предался целительному отдыху.

В Париже меня встретил месье Жанмер — чопорный и аккуратный коротышка, агент по недвижимости, к посредничеству которого я прибегнул, чтобы снять жилище. Мы с ним сели в карету и вскоре, миновав фешенебельные кварталы, оказались на узких многолюдных улицах, потом — на пустынных унылых окраинах, где обитали лишь бедняки. Наконец карета остановилась напротив моего нового пристанища.

Это был очень просторный дом. Вероятно, столетие назад он производил сильное впечатление, но сейчас стремительно превращался в руины. Его окружал участок земли размером в несколько акров, поросший сорной травой, диким кустарником и старыми дуплистыми деревьями. Ограда — высокая кирпичная стена, усеянная наверху острыми железными пиками, — как ни удивительно, находилась в хорошем состоянии.

— Судя по виду, это как раз то, что мне нужно, — сказал я своему спутнику. — Должен объяснить, что я — ученый, привык к затворничеству и не выношу, когда меня отрывают от занятий. Вы можете гарантировать, что здесь никто не нарушит моего уединения?

— Местные жители считают, что в этом доме водятся привидения, месье, — сообщил он и, скрывая усмешку, поднес ко рту свою миниатюрную ручку. — Так что соседских визитов вы можете не опасаться.

— Давайте войдем внутрь, — предложил я.

В доме было два этажа, каждый из которых насчитывал по шесть комнат, обшарпанных и начисто лишенных мебели. Был там и просторный подвал, пропахший сыростью и похожий на подземную тюрьму. Окна закрывали тяжелые деревянные ставни, сквозь которые едва проникал тусклый свет зимнего дня. Повсюду лежал многолетний слой пыли, с потолка фестонами свисала мохнатая паутина. Наличие в доме подвала, который находился глубоко под землей и который я без особого труда мог превратить в крепость, явилось для меня приятной неожиданностью.

Я сообщил Жанмеру, что решил снять этот дом, согласен с предложенной ценой и готов выплатить вперед значительную сумму.

Агент потеребил свои идиотские усы, напоминавшие зубную щетку. На его лице выразилось недоумение.

— Герр Шекели, — (я представился ему под этим именем), — вне всякого сомнения, человек весьма почтенный, — пробормотал он. — Насколько я могу судить, он принадлежит к высшему обществу. Такому господину не следует жить в подобном месте. Я могу найти для господина куда более подходящее помещение за более низкую цену.

— Цена меня не волнует, — заявил я. — И этот дом вполне отвечает моим требованиям.

Он продолжал растерянно смотреть на меня и превозносить достоинства замечательных домов, которые он может предложить, чудных особняков, расположенных в куда более достойных кварталах для такого почтенного господина, как я. Возбуждать недоверие агента было бы ошибкой, поэтому я пустился в объяснения.

— Мне пришлось в спешном порядке покинуть свою страну, — сообщил я. — Некоторые высокопоставленные лица нашли, что мой вольный образ мыслей угрожает их положению. У меня немало могущественных недоброжелателей, которые будут рады увидеть мой конец. Полагаю, сэр, вы меня понимаете, ибо, насколько я могу судить, в вашей очаровательной стране тоже есть свои вольнодумцы. Мне необходимо место, где я могу укрыться, будучи уверен в том, что шпионы моих врагов не станут искать меня здесь.

Жанмер распростер руки тем особым галльским жестом, который способен выражать самые противоречивые чувства.

— Месье, je comprends[12]. Вы можете не опасаться того, что открылись мне. Жанмер умеет хранить чужие тайны и…

— Еще один вопрос, дорогой друг, — перебил я. — Если мне потребуется… скажем так, общество определенного рода, куда вы посоветуете мне обратиться?

После того как я растерзал бродягу в кладбищенском склепе, пришло осознание, что пренебрежение собственными потребностями чревато серьезными осложнениями. Я уже упоминал, дорогая Розин, что могу длительное время обходиться без пищи. Но теперь стало ясно, что внезапная опасность в сочетании с длительным постом способны вызвать приступ неукротимой ярости, во время которого я забываю о доводах рассудка.

Понимая, что, напав на первого встречного, я могу столкнуться с весьма неприятными последствиями, я долго ломал голову над решением этой проблемы и понял, что самый разумный выход — обратиться к услугам борделя, где я смогу время от времени подкреплять свой силы небольшими порциями крови:

Жанмер растянул губы в дипломатической улыбке.

— Мне доводилось слышать, что наибольшей популярностью среди джентльменов аристократического круга пользуется заведение мадам Шарман, — сообщил он. — Оно расположено поблизости от Булонского леса.

С этими словами он достал из кармана визитную карточку и нацарапал на обратной стороне адрес.



Итак, я перебрался в Европу, намереваясь провести здесь несколько лет. Устроившись в Париже, я совершил путешествие в Берлин, где под именем графа де Лилль приобрел дом, весьма напоминающий мое парижское пристанище. С тех пор я коротал время, курсируя между двумя городами. В отличие от людей, я отнюдь не испытываю приверженности к комфорту. Обстановка обоих моих домов отличалась предельным аскетизмом: пара кресел, стол, несколько книжных шкафов. Я постоянно покупал книги, выписывал множество популярных журналов и всеми возможными способами старался вернуть себе богатства, оставленные в Трансильвании. (Я был приятно удивлен тем, что мои сокровища остались в неприкосновенности. Признаюсь, окажись я на месте Ван Хелсинга и его подручных, я бы без малейших колебаний разграбил замок. Английские джентльмены вроде Годалминга и Харкера — чрезвычайно странные существа. Они грабят целые нации без зазрения совести и при этом с благоговейным почтением относятся к частной собственности поверженного врага.)

То обстоятельство, что я вновь располагал богатой библиотекой, было мне чрезвычайно приятно и позволяло возобновить научные занятия. Историю, языки, политику, искусства и естественные науки я усваивал с одинаковой легкостью.

Прожив в Париже несколько недель, я послал мадам Шарман, содержательнице борделя, письмо с просьбой посетить ее заведение. В ответном, весьма прохладном по тону письме сводница, чьи амбиции явно не соответствовали ее положению, сообщила, что принимает исключительно посетителей, заручившихся рекомендацией кого-либо из постоянных клиентов. Тогда я послал ей запечатанный конверт, в котором находилась кругленькая сумма в луидорах. Подобная рекомендация оказалась достаточно веской, ибо приглашение нанести визит мадам Шарман последовало незамедлительно.

Заведение располагалось в просторном особняке, обстановка которого, как и следовало ожидать, отличалась крикливой пышностью. Повсюду сновали слуги в ливреях, приглушенно играл оркестр. В гостиной, выдержанной в стиле рококо, слепило глаза от позолоты; вся мебель была обтянута пунцовым бархатом, а источником света являлись огромные итальянские канделябры. Напыщенный дворецкий с роскошными усами провел меня в малую гостиную, где хозяйка обычно принимала визитеров. Надо сказать, эта комната была не столь безвкусна, как парадные покои.

Мадам Шарман оказалась довольно красивой женщиной, сочной и полной. Я невольно подумал, что такая человеческая особь может обеспечить мне настоящее пиршество. Впрочем, на содержательницу борделя у меня были иные виды. Я хотел, чтобы она, подобно Жанмеру, прониклась ко мне симпатией. Она протянула мне изящную руку, которой я слегка коснулся губами. Бросив взгляд по сторонам, я заметил, что мое письмо вместе с кучкой золотых монет лежит на изящном письменном столе эпохи Людовика XIV.

— Прошу вас, садитесь, сэр, — пригласила хозяйка. — Чем могу служить, герр… Шекели? — пропела она, когда я опустился в кресло.

— Я рассчитываю, что в вашем доме мне будут оказаны услуги определенного рода, — без обиняков сообщил я. — Предупреждаю, мои вкусы и пристрастия довольно своеобразны, и я не хочу обсуждать их с кем бы то ни было. Вы можете не сомневаться, что плата будет щедрой. Прежде чем я продолжу, скажите, вы готовы принять подобного клиента?

— Месье, уверяю вас, многие мои гости удовлетворяли здесь самые необычные вкусы и пристрастия и щедро платили за это, — изрекла мадам. — Принимая вас, я должна быть уверена в соблюдении двух условий: в вашей платежеспособности и в том, что вы не причините вреда ни одной из моих малюток.

Вместо ответа я положил ей на колени кошелек, туго набитый золотом. В ее глазах мелькнуло изумление, стоило ей заглянуть внутрь.

— Что до второго вашего условия, думаю, слово джентльмена — достаточная гарантия, — заметил я. — Не исключено, что после вечера, проведенного в моем обществе, вашим служащим потребуется длительный отдых. Но я готов компенсировать им потерю времени и сил. У меня тоже есть одно условие, — произнес я, глядя в упор на мадам Шарман. — Я намерен появляться здесь не часто, возможно, всего три или четыре раза в год, и всякий раз буду предупреждать о своем визите заранее. Пол служащих, которых вы предоставите в мое распоряжение, не имеет значения. Но они непременно должны быть молоды, сильны и здоровы. Надеюсь, вы не обманете моих ожиданий.

— Предупреждаю также, что ни при каких обстоятельствах я не буду прибегать к услугам одного и того же лица два раза, — продолжал я. — Мои партнеры не должны носить драгоценностей либо каких-нибудь других украшений. В предоставленной мне комнате не должно быть зеркал, картин и безделушек. Учитывая сумму, которую я готов заплатить, я не нахожу эти требования чрезмерными. Мадам, я рассчитываю, что перед каждым моим визитом вы возьмете на себя труд лично проследить за выполнением поставленных мною условий. Надеюсь, мне не придется столкнуться с прискорбной небрежностью. В противном случае недовольство мое не будет иметь границ, и, уверяю вас, мадам, вам придется пожалеть о том, что вы были его причиной. В самом ближайшем будущем я дам о себе знать, а сейчас позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Через некоторое время я заключил сходное соглашение с хозяйкой шикарного борделя в Берлине. Более десяти лет я провел, погрузившись в чтение и научные занятия и довольствуясь малыми толиками необходимой мне пищи.

Посещая публичные дома, я принимал все меры предосторожности, позволяющие избегать неловких ситуаций. Своих партнеров я вводил в состояние глубокого транса и ограничивался порциями, не превышавшими пол-литра крови. После, удовлетворенный, хотя и не насыщенный, пользуясь глубоким сном своего партнера, я исцелял ранку при помощи святой воды, которую за плату мне доставлял один бродячий монах. Святую воду я держат в золотой фляге, тщательно избегая малейших контактов собственной кожи с этой жидкостью.

В тысяча девятьсот одиннадцатом году спокойное и размеренное течение моей жизни было нарушено. Я оплатил очередной визит в бордель и уже собирался уходить, когда дворецкий с низким поклоном сообщил, что мадам просит меня пожаловать к ней для важного разговора. То было из ряда вон выходящее событие. Наше с мадам общение было сведено к минимуму, что вполне отвечало моим желаниям. Мы оба неизменно выполняли взятые на себя обязательства, и необходимости встречаться у нас не было никакой. Как правило, встретившись на лестнице или в холле, мы ограничивались краткими приветствиями.

Выслушав дворецкого, я сдержанно кивнул, и он проводил меня в маленькую гостиную. Когда дверь за слугой закрылась, мадам Шарман любезно предложила мне бокал вина. Я столь же любезно отказался.

— Простите мою оплошность, — с кокетливым смехом сказала она. — Разумеется, вы не пьете вина. Кроме того, вы только что утолили жажду кровью, верно?

В моей груди закипела волна ярости — чувства, которого я не испытывал уже много лет. В прежние времена приступ ярости был верным предвестником кровавого убийства. С трудом подавив отчаянное желание наброситься на наглую бабу и клыками вспороть ей шею, я осведомился ледяным тоном:

— Что вы имеете в виду?

— Я всего лишь… — с дрожью в голосе пролепетала она. — Герр Шекели… Разве вы не принадлежите к племени немертвых?

Мне доводилось слышать, что мое лицо, искаженное гримасой гнева, являет собой пугающее, демоническое зрелище. Вероятно, так оно и было, потому что испуганная женщина подалась назад и ее лицо побледнело под толстым слоем румян. Неуверенными шагами она приблизилась к столу и достала из ящика столь ненавистное мне распятие. Сделав над собой усилие, я постарался ничем не выдать охватившего меня отвращения.

— Что это? — процедил я. — Шантаж?

— Вовсе нет, месье.

Голос мадам по-прежнему дрожал, но во взгляде появилась уверенность. Она не сомневалась в могуществе предмета, который держала в руках.

— Тогда что вам нужно? И откуда вы узнали? Я тщательно следил за тем, чтобы у ваших служащих не осталось никаких воспоминаний.

— Откуда я узнала, месье? После стольких лет? Признаков слишком много, а я не совсем невежественна по этой части.

Я угрюмо молчал, и она продолжала:

— Начнем с того, что ваша мертвенная бледность говорит сама за себя. Когда вы однажды поцеловали мою руку, меня буквально пронзило холодом. Ваше нежелание использовать одну и ту же шлюху дважды тоже заставило меня насторожиться. К тому же вы настояли на том, чтобы в вашей комнате не было никаких украшений — вероятно, опасались встретить там распятие или картину на религиозную тему. А когда я заметила, что на шеях, грудях и запястьях девочек, имевших с вами дело, остаются крошечные шрамы, сомнений не осталось. Кстати, неужели вы думаете, что являетесь единственным немертвым в Париже?

— Что вы хотите сказать?

Я невольно подался вперед, рискуя коснуться распятия, которое виделось мне раскаленным добела.

— Один из моих постоянных клиентов принадлежит к тому же племени, что и вы, месье, — заявила мадам. — Он несколько раз приводил ко мне гостей и выразил желание поговорить с вами. Сейчас он здесь, в моем будуаре. Я оставлю вас. Вы можете всецело доверять моему умению хранить чужие тайны. Тот, другой, посещает меня гораздо дольше, чем вы, и у него никогда не было причин для недовольства. Распятие я держу в столе на тот случай, если он вдруг забудется.

В прежние времена мне доводилось слышать о Носферату, которые превращают людей в рабов, удерживая их в подчинении обещаниями грядущего бессмертия. Сам я никогда подобными вещами не занимался, ибо уверен, что представители человеческого рода при любых обстоятельствах не заслуживают доверия. Сумасшедший Ренфилд — единственное исключение из правила. К тому же этот простофиля стал для меня всего лишь средством достижения цели, а не слугой, и уж тем более не доверенным лицом.

Я уставился на мадам и не отводил взгляд до тех пор, пока не заметил, что она близка к обмороку. Тогда я едва заметно кивнул. Она повернулась, постучала в дверь будуара и, не глядя на меня, выскользнула прочь.

Дверь будуара открылась, и на пороге возникла высокая фигура. Полагаю, чувства, сходные с теми, что я испытал в тот момент, человек испытывает, глядя на себя в зеркало. Стоявший передо мной незнакомец был высок ростом и худощав, с орлиным носом и пронзительным взглядом, а приоткрытые сочные пунцовые губы позволяли разглядеть острые зубы. Его длинные, до плеч, волосы, маленькие усики и аккуратную вандейковскую бородку седина окрасила в серо-стальной цвет. Однако были меж нами и отличия. Я неизменно хожу в черном, а незнакомец щеголял в белоснежной гофрированной манишке, смокинге и малиновых брюках. В том, что передо мной истинный Носферату, можно было не сомневаться.

— Добрый вечер.

Он склонил голову в легком поклоне, принятом среди равных:

— Насколько мне известно, вы предпочитаете вымышленное имя. Как прикажете к вам обращаться?

Я поклонился в ответ:

— Я — Влад Дракула, князь Валахии.

— О, я много о вас слышал. Знакомство с вами — большая честь для меня, граф Дракула. До меня доходили слухи о том, что вы прекратили свое существование, но я не принимал их на веру. Измышления человеческой хитрости бессильны одержать над вами победу. — Он слегка раздвинул губы в улыбке. — Что до меня, то мое имя… Скажем так, в прошлой жизни я был известен под именем Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье.

— Кто бы мог подумать… — пробормотал я. — В своем тщеславии я воображал, что помимо меня самого к племени немертвых принадлежат только мои отпрыски, а все иные уничтожены.

Ришелье указал на кресло, почтительно подождал, пока я сяду, и лишь после этого уселся сам.

— Тем не менее вы не одиноки, хотя нас не много, — продолжал он. — Я поддерживаю постоянную переписку с прочими. В прежней жизни все они принадлежали к сильным мира сего. Вы избрали отшельничество, отгородившись от мира стенами своей трансильванской цитадели. Большинство же из нас находилось в гуще событий, верша судьбы европейских наций. В течение нескольких последних лет мы следим за вашими передвижениями по свету и восхищаемся вашей скрытностью.

— Кто они, эти прочие, о которых вы говорите, и сколько их? — осведомился я.

— Всего шесть или семь, хотя мы ведем поиски себе подобных. Тот, кто желает войти в наш круг, должен обладать выдающимися качествами и превосходной родословной. Хотя мы не знали вашего подлинного имени, ваше поведение и манеры неопровержимо свидетельствовали о том, что вы принадлежите к знатному роду. Немертвых, принадлежащих к низким сословиям, мы уничтожаем без всякого сожаления. Такие, впрочем, встречаются весьма редко. Вы хотели знать, кто образует наш тесный круг. В Италии это Борджиа, Родриго и Чезаре, в Германии — мой современник Валленштайн Богемский, в России — Борис Годунов, в Испании — Торквемада. Ну, и еще кое-кто, — добавил он с угрюмой улыбкой. — Теперь вы сами видите, что, будучи людьми, все мы соединяли в себе вельмож, политиков, воинов и религиозных вождей. Я часто задаюсь вопросом: почему нам был ниспослан дар бессмертия?

— Ломать над этим голову не имеет смысла. Надо быть благодарными за то, что нам дано.

Выражение лица Ришелье из задумчивого стало деловым.

— Я желал встретиться с вами, милорд, по двум причинам. Во-первых, я должен был узнать, кто вы в действительности, и решить, достойны ли вы жизни. — На его губах вновь мелькнула угрюмая улыбка.

— Я чрезвычайно рад, что нам с вами нет необходимости вступать в схватку, из которой, я полагаю, вы вышли бы победителем.

— Вторая причина состоит в том, что я имею дерзость попросить вас об услуге, — продолжал он. — Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы покинули Францию на длительное время, а лучше навсегда. Благодарность моя не знала бы границ, если бы вы избрали местом вашего пребывания страну, находящуюся за пределами Европы.

— Это еще почему? — возмутился я. — Вы что, считаете европейские страны своими личными владениями?

— Ни в коей мере, — покачал головой Ришелье. — Вы неправильно меня поняли. Уважение, которое я питаю к вам, столь велико, что, будь я действительно властелином Европы, я никогда не осмелился бы указать вам на дверь. Я прошу исполнить мою просьбу ради общего блага. Умоляю, будьте снисходительны и выслушайте меня, ибо то, что я намерен сказать, очень важно.

Как я уже сказал, нас не много. И все мы давно уже принадлежим к породе немертвых. Мы тщательно скрываем свою сущность и принимаем все меры предосторожности, дабы не создавать новых немертвых. По нашим наблюдениям, во Франции и Германии вы вели себя сходным образом. Теперь, когда мир серьезно меняется, я уверен, нам жизненно необходимо выработать новые принципы.

— Я не сомневаюсь, что в самом ближайшем времени в Европе разразится война, и, может быть, даже не одна, в которую будут вовлечены едва ли не все страны мира. Кайзер Вильгельм весьма амбициозен, и Австро-Венгрия готова плясать под его дудку. Угроза того, что мы, немертвые, закончим свое существование, чрезвычайно велика, и я не могу не сознавать этого. В странах, охваченных пламенем войны, вероятность стать жертвой несчастной случайности многократно вырастает. Я уверен, будет разумно, если все мы поселимся как можно дальше друг от друга, увеличив тем самым шансы на то, что хотя бы один из нас выживет.

— Подобное предложение не лишено смысла, — согласился я. — До сих пор я считал себя единственным немертвым, обитающим на земле, и нимало не заботился о том, как на нашем племени скажутся последствия человеческого безрассудства. Коль скоро существование моих собратьев оставалось для меня тайной, я считал себя свободным от каких-либо обязательств перед ними. Вы заставили меня изменить свою точку зрения, месье Ришелье. Как я должен поступить?

— Благодарю вас, милорд, — склонился в поклоне Ришелье, — Мы были бы вам бесконечно признательны, возьми вы на себя труд перебраться в Америку. Зловещие щупальца европейской войны вряд протянутся через океан, и мы можем быть уверены, что один из нас — величайший из нашего племени — находится в безопасности. Разумеется, все мы, оставшиеся здесь, тоже постараемся выжить. Надеюсь, что мы с вами будем поддерживать переписку. Вне всякого сомнения, когда-нибудь настанет и наше время, но, возможно, это дело весьма отдаленного будущего. Что вы на это скажете?

Я медлил с ответом, обдумывая слова Ришелье, взвешивая все «за» и «против». В конце концов я решил, что мой собеседник прав. Америка — бурно развивающаяся страна, способная в самом ближайшем будущем обрести огромное могущество. К. тому же, если я обоснуюсь в Америке, шансы на то, что Ван Хелсинг и его банда откроют место моего пребывания, значительно снизятся. Более того, в молодой стране, принимающей целые потоки эмигрантов, Носферату, пусть даже решивший соблюдать предельную осторожность, сможет время от времени удовлетворять свои потребности, не привлекая особого внимания.

В знак согласия я протянул Ришелье руку.



Минуло почти два года, прежде чем я отправился в Соединенные Штаты. Нам с Ришелье, который благодаря навыкам, полученным при дворе Людовика XIII, сумел сплести длинную цепь подкупленных чиновников, пришлось разработать и осуществить чрезвычайно сложный план. С помощью Ришелье мне удалось открыть несколько счетов в швейцарских банках и перевести на них большую часть моего состояния. Остаток золотого запаса контрабандой переправили в Америку и спрятали в тайниках, местонахождение которых было известно лишь мне и агентам, осуществлявшим перевозку. Полагаю, излишне упоминать о том, что все они стали жертвами трагических происшествий.

Недвижимое имущество, которым я располагал во Франции и Германии, мы сумели выгодно продать. Мое пребывание в Европе близилось к концу. Должен с сожалением сказать, что месье Жанмер, агент по недвижимости, и его немецкий коллега тоже погибли при загадочных обстоятельствах. Подобная участь постигла и содержательницу борделя в Берлине. Что касается мадам Шарман, то Ришелье, питавший к ней особое расположение, решил до поры до времени оставить ее в живых.

За два последних года, проведенных в Европе, я не раз встречался с другими Носферату, входившими в круг общения Ришелье, и между нами возникло… Не знаю, каким словом лучше охарактеризовать наши отношения. Мы, Носферату, не способны к дружбе в человеческом понимании этого слова, однако можем создать прочный союз. Особенно я сблизился с обоими Борджиа, державшими Италию в железных тисках, в точности как это делал я, управляя собственными землями. Родриго, в конце своей жизни ставший папой римским, был непревзойденным мастером по части политических уловок и коварства.

Я поведал своим новым могущественным союзникам о пребывании в Англии и происках врагов, вынудивших меня покинуть эту страну, и предупредил их об опасности, которой чревато столкновение с Ван Хелсингом и его бандой, одержимой охотничьим пылом.

Несмотря на то что я собирался проникнуть в Америку в нечеловеческом обличье, меня снабдили превосходно подделанными документами, из которых следовало, что статус гражданина Соединенных Штатов присвоен мне в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Итак, на исходе пятого столетия своей земной жизни я, подобно тысячам других переселенцев, должен был оставить родной континент в поисках новой жизни.

Для своего путешествия я избрал пакетбот, носивший гордое имя «Король морей». Его команда состояла исключительно из твердолобых янки, и, вспоминая свое путешествие в Англию и общение с суеверными идиотами, матросами «Деметры», я был весьма рад этому обстоятельству. Капитана предупредили, что я — человек весьма эксцентричного нрава и слабого здоровья и потому на протяжении всего плавания не буду покидать свою каюту. Стюарду было предписано оставлять пищу у дверей каюты; в ночные часы я, к великой радости рыб, выбрасывал приносимые мне кушанья в иллюминатор.

Плавание проходило без всяких происшествий, однако я не слишком томился от скуки, ибо за прошедшие столетия успел научиться терпению. Бесконечные и однообразные дни и ночи я проводил за изучением карт и чтением литературы о моей новой родине. К тому моменту, когда корабль пристал к американскому берегу, я знал об этой стране не меньше, чем ее коренные жители.

Первым портом, в котором мы сделали остановку, был Новый Орлеан — город, где находился один из моих тайников. Под покровом ночи я выскользнул на берег, приняв обличье огромного волка. Таможенные чиновники и портовые рабочие, завидев грозного зверя, разразились испуганными криками. Пресечь их робкие попытки окружить меня не составило труда. Раздалось несколько выстрелов, однако пули проходили сквозь тело, не причиняя мне ни малейшего вреда, словно я был тенью.

После изнурительных месяцев полного воздержания мне было необходимо подкрепить свои силы. Здоровенный пес, набросившийся на меня, когда я пробирался по узким и зловонным портовым улицам, позволил удовлетворить терзавшую меня жажду. Конечно, кровь животного не идет ни в какое сравнение с человеческой — это все равно что овсяная похлебка для привыкшего к изысканным яствам гурмана. Но на пустой желудок и овсяная похлебка придется кстати. К тому же животные обладают одним преимуществом: не имея души, они, расставаясь с жизнью, не превращаются в Носферату.

Не буду утомлять вас подробным рассказом о том, как я нашел себе дом. Скажу только, что я отыскал старинное заброшенное здание неподалеку от города и купил его. Хотя все вокруг разительно отличалось от Европы, мне пришлись по душе просторы Луизианы с их постоянными туманами. Я с удовольствием наблюдал за кипевшей здесь жизнью и любовался деревьями, обвитыми паутиной испанского моха.

По обыкновению, я посетил местный бордель и предпринял все шаги, чтобы без лишних хлопот удовлетворять свои потребности. На этот раз содержательницей борделя оказалась американка сицилийского происхождения, состоявшая в рядах «Черной руки». В отличие от своих европейских коллег она нимало не заботилась о подопечных, считая их чем-то вроде машин по производству денег. Я мог не опасаться излишнего любопытства с ее стороны.