Я просмотрел их. Это были приглашения на различные званые приемы и вечера, устраиваемые наиболее известными горожанами.

Пожалуй, было несколько странно, забавно и даже печально, что губернатор штата находит нужным демонстрировать пачку приглашений в качестве доказательства своей победы. Наверно, такое могло быть только в Новом Орлеане.

Ада улыбнулась одновременно устало, торжествующе и несколько насмешливо.

– Приятно, правда? Как ты думаешь, может, они просто вспомнили о докторе Стерлинге Смите, де Нэгри, полковнике Бартлете? Не говоря уже о танках на Канал-стрит?

Я пожал плечами. Ада сама ответила на свой вопрос. Мне стало жаль ее. В эту минуту она опять превратилась в моих глазах во всеми забытую беспризорную девчонку из трущоб Нового Орлеана. Она силой заставила признать себя, чего так долго и так упорно добивалась, но понимала, что признание это мертво и ровным счетом ничего не стоит. Мне вдруг захотелось утешить ее. Но, взглянув на жесткие черты ее застывшего лица, на ее великолепный туалет, я решил, что это невозможно. Разве императрицы нуждаются в утешении?..

– Нет, – продолжала Ада, – я не собираюсь посещать приемы. Я не пойду на них, но я заставила этих людей пригласить меня. Вынудила сделать это. Да, вынудила! – Теперь только триумф сиял на ее холодном лице. Потом улыбнулась и совсем другим тоном добавила: – Давай выпьем шампанского.

Я налил вино, и, когда передавал ей бокал, она прикоснулась к моей руке. Больше между нами ничего не произошло.

На следующий день Ада вернулась в Батон-Руж и отправилась в Капитолий. Она ехала в губернаторском черном лимузине, похожем на катафалк, в сопровождении эскорта из шести полицейских на мотоциклах с включенными сиренами. После ее отъезда я почувствовал себя так, словно что-то потерял, – как и в тот день, когда она уехала и оставила меня одного в гостинице на острове. Да, да, я действительно что-то потерял. Я понял это еще в ту минуту, когда увидел ее танки на Канал-стрит. И дело не в том, что она стала какой-то другой, а в том, что она преуспела, и преуспела полностью. Ничто так не отдаляет вас от победителя, как его успех.

Я все время спрашивал себя, не является ли ее взлет той наивысшей точкой, после которой неизбежно начинается падение и утрата достигнутой власти. Неизбежность существования этой точки я постиг, занявшись по мере возвышения Ады изучением пути, пройденного самыми разными диктаторами. Разумеется, Ада ни в коем случае не была внешне похожа на тех диктаторов-мужчин верхом на коне, какими их любили изображать в учебниках по истории, а ее \"кадиллак\" ничуть не напоминал лошадь, хоть и имел мотор в 380 лошадиных сил. Но если не принимать во внимание все внешние признаки, она вполне соответствовала общепринятому понятию о диктаторе. А поскольку все они, от Хоремхеба и Наполеона до Хьюи Лонга, были оппортунистами, руководствовались только собственным разумом и заботились в конечном счете лишь о собственной персоне, то в широких масштабах обычно действовали неразумно. Захват ими власти, по-видимому, был в прямой зависимости от того, насколько это устраивало те силы, которых люди интересовали только тогда, когда их можно было использовать.

Так вот, использовав диктатора в качестве копья, силы эти бросали его на произвол судьбы, и тогда начиналось падение.

Не достигла ли она этой точки?

ТОММИ ДАЛЛАС

О том, как танки Ады захватили Новый Орлеан, я прочитал в газете, полученной часа в два дня. Зачем? Вот первый вопрос, который я задал себе. Зачем она так поступила? Она могла бы и не пускаться на подобную крайность, потому что, подождав немного, все равно добилась бы своего.

И еще один вопрос возник у меня: не упустил ли я прекрасную возможность дать ход тому, чем располагал? Но нет, очевидно, не упустил. Поскольку, собственно говоря, еще не собрал достаточно улик. Однако не это до сих пор останавливало меня. Я хотел проделать все сам, лично. А для этого нужно было окончательно окрепнуть.

Я посмотрел на море и вдруг подумал: \"А не начать ли мне сегодня же?\"

Через минуту я уже был на пляже, бросился в воду и поплыл.

Как только подкатилась волна, я вовремя поднырнул под нее и поплыл дальше. Ярдов через триста я повернул и медленно направился к берегу. Дождавшись приближения очередного вала, я сумел удержаться на гребне и, когда вал схлынул, порадовался, что наконец-то способен справляться с волнами, синхронизировать с ними свои движения. Одна за другой набегали волны, и я позволял им нести меня к берегу. Вскоре я оказался на пляже. Пошатываясь и чувствуя, как подгибаются колени, я вышел из воды, сделал несколько шагов и лег на песок, подставив лицо под горячие лучи солнца.

Вечером на следующий день я принял еще одно решение. Оставив Эрла в коттедже, я сел в машину и отправился в Мобил, проехав примерно двести миль. Остановился я в том же самом мотеле и попросил прислать мне ту же самую рыжую девушку.

– Папочка, ты можешь приезжать ко мне в любое время, – сказала она, когда я прощался с ней на следующий день. – Запомни: в любое время.

После двух лет болезни со мной наконец-то все было в порядке.

Немало часов провел я в размышлениях о том, как расквитаться с Адой и Сильвестром. Больше ни о чем я думать не мог. Теперь Сильвестра уже не было, но оставалась Ада. По-прежнему для меня не было дела более важного, чем это, но оно перестало быть единственным. Появилось кое-что еще.

Уже темнело, когда я вернулся во Флориду. Эрл сидел в гостиной.

– Упакуй вещи, мой мальчик, – распорядился я, входя в гостиную. – Мы возвращаемся в город.

– Куда, куда, господин губернатор?

– Я сказал – в город. В Новый Орлеан.

Я тщательно завернул снимок в бумагу, положил в папку, спрятал на самое дно чемодана и ласково похлопал чемодан по крышке. В нем находился мой билет – мой обратный билет.

РОБЕРТ ЯНСИ

Я страшно скучал. И вот, когда, казалось, ситуация полностью контролируется, то там, то здесь стали происходить кое-какие события. Это напоминало старый пружинный матрац. Только что его поверхность была ровной и гладкой, как вдруг, едва вы накинули одеяло, со звоном выскакивает пружина и приподнимает одеяло, словно на острие ножа. Вы вдавливаете пружину и опять расправляете одеяло, но выскакивает другая пружина. Вы справляетесь с ней, но тут же слышится ехидный звон третьей пружины, потом четвертой, пятой – и так без конца. В бешенстве вы хватаете молоток и начинаете колотить по матрацу... Именно я и оказался в роли человека, орудующего молотком.

Я неоднократно внушал себе, как нехорошо поодиночке избивать людей, не способных оказать сопротивление, и как мне не нравится подобное занятие. Но тут же я ловил себя на мысли, что лгу. Мне нравилось подобное занятие. Мне нравилось во мраке ночи мчаться в машине по белому асфальту к месту назначения, мне нравилось то, что нам предстояло сделать, мне нравилось возвращаться, сознавая, что дело сделано. Мне нравилось находиться в движении, нравилось иметь определенную цель, нравилось ощущать, что я успешно иду к этой цели. Давно уже я понял, что, если перед тобой стоит выбор – ничего не делать или делать что-то плохое, лучше делать плохое.

Первым, кого мы взяли в работу – мы отказались от намерения разрушить принадлежавшую ему недвижимость, как от действия формально незаконного, – был один человек в районе Лафайета. Ни с того ни с сего он начал выступать с речами против Ады, против администрации штата в целом и против меня особенно. Он даже назвал меня фашистским гангстером. Это был некий Этранжер, владелец магазина скобяных товаров. Его интересы никак не были затронуты, и меня удивило, чего вдруг он полез не в свои дела, начал произносить речь за речью и никак не хотел остановиться.

Вот к нему-то я и поехал однажды вечером, прихватив с собой Пэкстона и еще двоих надежных ребят в штатском. Аде я ничего не сказал.

Сидя в машине, я смотрел, как мои молодцы учили его.

В кромешной тьме среди сосен, вырисовывающихся удлиненными треугольниками на фоне звезд, металась из стороны в сторону черноголовая фигурка в белой ночной рубашке. Я слышал звуки ударов один за другим, каждого отдельно, слышал, как он хрипел и стонал, но не услышал ни единого крика. Меня это даже несколько обеспокоило – естественнее, когда человек в таких случаях кричит. Это здоровее для него и более естественно.

На обратном пути я чувствовал себя необычно: я был потрясен, да, потрясен самим собой. Я получил удовольствие от того, что увидел. Раньше нечто подобное мне удовольствия не доставляло. Я всегда любил хорошую драку, любил побеждать, но не более того. Вероятно, когда у человека появляется вкус к подобным вещам, он становится законченным мерзавцем. Однако вполне возможно, что такая склонность жила во мне и прежде и выбралась наружу теперь, когда я взял на себя обязанность орудовать молотком. И я буду орудовать, буду управлять штатом, и никому меня не остановить. Ни Аде, ни кому-нибудь другому.

На следующий день все газеты штата в один голос кричали о таинственном избиении. И все обвиняли меня. Надо ли говорить, как я разозлился? Откуда они разнюхали? Они же не знали, что это правда.

Ада буквально вышла из себя. Она ведь запретила мне хотя бы пальцем касаться Этранжера, велела не обращать на него внимания.

– Черт бы тебя побрал! – кричала она. – Какой смысл в таких выходках? Они не только не привлекают к нам людей, а наоборот, отталкивают. Они болтают? Ну и пусть. Пытаться заткнуть им рот кастетом – только подливать масла в огонь.

– Но, моя крошка, ты же сама на Канал-стрит пустила в ход \"кастеты\" куда чище наших.

– Не смей называть меня крошкой! – Ада произнесла эту фразу почти совсем тихо, но таким тоном, что по спине у меня пробежали мурашки. А ведь я знал, что она ничего не может мне сделать.

Но я знал свое место. А она свое.

– Я могу уволить тебя, – продолжала она, – ты и пикнуть не посмеешь. Не забывай, речь идет и о твоей шкуре тоже.

– А разве я сказал, что собираюсь об этом рассказывать? Хотя кое о чем другом мог бы рассказать.

Ада сразу поняла, что я имею в виду: те дни, когда она обслуживала клиентуру за большие деньги.

– Ты! – вскричала она, вкладывая в это коротенькое восклицание всю ненависть, на которую была способна.

Это задело меня за живое.

– Поверь, я без всякого удовольствия говорю подобные вещи, и только потому, что ты меня вынуждаешь. Вообще-то я хороший парень, когда ты позволяешь мне проявить себя.

Ада расхохоталась.

– Честное слово, – продолжал я. – Ты говоришь, что можешь меня уволить, и, наверное, ждешь, что я промолчу. Не надо со мной разговаривать в таком тоне. Мы с тобой так много пережили и должны всегда оставаться друзьями.

– Я до сих пор помню некоторые твои \"дружеские\" поступки.

Ада давала понять, что она не забыла, как я когда-то заставил ее валяться у меня в ногах. А мне-то казалось, что с тех пор прошла целая вечность!

Но как бы то ни было, она все равно не смогла бы заставить меня плясать под свою дудку. Да и никто бы не мог. Я и впредь не собирался отходить от своего принципа – делать то, что хочу, однако почему бы не поиграть в великодушие? И я ответил:

– Хорошо. Обещаю не перегибать палку.

* * *

Но стоило мне чуть ослабить вожжи, как снова стали появляться всякие там критиканы и крикуны. Пришлось опять взяться за дело. Так, на границе штата с Техасом я \"поговорил\" с двумя крупными местными тузами, которые не откликнулись на мою просьбу сделать соответствующие взносы. Я взял их в работу, да еще в какую! Так сказать, в назидание другим. В магазинах, принадлежащих этим типам, мы устроили такой погром, что уцелели только стены. Для пущего эффекта даже арестовали несколько подвернувшихся под руку покупателей.

– Полагаю, господин генерал, что мы основательно им всыпали, – заметил Пэкстон, сидевший рядом со мной на переднем сиденье, когда на обратном пути мы неслись по шоссе, окаймленному темными рядами кустарника и освещенному ноябрьской луной.

– Да, – отозвался я. – Пожалуй.

После нашей вылазки строптивые почти полностью исчезли. Оставалось, правда, несколько упрямцев, но они были у нас на очереди.

Как-то неожиданно я начал богатеть. Раньше я не стремился к этому и, честно говоря, не очень интересовался деньгами, – было много такого, что интересовало меня больше денег. Но, получив возможность добывать деньги, я вошел во вкус. И когда кто-нибудь отказывался тряхнуть мошной, я с удовольствием начинал действовать. Действовать – вот что особенно мне нравилось, а деньги как таковые мало меня волновали.

И все же, без труда сорвав однажды куш, я обнаружил, что мне определенно нравится располагать деньгами. Приятно иметь деньги, они – сила. И потому мне захотелось как можно больше денег. Столько, сколько можно добыть.

СТИВ ДЖЕКСОН

По мере того как администрация штата \"закручивала гайки\", расправляясь с последними вспышками сопротивления, я все реже и реже встречал Аду. Частично это объяснялось, наверно, тем, что я совсем не одобрял деятельности Янси – в конце концов, именно Ада несла за нее ответственность. Частично же, вероятно, потому, что мне не хотелось видеть ее раскаяние и смущение – я надеялся, что эти чувства ей не совсем чужды.

Неожиданный уик-энд в канун смерти Сильвестра все больше уходил в прошлое, и память о нем постепенно тускнела. После той встречи прошло несколько недель, когда кто-то жестоко избил старика трактирщика в округе Калказье за неоднократную задержку с выплатой поборов. Кому это понадобилось? Генералу Роберту Янси или самой Аде? Ответ имел для меня определенное значение.

Я внимательно просмотрел подшивки газет и вырезал все сообщения о произволе полиции и об избиениях людей \"неустановленными хулиганами\". Вырезки составили солидную пачку.

Подобные происшествия участились после ввода танков в Новый Орлеан. Кажется, именно с того времени Ада начала широко практиковать насилие, точнее говоря – стала во всем подчиняться Янси.

Мне не верилось, что людей избивали по ее указанию, но без ведома Ады это вряд ли могло бы происходить.

Вырезки из газет я аккуратно наклеил на листы белой бумаги, написал в сопроводительной: \"Возможно, это вас заинтересует\", подписался, сделал на конверте пометку \"Лично\" и отправил по адресу: \"Губернатору Аде Даллас, Капитолий, Батон-Руж, Луизиана\".

Она ответила не сразу. Я уверял себя, что и не жду ничего от нее. И все же я не был удивлен и даже в какой-то мере проникся сознанием выполненного долга, когда в одну из суббот поздним утром в квартире раздался телефонный звонок и единственный на всем белом свете голос Ады спросил:

– Алло, это ты, Стив?

Я согласился встретиться с ней через час под дубами на старой дуэльной площадке в Чалметте.

Из-за большого движения на дорогах в субботу я несколько задержался и застал Аду уже на условленном месте. У черных с толстыми стволами деревьев стоял одинокий \"понтиак\", взятый Адой напрокат.

Ада небрежно поздоровалась со мной, и мы молча пошли среди огромных корявых дубов, кроны которых образовывали живую крышу над мягким зеленым грунтом.

– А место тут надежное для встречи? – спросила она.

– Вполне. Правда, я не захватил с собой дуэльных пистолетов.

Ада рассеянно (как того и заслуживало мое замечание) улыбнулась.

Я все время спрашивал себя, из каких соображений она выбрала для свидания такое место вблизи от Нового Орлеана? Мне не составило бы труда приехать к ней в Капитолий в любое время дня, причем никто бы и словом не обмолвился, если бы о моем визите стало известно. Возможно, встреча среди дубов казалась ей более интимной... В таком случае, что же заставляет меня тревожиться?

Ада хотела объясниться и сбросить с себя бремя весом в пылинку, которое я взвалил на нее. Если я отклоню ее объяснение, она решит, что я просто-напросто болван, и пошлет меня к дьяволу. Если же я поверю, значит, наше свидание окажется не напрасным. В обоих случаях пылинка перестанет ее тяготить.

Я сел на траву и прислонился спиной к твердому, словно железо, стволу дуба. Ада сняла пальто, расстелила его подкладкой вверх и грациозно уселась рядом со мной.

– Я получила твое письмо вместе со всеми вложениями.

– Да?

Я взглянул на ее лицо, похожее на белую камею, – только с забранными наверх гладкими волосами. Она же смотрела не на меня, а куда-то вдаль.

– Это не я, – проговорила она, продолжая смотреть все в ту же далекую точку. – Не я.

Я молчал.

– Стив, это не я, – продолжала Ада. – Я не даю указаний Янси заниматься подобными делами.

Я внимательно наблюдал за машинами, проносившимися по шоссе. Некоторые из водителей замедляли ход, чтобы полюбоваться дубовой рощей. Странно, но среди деревьев сегодня никто не бродил.

– Ты мне веришь?

– Это ты дала ему такую власть, не так ли?

– Ну и что?

– Вот ты и должна нести ответственность.

– Не так-то все это просто. Я не могу выгнать его.

Шурша шинами, по шоссе неслись машины. Над нами тихо шептались листья, где-то далеко кричала сойка. Ада вздрогнула.

– Тебе холодно? Возьми мой пиджак.

– Ничего, пройдет.

Я все же набросил пиджак ей на плечи.

– Этот... – начал было я, но в нерешительности умолк.

Я все время старался забыть тайну, обладателем которой стал. Но она незримо витала между нами, укрывалась в тени дубов – мрачная и беспощадная.

– Ты же знаешь, не в моих силах остановить его. И хотела бы, да не могу.

– Он погубит тебя.

– Знаю. Он сейчас, как леопард, отведавший крови.

– Выгони его. Или он тебя уничтожит.

– У тебя есть конкретные предложения на сей счет? – криво улыбнулась Ада. – Может, мне пристрелить его? Или отравить? Или просто околдовать?.. Стив, что же делать, что же делать? – вдруг жалобно проговорила она.

– Почему ты спрашиваешь у меня?

– Потому что ты моя совесть. Разве ты не знаешь? – усмехнулась Ада.

– Вот уж чего не знал! – Я почувствовал, как вспыхнули у меня щеки.

– Во всяком случае, я спрашиваю тебя: что мне делать?

Я глубоко вздохнул и, подумав, ответил:

– По-моему, есть несколько вариантов. Во-первых, ты могла бы уволить его, но... ты же сама говоришь, что это не в твоих силах. Во-вторых, ты могла бы отказаться от поста губернатора, а новый губернатор немедленно вышвырнул бы Янси и даже, возможно, посадил в тюрьму. В-третьих, можно оставить все как есть, но попытаться сдерживать его. Подходит?

– Нет.

– Тогда остается одно из двух: либо уйти в отставку, либо закрыть на все глаза.

Ада промолчала.

– Какой же путь ты выбираешь? – настаивал я. – Уйдешь в отставку?

– Нет.

На этот раз промолчал я, и Ада продолжала:

– Если я уйду, меня разорвут на части. Ты же понимаешь, раз уж ухватилась за что-то, держи крепче, не выпускай.

Я молчал.

– Не хочу лгать. – Она заглянула мне в глаза. – Если бы я и могла уйти, я бы не ушла.

– В таком случае, Ада, ты должна что-то предпринять, И как можно скорее.

Я не видел смысла повторять то, что мы оба прекрасно понимали: теперь, когда по Канал-стрит прогрохотали танки, ей все больше надоедало играть роль новоявленного мессии, и \"деятельность\" Янси лишь ускоряла события.

И все же я хотел верить, что она сумеет найти выход из тупика, как не раз выходила раньше из, казалось бы, безвыходного положения.

РОБЕРТ ЯНСИ

Сразу же после возвращения из Нового Орлеана Ада вызвала меня к себе. Едва взглянув на нее, я понял, что всем своим видом она хочет сказать: \"Хотя ночью я и предаюсь с тобой кое-каким забавам, днем ты должен делать то, что я прикажу\".

Правда, мы оба хорошо понимали, что приказывать мне она уже не может.

Я небрежно опустился в большое кресло и перебросил ногу через подлокотник.

– Наше вам! – поприветствовал я ее.

Ада притворилась, что сосредоточенно пишет какую-то бумагу, но не выдержала и гневно взглянула на меня.

– Ты губишь нас! – крикнула она, вскочила, обогнула стол и вплотную подошла ко мне. – Ты губишь нас, и я больше не намерена терпеть.

Я не спеша снял ногу с подлокотника и так же не спеша встал.

– Вздор! Взгляни-ка лучше вот на это.

Я сунул руку в карман и протянул Аде сюрприз, вернее сюрпризы, поскольку их было четыре.

Она с опаской взяла их. Я заметил, как у нее расширились и снова сузились глаза. Это были чековые книжки банков в Техасе, Миссисипи и Арканзасе на четыре различных женских имени: Стеллы Хьюстон, Евы О\'Грэйди, Евы Дарт и Мэри Мэлоун – на общую сумму в двести двадцать тысяч долларов.

– Твоя половина, – пояснил я.

Она опустила руку с чековыми книжками и посмотрела в окно.

Я проследил за ее взглядом. Было уже почти пять; потоки людей вытекали из здания и направлялись к машинам, оставленным на улице перед входом или на стоянке. Среди зелени возвышалась статуя старины Лонга, выглядевшего так, будто все вокруг принадлежит ему. В свое время так оно и было. Вот и Ада, наверно, думала, что ей принадлежит все. В действительности же ей принадлежала только часть; другая часть была моей, и я собирался позаботиться, чтобы она была как можно больше.

– Если ты хочешь вернуть...

Ада ничего не ответила.

– Или если ты действительно хочешь, чтобы я прекратил...

Ада продолжала молчать.

– Тут результаты трех месяцев работы. Года за два ты сможешь собрать кучу денег для следующей выборной кампании.

Ада повернулась ко мне. Ее взгляд был пристальным.

– Да, – ровно, с расстановкой проговорила она. – Кучу денег.

– Так прекращать мне мое занятие или не прекращать?

– Нет, – так же ровно, с расстановкой ответила Ада. – Я вовсе не хочу, чтобы ты прекратил свою... финансовую деятельность. Но без хамства, понял?

– Понял, крошка!

Дальше дела пошли так гладко, что порой я даже сожалел о добром старом времени. Сейчас все шло как по расписанию. Мне оставалось только заезжать за приготовленными деньгами и, порядка ради, бросать коротенькое \"спасибо\".

Теперь уже не приходилось ни избивать какого-нибудь жалкого старикашку при свете луны, ни чувствовать в руке тяжести занесенного над чьей-нибудь головой топора, ни ощущать в ладонях сладостного томления после того, как вы основательно стукнули того или иного мерзавца. Все это отошло в прошлое.

Теперь я слышал лишь: \"Сигару, господин генерал?..\", \"Виски, господин генерал?..\"

А тем временем портфель, набитый подержанными банкнотами, валялся на столе, и мы оба делали вид, что не замечаем его, потом я небрежно прихватывал его с собой. Я никогда не считал содержимого. Я был уверен, что все будет правильно. Посмел бы кто-нибудь дать меньше оговоренного!

Стол, на котором лежал портфель, иногда был красного дерева, покрытый стеклом, иногда дубовым – поцарапанным, в пятнах, а иногда простым, колченогим. И стены то были отделаны богатыми, под орех панелями, то оклеены роскошными обоями, а случалось и так, что с них отваливалась штукатурка или сквозь плохо пригнанные доски просвечивало небо. Я видел перед собой то тщательно выбритое, холеное лицо и ручной росписи галстук, то морщинистое, худое и грязную сорочку с расстегнутым воротом. Мы соблюдали полную беспристрастность. Мы позволяли любому и каждому вносить свою лепту.

Никто не жаловался, неприятностей не существовало.

– Как дела, господин генерал?

– Все идет хорошо, господин генерал?

– Как вы прекрасно выглядите, господин генерал!

– Как госпожа губернатор, господин генерал?

– Передайте губернатору наши наилучшие пожелания.

Или, если они считали себя близкими нам людьми:

– Как Ада? Скажите Аде, что будем рады видеть ее у себя.

Вот так все и шло. Без сучка и задоринки. Без шума и треволнений.

А я от безделья и скуки, как солдат оккупационной армии, испытывал нарастающее беспокойство и нервозность. Именно потому, что все шло чересчур гладко. Дела в штате крутились как раз и навсегда заведенная машина. Ада ложилась в постель по первому моему требованию, но принадлежала мне только как женщина. Я стал похож на человека, живущего стрижкой купонов. Ни необходимости, ни возможности действовать. И напрасно я вдалбливал себе, что накопление денег, процесс обогащения гораздо приятнее активных действий. Я не находил выхода копившейся во мне энергии, внутреннее напряжение росло. Неудовлетворенность и скука мучили меня. Вдобавок из головы не выходило то...

Иногда мне удавалось на несколько дней избавляться от видения той картины, но потом воспоминание снова возникало подобно взрыву снаряда, разорвавшегося у самых моих ног. Снова у меня перед глазами покачивался большой сук, снова я слышал крики соек в лесу, видел выражение лица женщины, ощущал в руке нож. В такие минуты зримо представала передо мной бесформенная куча под деревом, и мы с Адой на земле. Так зримо, словно это случилось вчера.

Время шло, а воспоминания оставались – живые, реальные. Коль скоро, что-то произошло – не так уж важно когда, двадцать лет или двадцать минут назад. Отделаться от прошлого невозможно, оно всегда с вами, всегда за плечами.

Однажды вечером, слушая ровное дыхание Ады и глядя на ее белевшее в темноте тело, я спросил:

– Ты когда-нибудь вспоминаешь об этом?

Она сразу поняла, о чем я спрашиваю, и коротко ответила:

– Нет.

Я промолчал, и она заговорила:

– Почему, собственно, я должна помнить? Все давно забыто. Да и потом, она вполне заслужила свою участь. Никто и не вспомнит о ней. Никто и никогда не причинит нам никаких неприятностей. Все забыто.

– Черт возьми, как бы мне хотелось забыть!

– Ну и забудь. Она покончила с собой, и только. Виновны не ты и не я, а она сама. Помни это. Она сама виновата. Она сама, и никто больше.

Я понимал, что Ада права. Но ножом орудовал я. Я был не в силах вытащить руку из походного ранца, не мог опустить нож, который сам же положил туда. И держал его не за рукоятку, а за лезвие.

СТИВ ДЖЕКСОН

После встречи в дубовой роще нам с Адой не приходилось поговорить как следует в течение нескольких месяцев. В штате царили мир да благодать. Если не считать газет Нового Орлеана, постоянно атакующих администрацию Ады, оппозиция словно воды в рот набрала. Все делалось в рамках строгого приличия, и даже головорезы Янси орудовали в тщательно отутюженных костюмах... то бишь форме.

Я уже не верил, что Ада пытается удержать Янси от вымогательства. Она или вообще отказалась от этой мысли, или заведомо лгала, когда давала мне обещание, или перерешила и теперь спокойно клала в карман свою долю. Я не хотел верить, что она солгала мне, но, возможно, это неверие было следствием моей наивности. Признаться, за последнее время я подчас проявлял невероятную наивность.

Как бы то ни было – возмущала ли ее гнусная деятельность Янси, мирилась ли она с ней, поощряла ли ее, – во всех случаях перед противниками Ады открывались широкие возможности, и они, разумеется, не замедлили этим воспользоваться.

* * *

Однажды утром, придя на службу, я обнаружил у себя на столе записку: \"Д. С. хочет видеть вас в 10 часов\".

Подчеркивая свою независимость, я появился в приемной Д. С, устланной зелеными коврами, лишь в две минуты одиннадцатого. Секретарша нашего босса, девица с поросячьей мордочкой, неодобрительно взглянув на меня, сказала:

– Вас уже ждут. – Это подчеркнутое \"вас\" было исполнено величайшего негодования. Я вошел в \"святилище\".

За длинным письменным столом, словно в крепости, восседал Д. С. – солидный, с тяжелой челюстью, в очках с роговой оправой. Рядом расположился небольшой седой человек с ничем не примечательными, но приятными чертами лица – издатель одной из крупнейших газет Луизианы.

– Садитесь, – последовало довольно сухое приглашение Д. С. (я оказался не пунктуальным). – Знакомьтесь: мистер Спенсер – Стив Джексон.

Судя по почтительному тону босса, это было не простое знакомство, а представление рядового генералу.

– Здравствуйте, – холодно поздоровался я.

– Здравствуйте, – куда более любезно ответил Спенсер. – Я регулярно слежу за вашей телевизионной программой, и, должен признаться, она безусловно мне нравится.

Спенсер говорил с настоящим южным акцентом, что в Новом Орлеане становилось все более редким явлением. Он поднялся, тепло пожал мне руку, и я почувствовал неловкость за свою грубость.

Д. С. немедленно учуял, откуда дует ветер.

– Стив, – почти дружески заговорил он. – У нас тут возникла одна проблема, и без твоей помощи нам не обойтись.

– Пожалуйста, если смогу помочь. – Я сделал ударение на слове \"если\".

Д. С. нахмурился, поджал губы и некоторое время безмолвствовал, уставившись в стол. Спенсер, чуть улыбаясь, вежливо ждал.

– Видишь ли, Стив, администрация нашего штата допускает, особенно за последнее время, серьезные крайности, и я думаю... вернее, мы думаем, что наступил момент, когда необходимо выступить с некоторыми, пожалуй, даже сенсационными разоблачениями.

– Да? – Я уже понял, о чем пойдет речь.

– Так вот, твоя программа, Стив, пользуется особой популярностью у телезрителей, а ты по-прежнему лучший репортер из тех, кого я знаю, поэтому мне кажется, что ты самый подходящий человек для нашей цели.

– И что же от меня требуется? – осторожно спросил я, вовсе не испытывая желания броситься ему на помощь.

– Стив, – мягко вмешался мистер Спенсер, – мы полагаем, что, если моя газета напечатает серию статей, разоблачающих систему вымогательств, процветающую в нашем штате, а вы одновременно с нами нанесете удар по этому злу в своей телевизионной программе, нам, вероятно, удастся повлиять на благоприятный для нас исход будущих выборов. За два с лишним года, как следует потрудившись, мы бы сумели добиться своего. Мои сотрудники могли бы осуществлять для вас всю черновую работу по сбору материалов, консультироваться с юристами о возможности использования собранных сведений в телепередачах, хотя я понимаю, конечно, что решающее слово будет принадлежать вам.

– Да, да, Стив, ты самый подходящий человек для этой цели, – уже более властно повторил Д. С.

Следовательно, мне предлагали выступить против Ады и добиваться ее уничтожения. Меня обуревало желание расхохотаться, крикнуть им в лицо, с каким абсурдным предложением обращаются они ко мне. Еще совсем недавно я соглашался (или думал, что соглашусь) стать убийцей ради нее. Теперь же от меня требуют, чтобы я помог уничтожить ее самое. Вот было бы забавно, узнай они, о чем я сейчас думаю! Мне не понадобилось бороться с самим собой, побеждать самого себя – без всяких колебаний я признал предложение неприемлемым.

– Нет! – сказал я.

Во взгляде Д. С. блеснула молния. Глаза его за толстыми линзами очков превратились в коричневые с черным мишени.

– Как прикажешь тебя понимать? – зловещим шепотом спросил он.

Мною начала овладевать злость. Злость и тщеславие. Когда-то мне приходилось смиренно выслушивать нападки босса. Но те времена давно прошли. Я стал знаменитым телерепортером, правдолюбцем, не боящимся ни бога, ни черта. В наших условиях \"отчаянные правдоискатели\" не появляются вдруг – их создают обстоятельства. Но если уж они появились, нельзя не считаться с ними.

– А вот так и понимайте: нет!

Черные глаза босса вновь блеснули за толстыми стеклами очков.

– Ну знаешь! – Д. С. пытался говорить не терпящим возражения тоном, но это у него не получилось. – Если ты хочешь сохранить свою телепрограмму, тебе придется согласиться. Любой наш сотрудник с удовольствием воспользуется возможностью занять твое место, и с ним легко будет договориться.

– Ну и договаривайтесь на здоровье. Я могу в любое время избавить вас от своего присутствия. Кстати, оно уже, по-моему, наступило.

Д. С. побагровел. Он понимал, что я правильно оцениваю обстановку и что он стоит перед трудным выбором: ему ничего не стоило вышвырнуть меня за дверь, но тогда он терял выгодную программу, приносившую ему немалый барыш.

– Минуточку, Джо. – Спенсер даже не повысил голоса, но Д. С. сразу присмирел, как пес, внезапно взятый на поводок. И тут меня осенило: Спенсер был не только владельцем газеты, ему, видимо, принадлежала и наша телевизионная станция. Как я не догадался об этом раньше? – Нельзя заставлять человека действовать против совести.

Он произнес эту фразу не от смущения, не потому, что хотел рассеять возникшую неловкость, – его слова прозвучали просто и естественно.

– Стив, а почему вы не хотите нам помочь? – по-прежнему вежливо обратился он ко мне.

– Резонный вопрос. Да потому, что когда-то я был помолвлен с Адой Даллас. Резонный ответ?

– Несомненно, – задумчиво кивнул Спенсер.

Чтобы забить гвоздь до конца, нужно было еще раз стукнуть молотком. И я интуитивно почувствовал, что следует досказать.

– Я не могу выступать против нее. Полагаю, так поступил бы на моем месте любой порядочный человек. – Я почувствовал, что он меня понял.

– Разумеется, – согласился Спенсер, поворачивая к Д. С. седую голову. – Давайте поручим это кому-нибудь другому.

Каждый из нас понимал, что это не просьба, а приказ.

* * *

Я внушил себе, что обязан рассказать Аде о разговоре со Спенсером и Д. С. и тем самым подтолкнуть ее на более решительные попытки обуздать Янси. Как раз в то время Аде предстояло выступить в Новом Орлеане с речью. После ее выступления мы встретились в ресторане \"Две сестры\". Проникая сквозь опущенные жалюзи, лучи полуденного солнца рисовали на белой скатерти замысловатый узор; полосатая тень лежала на лице Ады, усевшейся напротив.

– Давно я тебя не видела.

– Порядочно.

– И как же это понимать? Как выражение неодобрения?

– Пока еще не решил. Пытаюсь понять, что в конце концов происходит. Вот и сейчас хочу разобраться: лгала ли ты мне, когда обещала воздействовать на Янси, или передумала.

– Нет, не лгала.

– Следовательно, передумала?

Ада промолчала, что уже было ответом, потом заметила:

– Ты знаешь, в основном это люди, занимающиеся всякими сомнительными делишками.

– Да?

Ада посмотрела мне в глаза.

– Мне нужны деньги, Стив.

– Для чего?

– Ты знаешь! Чтобы и в будущем занимать губернаторское кресло.

– Но таким поведением ты только помогаешь своим врагам.

– А что они могут сделать?

– Не следует их недооценивать. Они готовят кое-что.

– Опять?!

– Терять-то им нечего. Они никогда не сложат оружие. Кстати, они только что пригласили меня в свою компанию.

– И ты отклонил приглашение.

– Ага.

– Тебе угрожали?

– Немножко.

– Мой милый, славный Стив!

Я почувствовал себя неловко, словно кто-то погладил меня по голове и взъерошил волосы.

– Будь осторожна.

Ада улыбнулась и похлопала меня по руке.

Вскоре она ушла, тепло улыбнувшись на прощание. Я понял, что ровным счетом ничего не добился.

ТОММИ ДАЛЛАС

Некоторое время я пожил в Новом Орлеане в отеле \"Сент-Чарлз\", потом снял дом в Сент-Питерсе. В добавление к имевшемуся у меня фотоснимку я поручил частному детективному агентству собрать сведения об Аде. Во время переговоров пришлось соблюдать большую осторожность, мне не хотелось ни словом, ни намеком выдать владельцам агентства свою тайну; они могли продать ее кому угодно. Я сообщил им, что интересуюсь ранним периодом жизни Ады. Детективы раскопали кое-какие компрометирующие материалы, касающиеся ее семьи, разузнали, что одно время она работала в баре и что, пока училась в \"Ньюкомбе\", часто уезжала на конец недели в Мобил. Для суда эти сведения ценности не представляли, но меня вполне устраивали, поскольку служили ценным дополнением к фотоснимку. Сбор даже этих отрывочных данных требовал много времени, но я мог не спешить.

Снимок по-прежнему оставался для меня \"обратным билетом\". Время от времени я вынимал его и принимался рассматривать. Снимок открывал мне неограниченные возможности; с ним я добьюсь всего, чего захочу. Я собирался вновь заняться политической деятельностью и в нужное время опять стать губернатором. Я не переставал твердить себе, что расплачусь с Адой, сделаю с ней то же, что она сделала со мной.

Но теперь я буду действовать самостоятельно. Я вовсе не хочу сказать, что мне не потребуется чья-нибудь помощь, – это неизбежно. Однако я не собирался вновь стать марионеткой, которую дергают за нитки.

Как нельзя более кстати – за два года до выборов губернатора – предстояли выборы шерифа в сент-питерском избирательном округе. Вот эту благоприятную возможность я и постараюсь использовать для начала. Первый раз меня посадил на должность шерифа Сильвестр. Если теперь я сам добьюсь своего избрания, это уже докажет кое-что.

Вежливости ради я нанес визит в местный суд и сообщил ставленникам покойного Сильвестра, что собираюсь выставить свою кандидатуру. Мое намерение не вызвало восторга: у них были свои планы.

– Понимаешь, Томми, поздновато ты спохватился. Ну что бы тебе прийти чуточку пораньше! Мы уже выдвинули Жана и обещали ему свою поддержку. Выкинь-ка лучше из головы эту затею. Да и должность для тебя маловата. Ты же фигура, бывший губернатор!

– Видите ли, господа, я, право, ценю вашу откровенность, но я уже принял решение. Мне, конечно, очень была бы кстати ваша поддержка, но, поскольку у вас другие намерения, давайте разойдемся тихо и мирно.

Мои собеседники удивленно переглянулись: \"Что с ним? Он стал совсем другим!\"

– Но ты ведь можешь многое потерять. Если ты не выиграешь этих, в сущности, второстепенных выборов, твоя песенка в нашем штате спета.

Они не сообщили мне ничего нового. Я и сам немало думал над тем, что будет означать для меня провал.

– Спасибо за совет. Я, безусловно, ценю его, но отказываться от своего решения не намерен.

Итак, я в официальном порядке выдвинул свою кандидатуру, и газеты Нового Орлеана подняли невероятную шумиху вокруг того, что назвали \"Даллас против Даллас\". Созданная в свое время Сильвестром организация стала теперь работать на Аду. Разгоревшиеся страсти вновь подтвердили тот общеизвестный факт, что мы с Адой разошлись. Ни она, ни я не пытались оформить наш развод, и все понимали почему: многие избиратели исповедовали католическую религию.

Газеты подробно описывали борьбу, которую мне пришлось выдержать с теми, кто когда-то выдвигал меня, но ни одна из них не выступила в мою поддержку. Сами по себе выборы были для газет всего лишь интермедией. У меня же не выходила из головы мысль, что я и в самом деле влип как самый последний болван: ничего не выиграв, я рисковал потерять все. Но иного выхода я не видел. Выборы были для меня как бы вторым рождением после взрыва бомбы и аварии с машиной. Я должен был испытать свои силы, как должен был научиться покорять огромные морские волны.

Мне предстояла трудная, но не безнадежная борьба. Организация стала уже не такой мощной, как при Сильвестре, а я к тому же сумел перетянуть кое-кого из них на свою сторону. Мне удалось устроить на избирательные участки для подсчета голосов своих людей с тем, чтобы мои противники не смогли фальсифицировать результаты голосования. Потом я объехал весь избирательный округ все с той же четверкой музыкантов, как в добрые старые времена.

Вначале мне казалось, что разница в количестве голосов, поданных за меня и за другого кандидата, окажется не столь уж значительной. Но накануне выборов, проанализировав обстановку, я убедился, что противник соберет по крайней мере на пять тысяч голосов больше.

Но позже произошло нечто такое, что совершенно изменило положение. Кто-то зверски избил мелкого бакалейщика, некоего Персонна, и тот в припадке отчаяния перестрелял всю свою семью и застрелился сам. Скорее всего, расправу над Персонном учинил Янси. Было бы просто глупостью не воспользоваться таким случаем, и в своих выступлениях я квалифицировал его как убийство. Я говорил, что найти убийцу для меня не менее важно, чем одержать победу на выборах, что ничего подобного вообще не должно происходить в городе и что, если меня изберут шерифом, я положу конец насилиям и разбою.

Я одержал победу на выборах и стал шерифом сент-питерского округа.

Конечно, до губернаторского кресла было еще далеко, но место шерифа принадлежало мне. Я снова стал самим собой. И те, кто всегда считал меня дураком, начали придерживаться другого мнения.

СТИВ ДЖЕКСОН

Самые огромные двери легко раскрываются на маленьких шарнирах; пустяковый случай может совершенно изменить ход истории. Вот так же дело Джорджа Персонна круто изменило судьбу Ады Даллас, а вместе с ней судьбу штата и многих его жителей, в том числе и мою судьбу.

Джордж Персонн был всего-навсего бакалейщиком в сент-питерском округе. Его имя впервые всплыло на поверхность, когда он отказался уплатить соответствующий взнос на расходы, связанные с выборами на должность шерифа Сент-Питерса (кандидата той самой организации, которую оставил после себя Сильвестр Марин и против которой, как ни удивительно, резко выступил Томми Даллас).

Если бы Джордж Персонн, отказавшись внести деньги, попридержал язык за зубами, все обошлось бы благополучно. Он был слишком ничтожен, чтобы тратить на него время и усилия. К сожалению (для него самого), Персонн принялся кричать о своей независимости, и тогда бакалейщику тактично напомнили, что банк Сент-Питерса в свое время предоставил ему заем под залог его лавки.

Потом Персонн совершил вторую ошибку. По крайней мере для него она обернулась очень серьезной ошибкой, хотя в конечном итоге могла бы принести большую пользу, но только ему уже не пришлось в этом убедиться.

Ошибка эта заключалась в том, что он обратился за помощью в новоорлеанскую газету, которая уже много лет воевала с сент-питерской организацией. Газета не преминула раздуть историю. Три дня подряд она печатала его рассказ под огромными заголовками, публиковала интервью с ним, в результате чего никому доселе не известный Джордж Персонн стал (на три дня) своего рода Георгием Победоносцем, поражающим дракона. Затем, как и полагается, он стал вчерашней новостью, интерес к нему погас, со страниц газеты исчезли всякие упоминания о нем.

Персонн не сразу примирился с потерей популярности. Некоторое время он продолжал толкаться в редакции. Сначала газетчики внимательно выслушивали его и даже кое-что записывали в свои блокноты, потом выслушивали, но не записывали и старались побыстрее от него отделаться. Потом его визиты стали заканчиваться в приемной дежурного секретаря, а тот тактично и вместе с тем решительно выпроваживал его.

И вот наступил момент, когда Персонн остался наедине с организацией политиканов округи, разумеется, входившей теперь в организацию Ады. Коль скоро он решил сделать свою особу символом сопротивления, у политических гангстеров не оставалось другого выхода, как с ним разделаться.

Банк воспользовался тем, что Персонн просрочил возвращение займа, и отобрал у него лавку. Персонн тщетно пытался устроиться куда-нибудь на работу – всюду ему указывали на дверь, государственные органы и частные благотворительные организации отказали в выдаче пособия его семье.

Позже я узнал, что политиканы предложили ему выступить с публичным покаянием, объяснить свое поведение тем, что его-де совратили негодяи-газетчики. Только в этом случае, заявили Персонну, он может рассчитывать на милость и даже вознаграждение.

Персонн мог бы в любое время покинуть штат.