В четверг я купил выпуск «Фейс». Обложка призывала нас, знатоков, отринуть костюмы и расписанные вручную галстуки и погрузиться в мир драных «левисов» и белых футболок а ля Марлон Брандо. Внутри же скрывалась коротенькая заметка об открывшемся недавно лондонском ночном клубе.

«Бахус», восторженно повествовал журнал, представляет собой дискотеку тысячелетия – два танц-пола, три бара, в том числе и VIP-зал для знаменитостей. Коктейли и первоклассная еда, мамба, рэп и технопоп – вечный карнавал. Ну-ну, подумал я, а потом посмотрел, что за импресарио стояли за этой райской дырой.

Главного звали Рики Рикардо, и перед тем как стать универсальной звездой неоромантики и клубным промоутером, он записал парочку хитов с суррогатной сальса-группой. А его партнером был не кто иной, как Этеридж. Также в статье упоминался адрес, Сент-Мартинз-Лейн. Мне хватило десяти секунд, чтобы сообразить, что именно дотуда мы проследили коварных строителей-убийц.

Мак пребывал на седьмом небе от счастья.

– Слушай! – воскликнул он. – Это же чертовски все доказывает, верно?

– Нет, неверно, – возразил я. – Это чертовски доказывает исключительно то, что чертова «Орхидея» сменила чертовых владельцев.

– Чушь собачья! Мы идем туда!

Я не видел в его идее никакого смысла, но Мак настаивал. И в пятницу вечером мы отправились в «Бахус». Я, Мак, а еще Джеки, желавшая продемонстрировать Кейт, что у нее тоже есть своя личная жизнь, и Сэм, приглашенная Маком преимущественно для того, чтобы пройти внутрь.

Когда я увидел вышибалу, меня чуть удар не хватил. Это был тот самый парень, которому Мак заехал ломом на пустоши. Но если он и узнал своего обидчика, то ничем этого не выдал – быть может, его ошеломило упорство Сэм, громогласно утверждавшей, что ее приглашение на двух персон вообще-то действительно на четырех. Он удивительно легко сдался; правда, войдя внутрь и ознакомившись с ценами на выпивку, мы сообразили, что такому заведению навряд ли нужна плата за вход.

Итак, заплатив за четыре бутылки пива восемь фунтов, мы решили немного осмотреться. Прошли по краю танц-пола, где диджей крутил вездесущего Джеймса Брауна, и обнаружили еще два бара и джазо-сальсовый танц-пол, а кроме того, узнали, что, вернувшись к выходу и поднявшись по винтовой лесенке, можно попасть в VIP-бар. По крайней мере, вместе с Сэм.

VIP-бар оказался сумрачным подобием берлинского коктейль-бара тридцатых годов. Пегги Ли[87] тихо пела свою «Is That All There Is», а кучка типов из музыкального бизнеса, явно до сих пор не усвоивших, что все эти мешковатые костюмы и кричащие галстуки уже вышли из моды, беседовали друг с другом или пялились вниз, на пролетариат.

Сэм моментально заметила какого-то музыканта из бристольской богемы и скрылась. Мак, оглядевшись, сообщил, что отправляется в туалет. Мы с Джеки спустились вниз, потанцевали под «Long Hot Summer» в исполнении «Style Council»[88], вернулись обратно и успели выпить еще по полбутылки «стеллы», когда объявился Мак.

– Мак! – сказал я. – Что ты там делал? Уснул в писсуаре?

Тут я заметил, что Мак не один. С ним пришел парень с козлиной бородкой, в забавном розовом костюме. Конечно же, я его узнал. Да и вы бы узнали, ведь эта чертова морда засветилась на обложке «Фейс». Это был Рики Рикардо, глава «Бахуса» собственной персоной, человек, представляющий собой ходячий пример того, как проклятая рожа может растянуть твои пятнадцать минут славы до целых тридцати. Он стал новым поп-прототипом и знаменитостью, не успев стать даже музыкантом.

Зачем он притащился с Маком, однако, оставалось загадкой. Но они стояли рядом с нами и трепались, как сумасшедшие. Рикардо добыл в баре напитки, представил Мака каким-то мужикам – пожилым, увешанным золотом, с причудливым перманентом, чем-то напоминавшим Королевский ритм-оркестр.

Через некоторое время Рикардо направился вниз, чтобы потешить сердца японских туристов, снующих туда-сюда в поисках знаменитостей, а Мак вернулся к нам и уселся.

– Эй, – спросил он, – вы двое, хотите отправиться на вечеринку?

– Возможно, – ответил я. – А к кому?

– К Рики Рикардо.

– Я подумаю, – сказал я и, так как меня заело любопытство, поинтересовался: – А откуда ты его знаешь?

– А, общие интересы, если ты понимаешь, о чем я, – Мак похлопал себя по носу.

– А, понятно, – с напускным простодушием воскликнул я. – Хотите организовать группу, играющую электроверсии старой доброй Пегги Ли?

Мак рассмеялся, наклонился ко мне и произнес:

– Просто смотри в оба.

Итак, мы отправились на вечеринку к Рики Рикардо. Точнее, отправились Мак, Сэм и я. Джеки сказала, что для одной ночи придурков больше чем достаточно, и уехала на такси. Рикардо жил в Хайбери, занимал два верхних этажа дома в двух шагах от Арсенала. Соседние дома в основном были выкрашены в родовые цвета, красный и белый. Дом Рикардо выглядел так, словно в недалеком прошлом его поспешно разделили на квартиры.

Войдя внутрь, вы понимали, что у хозяина не нашлось времени даже распаковать вещи. Все загромождали коробки. На немногочисленной мебели болтались полиэтиленовые чехлы. У стены стояли несколько вставленных в рамы постеров с рекламами записей Рикардо, висел только огромный плакат к французскому фильму «Заводной апельсин». Однако электроприборы были подсоединены, и в одной из комнат плеер играл «Kraftwerk»[89], а в спальне на полу сидела кучка людей и смотрела что-то, похожее на фильм Расса Майера[90]. В другой спальне на полу сидела другая кучка, но они смотрели исключительно на парня в центре, распределяющего по зеркалу порошок.

Десять минут спустя, посидев вместе с ними, я убедился, что порошок представляет собой кокаин. Голова у меня гудела, и, вернувшись в музыкальную комнату, я нашел Сэм и Мака у окна.

Началась песня «The Model», я вытащил Сэм в центр комнаты, и мы начали танцевать под самый забавный культурный артефакт, когда-либо приходивший к нам из Германии. Потом я заметил вошедшего в комнату человека. Узкий костюм от Эдварда, сияющий скальп. Этеридж. Не успел я отреагировать, как Сэм тоже его увидела.

– Ролли! – крикнула она и послала ему воздушный поцелуй.

Что бы он ни испытывал, обнаружив меня в гостиной своего партнера по бизнесу, эти эмоции потонули в злости: его публично назвали «Ролли»! Долгие годы мы лениво спорили, как же зовут Этериджа. Кто-то клялся, что видел на одном конверте инициал «Р». Но Ролли… остальным бы это понравилось!

Этеридж попытался приветствовать Сэм как старую подругу, которой она, очевидно, и являлась, мужественно противостоя желанию оторвать ей голову. Я подошел к Маку.

– Видел, кто только что пришел?

– Ага, – ответил он. – Думаю, пора отчаливать.

– А как же Сэм?

– Иди за мной.

И я пошел. Мак пересек комнату и устремился прямо к Сэм и Этериджу. Похлопал Сэм по плечу и сообщил:

– Мы уходим.

– Хорошо, – разочарованно сказала она. – О\'кей, ребята, еще увидимся. Всего доброго.

Я тщетно поискал в себе беспокойство по поводу того, как человек, использующий фразу «всего доброго», доберется до дома. Не нашел. И мы ушли. Быстро.

Назовите это паранойей или кокаиновым кайфом, но я почти пинками прогнал Мака до Хайбери-Филдс, где мы плюхнулись на скамейку, наконец-то уверенные, что нас никто не преследует.

– Ну? – спросил я, когда мы отдышались. – И что это было?

– Что – это?

– Сегодня. Рики Рикардо. Твой приятель.

– А, черт, я не видел его целую вечность! Мы вместе были в Манчестерском студенческом сообществе. До того, как он превратился в кубинца. В общем, я пошел в туалет. И искал немного уединения, чтобы принять старое лекарство, когда заметил, что половина народу занимается тем же самым. Прямо так, в открытую. Рики сыпал коку на проклятый мрамор. Ну, я сказал «привет», а он аж запрыгал от радости и предложил мне немного своей дури, я же сказал, что не откажусь, а потом, как бы случайно, поинтересовался, не знает ли он, кто может снабдить меня чем-нибудь более восточным. «Думаю, да, – говорит он, заглотнув мою наживку, – есть у меня такой». И кто выплыл, а? Что я тебе говорил? Этеридж!

– Ролли, – поправил я.

– Чего? – переспросил Мак, и я рассказал ему, а потом мы долго хохотали. Сидя на скамейке в Хайбери-Филдс, рядом с теннисным кортом, в четыре сорок пять утра.

14. ДЖЕФФ СНОВА ВСТРЕЧАЕТ СТАРОГО ДРУГА

Вторник оказался одним из тех дней. До четырех часов я сидел в магазине в полном одиночестве, и ничего не происходило. За весь день я заработал меньше пятидесяти фунтов. Чуть не помешался, раздумывая, чего бы такого послушать. После ланча сдался и нарушил главную заповедь магазина записей: музыка не должна умолкать ни на минуту. Но я был сыт по горло и перебрался в словесный отдел.

В продвинутых современных магазинах подержанных записей, наверное, нет словесного отдела. В неряшливых же и хипповатых всегда есть, и он завален странными штучками и дрючками, которые ни один нормальный человек никогда не купит. Я начал с самой многообещающей записи, Джон Арло комментирует крикет, потом приступил к делающему особое ударение на «Ich» Вертолету Брехту[91], извлеченному нами из груды восточногерманских записей, купленных про запас. К четырем я устало размышлял, что хуже – речи Малькольма X или рассуждения Тимоти Лири[92]. Тут я все-таки решил, что с меня хватит, и отправился на прогулку. Стоял прекрасный летний день, а человек не предназначен для того, чтобы сидеть в пустынном магазине и слушать Тимоти Лири.

Я перешел через Чаринг-Кросс-Роуд и, миновав Фойлс, прошел под аркой возле Геркулесовых столпов. Свернул направо за общежитием девушек-театралок, вышел на Сохо-Сквер. Оптимистичные загорелые тела устилали каждый дюйм, под ними не было видно ни травинки, поэтому я направился на Оксфорд-Стрит. Остановился возле храма Харе Кришны, и в меня чуть не врезалась какая-то женщина, выходившая из вегетарианского кафе. Фрэнк.

– А ты изменилась, – слова вырвались прежде, чем я успел подумать.

Это была правда. Она стала похожей на женщину. Простое белое платье, отросшие волосы развеваются на ветру. Она стала похожей на женщину, а не на строптивую девчонку. И я не знал, как реагировать. Я-то, конечно, всегда одевался как настоящий мужик, отличный двуцветный костюм члена Лиги плюща[93] и галстук от Пьера Кардена эпохи шестидесятых, только все равно я напоминал мальчишку, залезшего в отцовский костюм.

– Ну, как поживаешь? – спросил я. – Зарабатываешь на чай песнопениями?

– Да, – ответила она.

Я промолчал. Фрэнк рассмеялась и взяла меня за руку.

– Господи, не надо так волноваться! Я всего лишь зашла поесть и вовсе не собираюсь бродить по Уэст-Энду с тамбурином. Давай, пойдем, выпьем кофе.

– Нет, – возразил я. Мне надо обратно в магазин. Пойдем со мной? Купим кофе напротив.

Так мы и сделали. По пути я спросил, когда она вернулась. На прошлой неделе, сказала она. После, когда мы допили кофе, я невзначай осведомился, вернулся ли Росс. Фрэнк ответила «да» и сменила тему. Спросила, идут ли сейчас какие-нибудь хорошие фильмы, и тому подобное.

Мне пришлось поддержать разговор, хотя я уже тогда знал, что все эти фильмы просто ужасны. Мы почти сразу договорились сходить на «Бойцовую рыбку»[94].

– Как насчет следующей недели?

– Да-да, это как раз то, что нужно, – ответила она – и сразу поняла, что переиграла.

Некоторое время мы молчали.

– Слушай, – нарушила тишину Фрэнк. – Извини. Я продолжал молчать. Она не сдавалась:

– Знаешь. Насчет Росса. Ну… Мне правда было страшно неловко.

В голосе Фрэнк почти слышались слезы. Я сочувственно, по-мужски посмотрел на нее. Вернее, попытался посмотреть.

– И я много думала. Мне нужно время, чтобы побыть одной. Без мужчин. Ничего личного. Я действительно шла в храм, я тогда не шутила… Я не вступала в секту, но мне там хорошо. Просто медитирую. И… ну, я собираюсь съездить к маме на пару дней.

– Значит, дело совсем плохо, – заметил я, но она не улыбнулась.

– Знаешь, я отвратительно с ней поступила. Насчет ухода отца и тому подобного. Всегда считала его романтическим героем, а ее – тупой бабой, насильно держащей меня в этой вонючей дыре.

– И где же она сейчас?

– Тэмпл-Форчен, недалеко от Голдерс-Грин. Земля обетованная.

– О, – сказал я. – Не знал, что ты еврейка.

– Ты много чего обо мне не знаешь, – ответила она и поднялась. Чмокнула меня в щеку и сказала, что увидимся на следующей неделе.

– Сходим на тот фильм, да.

Ее последние слова повисли в воздухе, словно вопрос.

15. ДЖЕФФ СОВЕРШАЕТ ПРОБЕЖКУ

Немного позже, прямо перед закрытием, в магазин вошли два парня в строительных куртках. Должен признаться, сначала я не обратил на них особого внимания. Наверное, слишком привык видеть в магазине строителей. Вокруг все время что-то строили.

Первый парень, из-под куртки которого виднелось нечто, напоминающее армейскую рубашку, подошел к прилавку.

– Прости, приятель. Я ищу запись. Не уверен насчет названия.

При этих словах я оживленно подался вперед. Вот она, одна из небольших радостей моей работы – пытаться определить эзотерические запросы посетителей. Немного практики – и становишься настоящим профессионалом. Например, узнаешь, что если кто-то спрашивает «ну, знаешь, такую, с саксофоном», значит, им нужна или «Baker Street» Джерри Рафферти, или «Kind of Blue» Майлза Дэвиса. А если хотят «свинью на обложке», то вряд ли это «Ahead Rings Out» «Blodwyn Pig»[95], скорее всего, их устроит «Animals» «Pink Floyd». Чтобы прояснить ситуацию, достаточно вежливой формулировки: «Извините, сэр/мадам, но не летающая ли там свинья, а если так, не парит ли она над электростанцией в Бэттерси?» Обычно после этого все встает на свои места.

Стоящий передо мной парень, однако, не искал ни Майлза, ни «Floyd». И, может, у него уже была куча альбомов «Blodwyn Pig».

– Я знаю название группы, – сообщил он.

– О, отлично!

– «Skrewdriver»[96].

– О, – вздохнул я, лихорадочно размышляя, что же дальше. Видите ли, «Skrewdriver» тогда переживал всплеск микропопулярности как музыкальный боец Национального фронта.

– Нет, – в конце концов сказал я, – у нас нет их записей.

– А почему? Почему это, приятель? Все раскупили, да? – Нет.

– Вот и я тоже так не думаю. Забавно, а твой дружок обещал достать их для нас. Ему понравился «Skrewdriver». А он – нам… – парень обернулся к своему другу, который приближался к прилавку. – Верно? – Потом снова ко мне: – Так что же с ним случилось, с твоим дружком из джунглей? Надеюсь, ничего серьезного?

К этому моменту я был смертельно напуган. И совершенно не способен пошевелиться. Я просто стоял, глядя на этих здоровенных громил, и в моей голове не осталось ни одной мысли. Точно кролик перед фарами.

– Помнишь его, цветного паренька? – спросил фанат «Skrewdriver» у своего спутника. – Он еще так любил свою музыку! Что за группа ему нравилась?

– «The Stranglers»[97]? – предположил второй.

– Скорее «Grateful Dead», – Фанат посмотрел на меня. – Что с тобой, приятель? Да у тебя ноги подкашиваются. Тебе надо отлить, что ли?

Я ничего не ответил. Просто не смог.

– Все хорошо, приятель, – сказал Комедиант. – Мы не собираемся тебя убивать.

– Конечно, нет, – вставил Фанат, – мы всего лишь немного тебя помучаем. Конечно, если будешь вякать, мы можем передумать и изменить нашу политику, но сейчас…

И тут он запел. Первые строчки «Then Не Kissed Me» «The Crystals», точнее – очевидно, посчитав, что аудитория может неправильно его понять – версию «The Beach Boys»[98] «then i Kissed Her».

He думал, что меня может парализовать еще сильнее. При чем тут Фил Спектр?

Затем к Фанату присоединился Комедиант; добавив песни немного басовой глубины, он вытащил из кармана колесный гаечный ключ.

Закончив первый куплет, Фанат прервался, чтобы достать собственное оружие, велосипедную цепь, которую начал наматывать на руку, одновременно распевая припев. Тут я наконец понял, что это вовсе не «The Beach Boys», а менее известная обработка «The Lurkers», та, что заканчивается ударными.

– А потом я ударил ее! – и Фанат запрыгнул на прилавок. Внезапно паралич прошел. Я нырнул влево, схватил журнал для записи выручки и швырнул его в Фаната, попав ему в живот. Потом сиганул через прилавок и, столкнувшись с Комедиантом, упал в отдел немецких электронных записей. Ужас моментально поднял меня на ноги, и я почти добрался до секции психоделики шестидесятых и сёрфа рядом с дверью, когда Фанат поймал меня за куртку и повалил на пол. Тут, глядя на него и на гаечный ключ, который он собирался опустить на мою голову, я услышал шум.

Дверь открылась, и на секунду мы все замерли. В дверном проеме стояла Джеки. Фанат проревел, чтобы она проваливала к чертовой матери, но Комедиант растерялся, не в состоянии выбрать между мной и ней. Это мгновение дало Джеки время отреагировать. Она схватила ближайший предмет, наш огнетушитель, и, когда Фанат бросился на нее, ударила его огнетушителем прямо по лицу. Громила упал, и Джеки окатила пеной Комедианта. Я со всей дури приложил Фаната по роже своими «мартинсами» и заорал Джеки:

– Уходим отсюда!

Она швырнула огнетушитель в Комедианта, и мы смотались.

Повернув направо, я крикнул:

– Спрячься в газетном киоске, они могут гнаться за мной!

Слава Богу, она не стала спорить, просто скрылась в угловом магазинчике. Секундой позже из двери вылетел Комедиант и тотчас увидел меня. Я опережал его на пятнадцать ярдов. Но, если я не мог тягаться с ним в драке, бег мне удавался гораздо лучше. Поэтому я побежал.

Побежал на север, по Шефтсбери-Авеню. Мне в голову пришла мысль о Холборнском полицейском участке. Может, следовало просто забежать в ближайший оживленный магазин и переждать, но все мои инстинкты вопили: «Беги!» Светофоры были на моей стороне, я миновал пересечение с Хай-Холборн и пронесся мимо вереницы магазинов с «Обменом популярных книг» в центре. Однако по улочке рядом с винным баром ехала машина, и это стоило мне нескольких секунд. Когда я повернул на Ныо-Оксфорд-Стрит, между нами по-прежнему оставалось всего пятнадцать ярдов.

Я пролетел по Говер-Стрит, миновал Сведенборгское общество и пару-тройку боковых переулков. Еще один светофор впереди – и я на Теобальде-Роуд, откуда всего сто ярдов до полицейского участка.

Но тут начались неприятности. На перекрестке Кингзуэй светофоры сговорились против меня, и четыре плотных ряда машин текли по улице. К счастью, был час пик. Все тачки двигались со скоростью прогуливающегося пешехода, поэтому я выбежал на проезжую часть, пробежал пару ярдов вбок, а потом, сделав вид, что хочу поймать такси, пересек два ряда. Это вызвало громогласные ругательства и гудки, зато я благополучно добрался до разделительной полосы. Потом проделал тот же фокус – и оказался на тротуаре перед театром Жанетты Кокрейн.

На секунду помедлил, чтобы обернуться – и лучше бы я этого не делал. Комедиант, должно быть, просто перебежал дорогу по автомобильным крышам. Он кинулся на меня, его голова врезалась мне в живот, и я упал.

Лежа на тротуаре и с трудом удерживаясь от рвоты, я ощущал полную нереальность происходящего, глядя, как Комедиант встает и нацеливается своей ногой на мои почки. Мне удалось откатиться, и удар пришелся в бок, но было все равно жутко больно. А если даже мне все это казалось сном, что уж говорить про прохожих, которые точно вообще ничего не замечали.

– Вспомните про Китти Дженовес! – крикнул я паре костюмов, старательно отводящих глаза и идущих по проезжей части, чтобы избежать суматохи. Очевидно, никто из них не помнил жительницу Нью-Йорка, убитую на глазах у многочисленных жильцов, выглядывающих из окон, ни один из которых даже не подумал позвонить «911». Нет уж, судя по всему, меня ждет взбучка века, на виду у всех, но не видимая никем.

К счастью, это относилось и к парню на мотоцикле, который съехал на тротуар, чтобы срезать угол, и врезался прямо в спину Комедианта, как раз в тот момент, когда он примеривался своим кованым ботинком к моей голове. Комедиант с байкером упали, а я воспользовался шансом подняться на ноги и, спотыкаясь, все еще сдерживая тошноту, побрел к пешеходному переходу. И наконец-то очутился на Теобальде-Роуд.

Я уже видел впереди полицейский участок, но теперь перемещался гораздо медленнее. Оглянувшись, заметил, что Комедиант встал, оттолкнул байкера и снова бросился за мной. Я упорно шел, только происходящее все больше напоминало дурной сон, где ты бежишь и бежишь, но не двигаешься с места. Словно бредешь сквозь зыбучие пески.

Когда я добрался до Нью-Норс-Стрит, пришлось остановиться, чтобы пропустить поворачивающий направо грузовик, и Комедиант снова почти догнал меня. Я притворился, будто собираюсь перебежать дорогу перед грузовиком, а когда Комедиант прыгнул, мое тело точно обрело новые силы, и я припустил по боковой улочке. Это дало мне отрыв в десять ярдов, но теперь я удалялся от полиции.

В конце улицы стоял паб, и на какое-то ужасное мгновение мне показалось, что я в тупике, но потом спереди открылась пешеходная дорожка, и я побежал дальше. Пронесся через двор муниципального дома, услышал, как кто-то кричит: «Эй, почему ты за ним гонишься?» – только никто из нас не ответил.

Я повернул направо на Грейт-Ормонд-Стрит и подумал было забежать в детскую больницу, но выбрал неправильную траекторию, поэтому помчался дальше, к Лэмбс-Кондит-Стрит. Повернул направо, чтобы вернуться к полицейскому участку, но Комедиант прибавил скорости, и мне пришлось снова обмануть его и в последний момент свернуть налево.

Некоторое время погоня шла по прямой. Когда мы добежали до Грейс-Инн-Роуд, я оторвался еще на десять ярдов, что было очень кстати, так как пришлось пропустить автобус. Я перебежал на другую сторону. Сделал вид, будто направляюсь вниз, к старым офисам «Таймс», а вместо этого нырнул в кроличий садок «Грейс-Инн-Билдингс».

На секунду я решил, что он потерял меня. Я его не видел. Прокрался к другому выходу из здания, на Роузбери-Авеню. Но ворота оказались заперты, и когда я потряс их, Комедиант, должно быть, услышал грохот и появился во дворе.

Я слишком выдохся, чтобы бежать дальше, и мне в голову пришла последняя мысль. Я понесся вверх по ступенькам. Один пролет, два, за моей спиной раздавалось тяжелое дыхание Комедианта. Он еще карабкался по лестнице, когда я взобрался на третий этаж и подбежал к черной двери в конце коридора. Я забарабанил в дверь. Решетка приоткрылась, изнутри раздался голос:

– Какого черта?

– Это Джефф, – выдохнул я. Послышались неразборчивые ругательства. Комедиант ввалился в коридор. Я снова застучал по двери. Какую-то секунду ничего не происходило, а потом, только он схватил меня, дверь открылась, и изнутри вылетело нечто вроде льва.

Теперь, вспоминая все случившееся, я понимаю, что, наверное, это был всего лишь доберман. И он не съел Комедианта. Даже не укусил его, просто выгнал со своей территории. Он намертво встал у лестницы и издал ужасный рык. Я бы не стал вступать в диспут с таким рычанием, и Комедиант тоже не рискнул. Эхо его поспешного отступления разнеслось по всему подъезду.

– Господи, – произнес я, отдышавшись и перестав дрожать, сидя на древнем диване с чашкой чая. – Спасибо.

16. ДЖЕФФ БЕСЕДУЕТ С БОССОМ

Я сидел в приемной наркодилера. А кто еще станет держать добермана на третьем этаже, в квартире размером со спичечный коробок? Ее звали Ирина, и она приехала из Югославии. Вроде бы. Она была единственным толстым потребителем «спида», которого я когда-либо видел. Продавала «спид» и героин – и любила их. «Спид» перед сном, героин по утрам – вот ее рецепт сбалансированного питания. Конечно, она была сумасшедшей. Приехала в Лондон много лет назад, чтобы стать кинорежиссером. Не уверен, но, кажется, у нее был роман с тощим парнем, игравшим на гитаре в «The Psychedelic Furs»[99], когда о них еще никто не слышал. Или что-то вроде того. Да и кто помнит такие вещи?

В общем, Ирина по-прежнему жила здесь и, судя по всему, не собиралась домой в Югославию. Подозреваю, что там ее фармацевтическая диета оказалась бы не совместима с национальным здоровьем.

Я познакомился с ней – и даже для меня это звучит невероятно – на занятиях чечеткой. Я пришел с Роуз, которая как раз впала в скрытую неоромантическую фазу и представляла себя Джинджер Роджерс[100]. Я же заменял Фреда Эстера[101]. Вечером перед нашим первым занятием Роуз отправилась на вечеринку, где встретила Ирину с колющимися «друзьями». Всю ночь они торчали, а следующим вечером, в приступе «спидовой» дружбы, Ирина пришла на занятия танцами в Общественный центр Кентиш-Тауна. Нас собралось всего трое.

И, Господи, как мы танцевали! Ну, не совсем так. Ирина действительно была хороша. Роуз – неуклюжа, зато полна энтузиазма и даже в правильных туфлях. Я же – совершенно безнадежен. Тем не менее мы провели там целую вечность, это длилось около четырех недель, и в результате мы в каком-то смысле стали друзьями.

А теперь я тут, на ее диване, чуть не теряю сознание от пережитого страха и усталости.

– Что ж, путник, – сказала она, – как дела? Вообще-то, у нее действительно был какой-то акцент, и слово «дела» она произнесла как «ди-и-ла», но мне могло просто показаться.

– Ирина, – ответил я, – могли бы быть и получше!

– Эй, съешь печеньице! – она протянула мне полупустую пачку шоколадного печева. – Расскажи, кто был тот ужасный человек?

– Хотел бы я знать!

– Он гнался за тобой до самой моей двери, и ты не знаешь, кто он такой? Ты что-то купил у него и не хотел платить? Так?

– Нет. Я понятия не имею, в чем дело. Хотел бы – но не имею.

– О. Все понятно. Я спасла тебя от этого парня, а ты не хочешь мне ничего рассказывать. Ясненько.

– Слушай, извини, – начал я – и остановился. Как там говорила королева? Никогда не объясняй, никогда не извиняйся? Может, это была и не королева. Хрен с ним.

– Ты не захочешь про это слушать, Ирина. Я влип во что-то, и, похоже, кто-то пытается меня убить. И все это совершенно лишено смысла!

Тут я чуть не разрыдался от жалости к себе.

Однако, если я надеялся, что Ирина превратится в мою мамочку и прижмет меня к своей величественной хорватской груди, я ошибся. Выбрал не того наркодилера.

– О\'кей, – сказала она. – Значит, я спасла твою задницу, – ей всегда нравились диалоги из американских фильмов. – Забудь об этом и выметайся. У меня есть дела.

И, конечно же, когда я тащил свою достойную сожаления задницу вниз по лестнице, наверх поднимался худой мужчина в пальто не по сезону.

Я вышел из здания через боковой вход. Ни следа Комедианта. Пошел на восток, по направлению к Маунт-Плежнт, и свернул к автобусной остановке возле «Эксмаус-Маркета». Там был телефон-автомат, откуда я позвонил в магазин. Трубку взял Шон. Услышав мой голос, он воскликнул:

– Слава Богу! – а потом: – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я. – Слушай, расскажу тебе позже. С Джеки все о\'кей?

– Ага, она здесь, вместе с полицией. Лучше приходи.

– Хорошо, через пятнадцать минут буду. Мне очень жаль, Шон.

Полиция не выглядела слишком обеспокоенной. Они вели себя очень мило, но, думаю, не хотели расценивать произошедшее как нечто большее, чем неудачное ограбление. Господь свидетель, сколько подобных вещей они видят каждый день! Я попытался рассказать им про Невилла, но они не обратили внимания, спросили только, смогу ли я опознать тех двоих. Я ответил «да», и мне предложили пойти в участок, написать заявление и просмотреть картотеку местных негодяев.

– Что? Прямо сейчас? – поинтересовался я.

– Нет, нет. Завтра или послезавтра. Утром вам позвонят и договорятся о времени.

– А, отлично! – ответил я, немного расслабившись. Пошел в заднюю комнату, чтобы приготовить чай, и обнаружил там расстроенную Джеки. Неожиданно мы бросились друг другу в объятья, с трудом удерживаясь от слез.

– Джефф, они ведь хотели убить тебя, да? Как Невилла? Это был не совсем вопрос. Она видела их, видела, как они напали на меня. И как бы мне ни хотелось все отрицать, я не мог.

Мы некоторое время сидели там, Джеки курила, а я судорожными глотками пил горячий чай и в кои-то веки жалел, что не курю. Потом пришел Шон и сказал, что полиция ушла.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Пошли, поедем в мою берлогу. Там и поговорим.

Мы с Джеки просто кивнули. Шон запер дверь, включил сигнализацию и повел нас к парковке возле Сент-Мартинс-Лейн, откуда на своем «ауди» отвез в Хайгейт, по пути остановившись возле подпольной лавочки на Холлоуэй-Роуд, чтобы купить пива и бутылку водки.

Шон был непреднамеренным предпринимателем. Его отец, мистер О\'Малли, владел кэмденским магазином еще с пятидесятых. Продавал телевизоры и электроприборы, а в глубине размещались несколько стоек с записями. Когда Шон подрос, он начал притаскивать туда все новые и новые записи. К началу семидесятых телевизионный магазин отправился к чертям собачьим – по соседству появились «Тоттенхем-Корт-Роуд» и «Радио Ренталс». Но записи пользовались огромной популярностью, ведь Кэмден стал хипповским центром – благодаря «Кормовой рубке», книжному «Компендиум», кино и всему прочему.

Понятия не имею, что думал старик О\'Малли, глядя, как его магазин превращается в мрачный психоделический храм радостей прогрессивного рока. Однако когда появился я, место уже снова переродилось. Оно стало не только панковским, оно стало запутанной, неряшливой кроличьей норой, где можно купить гремучую смесь всего, чего угодно, от индустриального шума до джаза. И лишь персонал выглядел так, словно их сердца навеки остались с «Grateful Dead» в Гластонбери.

Но со временем Шон все же изменился, незаметно обзавелся сетью магазинов и начал осознавать, что он не просто парень из лавочки звукозаписей, а законный бизнесмен. Которому по средствам жить в Хайгейте.

– А где Дебби? – спросил я, когда мы вошли под своды эксперимента в модернистском стиле, являвшемся Шоновой хайгетовской берлогой. Она занимала два этажа в доме на Вест-Хилле, откуда открывался вид на кладбище, и это была очень хорошая квартира. За исключением того факта, что Дебби обустраивала свое жилище, руководствуясь рассказами других, на что, в их представлении, должны быть похожи идеальные дома, и тем самым превратила его в такое место, в котором живого человека невозможно даже вообразить.

Все было серым – то есть то, что не было матово-черным, как «хай фай» от «Нэд», или серебряным, как мебель от Рона Эреда. Все строго в одном стиле. Когда я видел Дебби в последний раз, она рассказывала, как сильно они с Шоном хотят обзавестись семьей. Так вот, ребенок в эту квартиру не вписывался. Вы чувствовали неловкость, даже просто сидя здесь.

– Дебби? – переспросил Шон. – Господи, а какой сегодня день? Среда? Разумеется, на аэробике!

Когда Шон сильно тревожился, в его речи появлялся провинциальный ирландский акцент. Думаю, он делал это, чтобы разрядить обстановку. Старался, как мог. Сказал нам свалить куртки «где-нибудь», а потом, выждав несколько секунд, поднял их и запихнул в буфет. Открыл пиво, выдал каждому по изящной матово-черной подставке для пивных банок и заказал еду в индийском ресторанчике. А потом сел и попросил рассказать, что произошло.

К концу нашего рассказа пора было отправляться за едой. Джеки осталась перед догадайтесь-какого-цвета телевизором. Как только мы с Шоном вышли на улицу, он повернулся ко мне и сказал:

– Господи, Джефф, мне очень жаль. – Что?

– Джефф, это все из-за меня. Нельзя было оставлять вас работать там совсем без охраны.

На секунду я остановился, совершенно ошарашенный.

– Шон! О чем, черт побери, ты говоришь?

– Вот дерьмо! – ответил он. – Слушай, давай зайдем сюда на минутку, – и кивнул на бар через дорогу. – Я все тебе расскажу.

Так мы и сделали, и Шон сдержал свое обещание.

– Слушай, – начал он, – знаешь, хотя, наверное, ты не знаешь, но, в общем, шесть лет назад я выкупил аренду. Выкупил у шайки бедолаг из Сохо, которые хотели открыть подставной книжный, а наверху – бордель. Только муниципалитет решил, что не допустит разврат в Ковент-Гарден, даже если это всего лишь временно. Поэтому эти бедолаги попали в тупик: у них был магазин, но они не знали, что с ним делать. И они продали мне его за бесценок. Теперь же все изменилось, с рынком и с туристами, и в самом скором времени помещение в Ковент-Гардене будет стоить целое состояние.

Шон прервался и стукнул по столу своим «бушмиллс».

– В общем, пару месяцев назад ко мне явился один из землевладельцев. Минто. Томми Минто. Поинтересовался, как идут дела. Сказал, что если какие-то проблемы, они с радостью купят у меня аренду. Я не обратил на него особого внимания, сказал, что все хорошо, спасибо. А потом произошло несчастье с Невиллом. Ну, подумал я, это всего лишь одна из этих ужасных случайностей. Только две недели спустя мистер Минто вернулся. Сообщить, что он очень расстроился, услышав про «несчастный случай», вот как он это назвал.

«Мистер О\'Малли, – говорит этот мешок дерьма, – я так переживал, узнав о вашем несчастном случае. Какой ужас. Мама чертова миа, так сказать», – а потом спрашивает, этот гребаный итальянский ублюдок, спрашивает, не передумал ли я.

«Передумал насчет чего?» – говорю.

«Насчет нашего предложения, – отвечает. – По поводу аренды».

– Скажу честно, Джефф, я выволок его чуть ли не за уши. Только тогда я не думал, что это он убил Невилла. Просто решил, что он хочет воспользоваться ситуацией. Теперь же… теперь…

Я едва удержался, чтобы не сказать Шону, что это почти смешно, что я тоже считаю произошедшее своей ошибкой. Но впервые в жизни мой мозг опередил язык, и я понял, что не стоит сообщать моему боссу про свои шантажистские похождения. Однако мое лицо неудержимо расплывалось в улыбке. Я только сейчас осознал, как сильно на меня давила смерть Невилла. И мысль о том, что, быть может, я не имею к ней никакого отношения, была, ну, освободительной, что ли.

Тем не менее я направил мое облегчение в русло того, что, надеялся, сойдет за «не дадим ублюдкам запугать нас» – и Шон тоже немного повеселел. Наверное, он ожидал услышать от меня различные «добрые» определения – и, оглядываясь в прошлое, не без причины.

Когда мы вернулись домой, атмосфера напоминала морозильную камеру. Дебби действительно была неплохой девчонкой, и в последующие годы я встретил немало людей, по сравнению с которыми она выглядела настоящей матерью Терезой, но тогда она казалась мне самой отъявленной карьеристкой из всех, что я когда-либо видел.

История происхождения Дебби быстро обросла загадками и предположениями, хотя, по словам Шона, ее родители были евреями из рабочего класса, с собственным небольшим скобяным делом в Лейчестере. Только от них в ней ничего не осталось. Может, следы их борьбы сквозили в обхаживании любого, кто мог помочь ее карьере, и безоговорочном неприятии всех остальных – включая большинство друзей и служащих Шона. Может, если бы она училась в Родене, или в Сент-Поле, или даже в Кэмден-Гёрлс, то ей не пришлось бы так себя вести. Но она не училась – и вела себя соответственно. Судите сами: она оказалась первым встреченным мной человеком, у которого был филофакс[102]!

– О, Шон, – сказала она, когда мы ввалились с нашими картонными коробками, – а я думала, мы договорились!

– Договорились о чем, любимая?

– Ну, как же, не есть на этой неделе мяса! Ведь это мясом пахнет?

– Э-э-э, ну, да, верно, но, не знаю, сказала ли тебе Джеки, сегодня на магазин снова напали. Точнее, на Джеффа.

Эти слова, к моему вящему облегчению, вызвали не прилив симпатии ко мне, а поток неприязни к Шоновому образу жизни. Дебби не любила магазины записей, но магазины подержанных записей она просто ненавидела. Сама мысль о подержанных вещах вызывала у нее тошноту, и она вечно пилила Шона, призывая его перейти на торговлю более уважаемыми предметами: маленькими черно-хромовыми штучками, или дизайнерской одеждой, или чем-нибудь в этом роде.

Мы не стали задерживаться. Поели, и Шон вызвал нам с Джеки миникэб. В одиннадцать я был дома, и через пять минут уже спал, почувствовав кошмарное возвращение пережитого, не успела моя голова коснуться подушки.

Дурные сны, естественно. Дурные сны.

17. ДЖЕФФ ИГРАЕТ В ПУЛ

На следующий день была пятница. Шон сказал, что я могу не ходить на работу. В любом случае, это оказался мой выходной. И я направил все свои силы на то, чтобы делать как можно меньше. Встал около полудня, дошел до магазина на углу, купил пакет апельсинового сока и парочку самосас. Вернулся в кровать. Смотрел детские развлекательные программы и мыльные оперы. Повидал Мака, который сообщил, что суд назначен на понедельник, и выглядел искренне озабоченным. Оставил его наедине с этим. Спал. Очередные дурные сны.

В субботу я отправился в магазин. Не в Ковент-Гарден – Шон решил закрыть его на несколько недель, пока не решит, что делать – а в Кэмден, где бок о бок со мной работали сотни людей и не меньше полумиллиона проклятых туристов все время толклись в магазине. По крайней мере, по субботам.

Это был тот неуловимый момент, когда Кэмден-Таун уже пребывал на гребне изменений, но еще не превратился в полностью оперившуюся интернациональную молодежную зону. В рабочие дни он походил на любую городскую улицу: несколько дешевых супермаркетов, овощные и фруктовые лавочки, пекарни, книжные, «Жареный цыпленок из Кентукки» и кинотеатр, магазин бытовых приборов, ремонт телевизоров и тому подобное. По выходным же там бывали рынки: старый рынок возле танцзала «Дингуоллс», рядом с каналом; новый рынок по соседству с «Электрическим балом»; и пара блошиных рынков к северу, в сторону «Кормовой рубки». По субботам и воскресеньям местные отходили в тень, их сменяли студенты и субкультурные личности сомнительного происхождения.

Первую половину дня я провел в рок-отделе, и все было о\'кей, даже несмотря на то, что первым моим клиентом оказался мужик с защитным шлемом, один из самых неприятных местных чудаков. Этот джентльмен средних лет всегда появлялся с незажженной самокруткой, прилипшей к углу рта, и в защитном шлеме на голове. Он прямиком направлялся к уцененным записям и при покупке руководствовался одним простым критерием: покупал только те, на обложках которых красовались скудно одетые женщины. Что было очень печально и вызывало желание поинтересоваться, обращал ли он когда-нибудь внимание на огромный ассортимент на верхних полках газетных киосков. Зато он являл собой исключение, подтверждающее классическое правило. Правило состоит в том, что, невзирая на широко распространенное среди администраторов звукозаписывающих компаний мнение, секс-обложки определенно отпугивают покупателей. Среднестатистическому покупателю, желающему полуголых девочек – каким бы тупым он ни был, – обычно хватает мозгов купить выпуск «Сан», а не запись. Что делает людей в защитных шлемах основной клиентурой звукозаписывающих компаний, а такие, как он, редко в своей жизни платят за альбом больше одного фунта.

Потом пришли двое скинхедов. Издалека они вызывали некоторые опасения, в жестких белых «олимпийках» и харрингтонских куртках[103] с подкладкой из шотландки.

Здоровые парни. Но когда они подошли поближе, я расслабился. В глаза бросалась их опрятность – отличительный знак немецких скинхедов. Реально опасные британские индивиды редко производят впечатление, будто полдня провели, оттирая грязь за ушами. Немцы же, щепетильные до мелочей, когда дело касается правильного обмундирования, не выносят вони или отвратительных чернильных наколок. Хотя, несомненно, на своей территории немецкие скинхеды не менее ужасны, чем британские, но в Кэмден-Тауне они ведут себя как можно вежливей. Мне даже стало чуточку жаль, что не нашлось альбомов «Cockney Rejects»[104], чтобы порадовать их.

Во время обеда я обошел вокруг рынка и приобрел всего за пятерку старый добрый бурберровский макинтош. Потом с чашкой чили устроился возле канала. И тут-то на меня и свалился Росс.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я. – Ощутил неодолимую потребность приобрести парочку контрабандных «Joy Division»[105]?

– О, так они здесь есть? – подтрунивая, осведомился Росс.

– Черт знает. Просто шутка.

– Ясно. Нет, я здесь живу. То есть там, – он ткнул пальцем куда-то в канал.

– Плавучий дом?

– Точно, точно.

– Здорово! – заметил я. – Совсем как Ричард Брэнсон[106].

– Ага, – кивнул Росс. – Верно.

Тут я понял, что не могу больше выносить этого.

– Слушай, – сказал я, – Росс, что ты имеешь в виду под «ага, верно»? Я ведь только что обвинил тебя в том, что тебе нравится стиль жизни как у Ричарда Брэнсона! Самое меньшее, что ты должен сделать – это попытаться швырнуть меня в канал. Что с тобой, парень?

– О, – произнес Росс. – О, – и тут он как будто наконец включился, точно понял, где находится и с кем беседует. – Джефф, мне нужно с тобой поговорить. Хочешь, пойдем сейчас ко мне? Это насчет Этериджа.

– Нет, – ответил я. – Мне надо работать. Может, позже, в районе семи?

– Не выйдет, я сегодня в студии. Черт. Может, в среду? Давай я позвоню тебе в среду. Где ты будешь?

Я дал ему номер магазина в Кэмдене, а потом на нас обрушилась толпа гомонящих японских девочек. Ну, не на нас, на Росса. На этом я его и покинул.

Полдень пролетел незаметно. Я работал в соул-отделе и занимался тем, что прокручивал кучи альбомов для одетых с иголочки молодых людей. Когда первый раз меня попросили: «Прокрути это, приятель», – я не понял, о чем идет речь. Просто поставил альбом.

Теперь я знал лучше. Идея состояла в том, чтобы прокручивать каждую дорожку не более двадцати секунд, а то и меньше: если покупателю темп казался слишком быстрым или слишком медленным, энергичный кивок головы отправлял меня дальше. Тут и там мы натыкались на золотые жилы. Одетый с иголочки молодой человек оборачивался к своим товарищам и говорил что-то вроде: «Проверь-ка вот это».

В центре внимания по-прежнему оставался джаз-фанк – каждый день несколько ребят приходили в поисках священных реликтов музыки. «У вас есть тот альбом Роя Эйерса, «Lifeline»? А «Ора» и Джефф Лорбер[107]?» Кроме того, в моду снова вошел Филли и все, что продюсировал Декстер Вансел[108], с изменчивым средним тембром.

Один парень хотел Дональда Бёрда[109] «Black Byrd». Я вспомнил, как слушал ее у Невилла, и внезапно к горлу подступили слезы. Но потом меня отпустило, и к шести все было в полном порядке. Из колонок вопил Принц со своей «Lady Cab Driver», Шон ушел за «ред-страйпом», а Оз, постоянный магазинный житель, болтался в офисе. Будто наступил субботний вечер.

А так как он действительно наступил, мы все отправились в паб, двенадцать человек, вместе с Питом и Терри из Шефердс-Баш и Кевом из Ноттинг-Хилла. Пошли в новое заведение, «Дербишир» на Кентиш-Таун-Роуд, рядом со студиями теле – и радиовещания. «Дербишир» оказался темной дырой с паршивым, если не считать «гиннеса», пивом и самыми антисанитарными, не говоря уже о трудностях с попаданием внутрь, сортирами во всем Лондоне, но там был стол для пула, а сын хозяина фанател по рок-н-ролльщикам и позволял нам ставить собственные записи. К тому же, сюда не заходили туристы, что сделало упомянутую дыру крайне популярной среди местных рабочих и разношерстных музыкантов.

Я купил «спид» у какого-то беззубого бывшего моряка, содержащего книжный киоск. Не поверил своим глазам, увидев, что он мне дал: настоящий дексис[110], может, высшего качества, но доступный лишь в тех случаях, когда ты готов грабануть аптеку. Очевидно, кто-то так и поступил, может быть, мрачный подросток, сидящий рядом с продавцом и потягивающий пинту снейкбайта[111]. Что ж, спасибо ему за это большое!

Я сыграл пару раундов в пул, пока меня не побила тамошняя акула, ирландец-бухгалтер, ведущий учет для всех Местных музыкантов, кому было что учитывать. Когда я вернулся за наш столик, он уже занимал почти полбара, так как подошли новые друзья и лучшие половины. Надвигалась грандиозная ночка. Большая часть старой гвардии – Оз и Кев с женами, возможно, Пит – собирались в «Клуб 100», посмотреть на какого-то легендарного пианиста из Нью-Орлеана или что-то вроде этого. Я сидел в баре, раздумывая, отправиться ли с ними или в компании Шона и Дебби познакомиться с новой «Кэмденской таверной», и тут появились Джеки и Мак.

Джеки была в цветастом платье эпохи пятидесятых и кожаной куртке, а Мак – в возмутительном мешковатом костюме сороковых годов, из искусственного шелка цвета полуночного неба, с тремя дырками на спине, подозрительно похожими на пулевые отверстия.

– Да, – сказал Мак, – купил у владельца похоронного бюро. Осталось после резни в Ночь Святого Валентина.

– Господи! – вздохнул я. – И куда вы оба собрались?

Тут я заметил, как блестят глаза Джеки, когда она смотрит на Мака. Если бы не знал ее лучше, поклялся бы, что она в него влюбилась.

– Ничего особенного, приятель, – ответил Мак. – Джеки просто зашла узнать, как у тебя дела. А я сказал ей, что ты наверняка в пабе.

– Ага, – подхватила Джеки. – И тогда я велела жирному ублюдку вылезать из пеньюара и помочь прекрасной даме в ее поисках.

– Итак, – провозгласил Мак, добыв себе пинту «гиннеса», а Джеки – бутылку «пилса», – куда мы сегодня идем, босс?

– Понятия не имею, – ответил я. – Хотите взглянуть на какого-то нью-орлеанского пианиста в «Клубе 100»?

Их это предложение не впечатлило, и я зашел с другой стороны:

– Вот что я скажу вам, переговорите с тем лысым парнем и добудьте немного топлива.

Так, если опустить историю нашего пьянства, в четыре часа утра мы оказались в «Скала Синема» на Кинге-Кросс, созерцающими ночной сеанс и шумно вскрывающими пивные банки. Следующий фильм назывался «Сорви мою ромашку»[112], творение Роберта Франка, примечательное не только Джеком Керуаком и Алленом Гинзбергом, но и юной Дельфин Сейридж, а кроме того, печально известное как совершенно невнятная и необъяснимая картина. Спустя десять минут после начала наши обостренные амфетамином чувства уже не могли ни на чем сфокусироваться, поэтому мы ретировались в кафе.

– Что за непереносимое дерьмо! – высказался Мак. Потом добавил: – Вы знаете, что у меня в понедельник суд?

Я кивнул.

– У тебя – что? – переспросила Джеки.

И мы сели за столик, и Мак ей все рассказал, а Джеки тихо всхлипнула: «Ой!» – и начала плакать. Я сидел как бревно, но Мак просто прижал ее к себе и обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь, да так и осталась, а я тем временем остервенело изучал программу фильмов на следующий месяц и пытался сделаться невидимым.

Через несколько минут Джеки оторвалась от Мака, ушла в дамскую комнату и вернулась немного успокоенная.

– Простите, – сказала она. Потом: – Не знаю, почему я прошу прощения. Это все потому, что Кейт обещала встретиться со мной сегодня вечером и не встретилась, а тебя посадят в тюрьму, а в последний раз, когда я была на работе, эти парни пытались убить тебя, Джефф.

– Не надо, детка, – ответил Мак. – Ночь выдалась долгой, давай поедем домой.

Внезапно я почувствовал, как меня захлестывает теплая волна, и Джеки тоже – легкость общения с человеком, который, кажется, может справиться с любыми кознями, что строит ему жизнь. И на какую-то долю мгновения таким человеком был Мак. Обезьяна на его спине спряталась.

На улице мы поймали такси. Сначала Мак попытался посадить Джеки и отправить ее домой в Хокни. Но Джеки не согласилась.

– Я больше не вернусь к этой сучке, – заявила она. – Джефф, можно я сегодня переночую у тебя?

– Эй, чем дальше, тем веселее! – заметил я, и мы перенаправили такси на Примроуз-Хилл. Дома встретили рассвет под записи Ника Дрейка и Тима Хардина[113]. Около шести Мак откопал припрятанный старый «валиум», и мы отрубились.

Проснулся я в десять и был несколько смущен, увидев рядом не одно, а целых два частично одетых тела. Мак обнимал Джеки, слегка похрапывая. Она же спала сном невинного младенца.

Я приготовил кофе, выглянул из окна и понял, что скучаю по Фрэнк.

18. ДЖЕФФ ИДЕТ В КИНО

В понедельник утром мы все отправились в суд, Мак, я и Прайя, адвокат. Джеки ждала нас снаружи. Мы вошли внутрь – и через пятнадцать минут вышли обратно с разъяренной Прайей. Полиция попросила отложить дело на две недели, только не удосужилась сообщить ей об этом.

Мак предложил по этому поводу выпить, но, к счастью, пабы еще не открылись. В воздухе витало настоящее понедельничное настроение. Прайя вернулась в свой офис, а мы сели на автобус до Кэмдена. Мак сильно оживился, купил выпуск «Мелоди Мейкер» и сказал, что едет обратно ко мне, чтобы «сделать несколько телефонных звонков, если можно». Мы с Джеки добрались до главной улицы и отправились на работу.

Остаток дня прошел без происшествий, если не считать парня с фургоном, полным африканских записей, которые он приобрел в Париже, и послеполуденные часы я провел, делая вид, будто могу отличить джу-джу от зук. Парень предложил нам перестать называть такую музыку «этнической» и вместо этого попробовать «мировую музыку». Звучит толково.

Потом я пошел с Маком в паб, в «Ширококрылого орла» на Парквэй, и он сообщил мне, что подумывает собрать новую группу. «Что-нибудь такое, с громкими гитарами».

– О, – ответил я, – вот так сюрприз! – но был рад это слышать.

Спросил его про Джеки.

– Ты влюбился в нее или что? – слабая попытка пошутить.

Иногда рядом с Маком я чувствовал себя несмышленым малышом рядом со взрослым мужчиной – и это оказался как раз один из таких моментов. Он просто взглянул на меня со слегка раздосадованным выражением на лице, сказал:

– Она милая девочка, – и сменил тему. Начал болтать о том, кого позовет в свою группу.

Услышав три-четыре имени, я заметил:

– Больше похоже на общество анонимных наркоманов, чем на группу, – и Мак рассмеялся.

Остаток вечера прошел хорошо.

У Стиви Уандера есть песня под названием «Tuesday Heartbreak», и весь следующий день она крутилась у меня в голове. Вторник – паршивый день почти для любой работы, и магазины звукозаписей не исключение. Никто не покупает записи по вторникам, и, помимо распаковки большой посылки от «EMI», мне было практически нечем заняться, разве что думать о предстоящем вечером свидании с Фрэнк. Разлука может разжечь в сердце любовь – а может и не разжечь; что же касается меня, то в Фрэнк мое сердце определенно испытывало потребность.

Поэтому я бродил по магазину и огрызался на окружающих. Около половины шестого явился один из моих самых нелюбимых посетителей, парень в отвратительном крапчатом костюме, с отвратительным крысиным хвостиком, который повадился заходить раз в неделю и просить поставить недельный хит-альбом, от чего бы там ни тащились эти люди, инспектирующие поп-записи для достойных газет. Итак, этот урод прослушивал нового Питера Гэбриэла, или «Orange Juice», или Брайана чертова Иноу, а потом всегда устраивал одно и то же тупое шоу, делая вид, будто лихорадочно размышляет, стоит или не стоит его покупать, после чего с сожалением пожимал плечами и молча выходил из магазина.

Ну, в этот вторник мое терпение лопнуло. Он пришел насчет увенчанных сомнительной пальмой первенства «Hounds of Love» Кейт Буш, и я взорвался.

– Слушай, поверь мне на слово, это полное дерьмо, и мне плевать, что там пишет Ричард чертов Вильямс в своей «Таймс», лучше она от этого не станет, и, кроме того, раз уж ты все равно не собираешься ее покупать, лучше отвали и оставь меня в покое!

Тогда он пожаловался менеджеру. Толку от этого не было никакого, просто Шону, для соблюдения приличий, пришлось подняться наверх и попросить меня убавить звук – «The Birthday Party»[114], я всегда их ставлю, когда у меня отвратительное настроение – и прекратить отпугивать покупателей.

В общем, одно за другое, и когда настало время идти в «Кембридж», на Кембридж-Сёркус, чтобы встретиться с Фрэнк, я пребывал не в самой лучшей форме. Мне повезло, она опоздала, я успокоился и к моменту ее появления выпил полпинты «гиннеса». Фрэнк чмокнула меня в щеку. Едва я успел купить ей пиво, как нам пришлось поспешить по Мартинс-Лейн к кинотеатру «Люмери».

С «Бойцовой рыбкой» все оказалось в порядке – действительно хороший фильм, я хочу сказать, что на экране впервые появился Микки Рурк, и если бы он больше никогда не снимался, все равно стал бы легендой и за пределами Франции – но в этом фильме действительно что-то было, может, потому что его сняли черно-белым, и происходящее на экране выглядело настолько нереальным, что я нервничал. Честно говоря, меня нервировало все происходящее. Несколько часов в темноте, проведенные в попытках решить, коснуться или не коснуться руки соседки, когда тянешься за попкорном, всегда нервируют.

Было девять тридцать, когда мы вышли в теплую ночь, и я спросил:

– Хочешь еще выпить? А Фрэнк ответила:

– Я бы хотела немножко пройтись. Так мы и сделали.

Мы шли молча, на юг, обошли Трафальгарскую площадь и миновали станцию «Чаринг-Кросс», прошли под арками мимо Хэвен и попали прямо на Виллирс-Стрит, где бродили легионы бездомных, потом по пешеходному мостику к Саус-Банку. Там мы повернули на восток и пошли вдоль реки. Когда прошли Национальный театр, пришлось вернуться на дорогу, чтобы обойти завод «ОКСО», но от моста Блэкфрайр начиналась тропинка по берегу. Возле Саусуарка мы на секунду остановились, пораженные сталинской громадой электростанции Бэнксайда, по-прежнему молча. Миновали паб «Якорь», и около железнодорожного моста Кэннон-Стрит пришлось снова отойти от реки. Мы быстро потерялись в лабиринте темных, узких улочек, окружающих Саусуаркский собор и овощной рынок Бароу.

Стояла прекрасная ночь, в воздухе змеились призрачные хвосты тумана, из вентиляционных шахт подземки вырывался пар, шумели рыночные торговцы, подвозящие товар – это был Лондон Диккенса, Лондон Джека Потрошителя. Может, в детстве мы оба читали одни и те же книжки, Леона Гарфилда или Джоан Эйкен[115], только мне казалось, будто я вернулся обратно, в волшебный Лондон из моих детских фантазий, и, думаю, Фрэнк чувствовала то же самое. Мы пребывали в приподнятом настроении и, когда внезапно увидели впереди маленький рыночный паб, «Пшеничный сноп», не сговариваясь, вошли внутрь и там нарушили молчание.

– Смотри, – сказал я, – здесь есть бильярдный стол! Так и было, а самое главное, он пустовал. Мы купили выпивку и сыграли в самую приятно-случайную изо всех игр с шарами, а из музыкального автомата пела Пэтси Клайн, и, когда полчаса спустя мы сели, наконец-то настало время поговорить.

Даже и не знаю, как я представлял себе этот разговор. То есть, думаю, я знал, чего хочу от него – чтобы Фрэнк неожиданно разрыдалась и призналась в вечной любви ко мне и всего лишь презрению к этому хвастуну Россу, только этого я, конечно же, не ждал, да, наверное, на самом деле и не хотел. Не уверен, что сам испытывал к Фрэнк что-нибудь, похожее на вечную любовь. Думаю, я чувствовал себя обиженным и завороженным. Надеялся же я на то, что мы наконец-то будем друг с другом откровенны.

Чего я не ожидал, так это того, как повернулась наша беседа. Мы начали с обсуждения моих дел. Я решил привнести драматизма.

– Ну, – произнес я, – час спустя после нашей последней встречи двое парней пытались убить меня.

Это сработало. Фрэнк подалась вперед и схватила меня за руку.