Энн Перри

«Призрак с Кейтер-стрит»

Глава 1

Шарлотта Эллисон стояла посреди комнаты с газетой в руках. Ее отец был очень неосторожен, оставив газету на столике. Он не одобрял чтения газет дочерью, подталкивая ее к более подходящему для молодой леди кругу чтения. И этот круг исключал любые скандальные истории, как личные, так и политические, все темы спорного характера и, естественно, описания преступлений любого вида. Фактически все, что было интересного в газете!

Так получалось, что Шарлотта брала газеты из кладовой, куда дворецкий Мэддок складывал их перед тем, как их выбросить, и они всегда оказывались у нее в руках, хотя и на день позже, чем у остальных жителей Лондона.

На этот раз это была сегодняшняя газета, от 20 апреля 1881 года, и главной, самой интересной новостью была вчерашняя смерть мистера Дизраэли.[1] Ей очень хотелось узнать, как чувствовал себя мистер Гладстон.[2] Было ли у него чувство потери? Был ли он большую часть жизни главным врагом этого человека, так же как и главным другом? Конечно, так и должно быть. Должно быть пересечение нитей в полотне жизненных эмоций.

Шарлотта услышала звук шагов за стеной в холле и быстро отложила газету в сторону. Она еще не забыла гнев отца, когда он застал ее читающей вечерний журнал три года назад. Тогда это был материал, посвященный судебному процессу о клевете между мистером Уистлером и мистером Раскином. Но даже в прошлом году, когда она проявила интерес к новостям о Зулусской войне, рассказанной очевидцами, действительно побывавшими в Африке, отец смотрел на это с равным неодобрением. Он даже отказался прочесть им избранные страницы, которые рассматривал как приемлемые. Закончилось тем, что Доминик, муж сестры, рассказал ей все, что он запомнил… но, как всегда, на день позже.

Размышления о мистере Дизраэли и вообще о газетах сразу же улетучились из головы, как только Шарлотта вспомнила о Доминике. С того самого дня, когда он в первый раз появился в их доме шесть лет назад, она была очарована им. Саре было тогда двадцать лет, самой Шарлотте — семнадцать, а Эмили — только тринадцать. Конечно, он приходил к Саре. Шарлотте разрешалось быть в гостиной лишь вместе с матерью, чтобы все ухаживания соответствовали принятому этикету. Доминик едва ли замечал ее. Его вежливые слова, обращенные к ней, обычно были направлены в пустоту, взгляд проходил где-то над ее левым плечом. Он видел только золотистые волосы Сары, ее изящное лицо. Шарлотта с ее темными каштановыми волосами, которые так трудно было держать аккуратно уложенными, присутствовала там как обуза, как девчонка, обучаемая хорошим манерам.

Через год они поженились, и Доминик перестал быть таким таинственным. Он больше не появлялся в волшебном мире чьих-то других романов. Но даже после пяти лет знакомства, живя под одной и той же благоустроенной крышей, он все еще излучал такой же шарм, так же очаровывал ее.

Звуки его шагов… Шарлотта узнавала его походку бессознательно, не думая. Это была часть ее жизни — прислушиваться к его словам, распознавать его первым в любой толпе, знать, где именно в доме он находится, помнить, что он когда-либо сказал, даже самые тривиальные фразы.

Шарлотта привыкла к этому. Доминик всегда был вне досягаемости для нее. Не то чтобы он когда-нибудь интересовался ею — она этого и не ожидала. Может быть, однажды она встретит кого-то, кого будет любить и уважать, кого-то подходящего. Мама поговорит с ним, удостоверится, что он подходит в социальном и личном планах, и тогда папа сделает все другие необходимые приготовления к бракосочетанию. Так он делал для Доминика и Сары и, без сомнения, сделает для Эмили и для нее. Конечно, по очереди. Это не было то, о чем Шарлотта думала постоянно — все это ей представлялось в будущем. В настоящем был Доминик, этот дом, ее родители, Эмили, Сара и бабушка.

В настоящем была также тетушка Сюзанна, которая должна прийти к чаю через два часа. А еще она услышала удаляющиеся шаги в холле, что давало ей возможность заглянуть в газету.

Но через несколько минут вошла мама так тихо, что Шарлотта ее не услышала.

— Шарлотта.

Она не успела скрыть, что делала, поэтому опустила газету и посмотрела матери в лицо.

— Да, мама. — Это было признание вины.

— Ты знаешь, как относится отец к твоему пристрастию к газетам. — Мать посмотрела на сложенную газету в руках Шарлотты. — Я вообще не понимаю, почему ты делаешь это. Очень мало путного пишут; кроме того, папа пересказывает нам все самое интересное. Но если ты так уж хочешь прочесть сама, то делай это скрытно в кладовой у Мэддока, или пусть Доминик расскажет тебе.

Шарлотта почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она отвернулась. Ей не было известно, что мама знает о кладовке Мэддока и, тем более, о Доминике. Неужели он рассказал ей? Почему-то эта мысль причинила ей боль, словно ее предали. Это было удивительно. У нее не было секретов с Домиником. Что мать себе воображает?

— Да, мама. Извини меня. — Шарлотта тихо положила газету обратно на столик. — Я не попадусь больше папе.

— Если ты хочешь читать, почему ты не читаешь книги? У нас в книжном шкафу есть что-то мистера Диккенса, и я уверена, что ты еще не читала роман «Конингсби» мистера Дизраэли.[3]

Странно, люди так часто говорят, что они уверены, когда имеют в виду, что они не уверены.

— Мистер Дизраэли умер вчера, — ответила Шарлотта. — Меня эта книга не развлекла бы. Не сейчас.

— Мистер Дизраэли? Дорогая моя, это такая потеря! Меня никогда не волновал мистер Гладстон, но не говори об этом отцу. Он напоминает мне нашего викария.

Шарлотта едва удерживалась от хихиканья.

— Тебе не нравится викарий, мама?

Мать тут же спохватилась и стала серьезной:

— Нет, почему же… Теперь, пожалуйста, пойди и подготовься к чаю. Ты забыла, что тетушка Сюзанна придет к нам на чай?

— Но не раньше, чем через полтора часа, — запротестовала Шарлотта.

— Тогда иди и займись рукоделием или продолжи рисовать картину, над которой ты трудилась вчера.

— Но классно не получается…

— Не используй жаргон, Шарлотта. Надо говорить «не получается хорошо»… Я понимаю. Тогда, может быть, ты доделаешь одеяла и отнесешь их завтра жене викария? Я обещала, что мы их ей доставим.

— Ты полагаешь, они действительно достаются бедным? — искренне удивилась Шарлотта.

— Я не знаю. — Лицо матери слегка расслабилось; сама мысль об этом пришла ей в голову впервые. — Я никогда не думала о жизни бедных. Но викарий уверяет нас, что они бедствуют, и мы должны полагать, что он знает это наверняка.

— Даже если он нам совершенно не нравится.

— Шарлотта, пожалуйста, не дерзи. — Но никакой строгости в ее голосе не звучало. Сама того не желая, Шарлотта попала в точку и поняла это. Мать не обиделась на нее, она рассердилась на себя.

Шарлотта послушно вышла из комнаты и отправилась наверх. Она решила закончить шить одеяла — когда-нибудь это должно быть сделано.



Чай сервировала Дора, девушка из кухни, в одной из дальних комнат. Чаепитие было самой непредсказуемой процедурой. Оно всегда начиналось в четыре часа и всегда (когда они были дома) в той же комнате с бледно-зеленой мебелью, с большими окнами с видом на газон. Сейчас окна были закрыты, несмотря на то что яркие косые лучи весеннего солнца освещали траву и последние желтые нарциссы. Это был крошечный сад — небольшой, несколько ярдов, газон, маленькая клумба с цветами и одинокая тонкая березка около стены. Больше всего Шарлотте нравились розы, которые цеплялись за старую кирпичную стену и карабкались вверх. Целое лето с июня по ноябрь было украшено ими, старыми розами. В грозу они раскидывали в беспорядке свои ветви, покрывая почву под собой ковром из листьев и лепестков.

Непредсказуемой была компания, которая собиралась к чаю. Либо они приглашали кого-то и тогда усаживались вокруг гостя на неудобные стулья в другой удаленной комнате и вели какие-то неуклюжие разговоры; или к кому-то из домочадцев гости приезжали сами. Сара была знакома с одной супружеской парой, чьи разговоры Шарлотта находила неописуемо скучными. Друзья Эмили были немного лучше: они обсуждали всякие романтические дела, фасоны и кто за кем ухаживал.

Большинство маминых друзей были холодны, чопорны, говорили с полным осознанием своей правоты, но там было, по крайней мере, двое, чьи воспоминания Шарлотта любила слушать… воспоминания о старых обожателях, которые давно погибли в Крыму, Севастополе, Балаклаве в кавалерийских атаках, а также о тех немногих, которые возвратились с поля битвы. Также они рассказывали со смесью обожания и неодобрения о Флоренс Найтингейл[4], «такой неженственной, но вы должны уважать ее за смелость, моя дорогая. Не леди, но англичанка, которой мы все должны гордиться!».

Бабушкины друзья интересовали Шарлотту даже больше. Не то чтобы они нравились ей, разве что немногие. Это были необыкновенные, постоянно несогласные друг с другом старые леди. Но миссис Селби было уже за восемьдесят, и она могла помнить Трафальгарские события, смерть лорда Нельсона, черные ленты на улицах, рыдающих людей, черные рамки в газетах. Она утверждала, что все это помнит. Она часто говорила о Ватерлоо и великом герцоге, о скандалах императрицы Жозефины, о возвращении Наполеона с Эльбы и о его ста днях. Большую часть рассказов она подслушала в гостиных, таких же, как эта, может быть, более аскетичных, с меньшим количеством мебели, светлее, в стиле новой классики. Тем не менее это волновало Шарлотту острее, чем окружающая реальность.

Но сейчас был 1881 год, время, далекое от тех событий и наполненное иными событиями: смертью мистера Дизраэли, газовыми фонарями на улицах, женщинами, принятыми в Лондонский университет… Королева стала императрицей Индии, и ее империя распространялась во все уголки земли. Джеймс Вольф и равнины Авраама, Роберт Клайв и Уоррен Гастингс в Индии, Ливингстон в Африке и Зулусская война стали уже событиями истории. Альберт, принц-консорт, умер от тифа уже двадцать лет назад, Гилберт и Салливан уже написали несколько опер, таких как «Фрегат ее величества „Пинафор“».

Сегодня навестить маму пришла миссис Винчестер. Она, конечно, скучная; зато здесь тетя Сюзанна, и это превосходно. Она была младшей папиной сестрой. На самом деле ей только тридцать шесть лет, она на девятнадцать лет моложе папы и лишь на десять лет старше Сары. Тетя Сюзанна больше была похожа на кузину. Они не виделись долгих три месяца. Ее не было в Лондоне, она уезжала в Йоркшир.

— Вы должны рассказать мне об этом, моя дорогая. — Миссис Винчестер наклонилась немного вперед, и на ее лице отразилось любопытство, а также высокомерная уверенность в том, что каждый должен рассказывать ей обо всем. — Кто такие Уиллисы? Вы должны рассказать мне… Я обнаружила, что моя память сейчас не так хороша, как я бы того хотела. — Она приняла выжидательную позу, подняв бровки.

Сюзанна была персоной постоянного интереса — ее приезды, отъезды, а особенно намеки на романтические истории или, еще лучше, на скандалы. Она обладала всеми необходимыми качествами для этого. Сюзанна вышла замуж в двадцать один год за джентльмена из хорошей семьи, и через год, в 1866-м, он был убит во время бунта в Гайд-парке, оставив ей солидное состояние в хорошо налаженном деле. Сюзанна была еще очень молода и необыкновенно красива, но до сих пор не вступила в новый брак, хотя, без сомнения, предложений было огромное количество. Мнения разделились. Одни считали, что она до сих пор горюет по убитому и, подобно королеве, никогда не оправится от своего горя; другие настаивали, что ее замужество было очень болезненно для Сюзанны, и у нее даже мысли не возникало о повторении этого опыта.

Шарлотта верила, что истина лежит где-то посередине. Будучи однажды замужем, Сюзанна удовлетворила требования семьи и общества, и при этом у нее не было желания снова связывать себя — по крайней мере, до тех пор, пока она не почувствует истинной потребности в браке, чего, однако, еще не случилось.

— Миссис Уиллис — кузина со стороны моей матери, — ответила Сюзанна с легкой усмешкой.

— Конечно, — миссис Винчестер откинулась в кресле. — А что делает мистер Уиллис? Молится? Мне интересно знать.

— Он священник в деревенской церкви, — терпеливо ответила Сюзанна. Ее ироничный взгляд встретился с насмешливым взглядом Шарлотты.

— О! — Миссис Винчестер постаралась скрыть разочарование. — Как мило. Я полагаю, вы принимаете большое участие в делах вашего прихода? Мне кажется, наш дорогой викарий был бы очень рад услышать о вашей благочинности. И бедная миссис Абернази… Думаю, это отвлечет ее от грустных мыслей, когда она услышит о деревне и о бедных.

Шарлотта не понимала, почему деревня и бедняки могут успокоить кого-либо и, в первую очередь, миссис Абернази.

— Да-да, — оживилась мама. — Это великолепная идея.

— Вы должны принести ей варенье, — добавила бабушка, кивая головой. — Всегда приятно получать варенье. Значит, люди беспокоятся о тебе. А люди сейчас не такие внимательные, как были во времена моей молодости. Они стали жестокими, совершается много преступлений. И такая развязность… Женщины ведут себя, как мужчины. Хотят то, что им не положено. Скоро у нас и куры закукарекают.

— Бедная миссис Абернази, — согласилась миссис Винчестер.

— Она была больна? — спросила Сюзанна.

— Как же иначе! — воскликнула бабушка. — А чего ты ожидала, дитя мое? Вот что я постоянно говорю Шарлотте. — Она посмотрела на внучку, буквально пронзив ее взглядом. — Что ты, что Шарлотта — обе одинаковы! — На этот раз обвинение было нацелено на Сюзанну. — Я уже отчитала Кэролайн за Шарлотту. — Она отмахнулась от своей невестки пухлой маленькой ручкой. — Но, наверное, я вряд ли могу упрекать ее за тебя. Ты, должно быть, дитя времени. Твой отец был недостаточно строг с тобой. Но ты хотя бы не читаешь эти ужасные газеты, которые приходят в этот дом. Я родила тебя слишком поздно.

— Мама, я полагаю, что Шарлотта читает не так уж много газет, как ты думаешь, — вступилась за Шарлотту Сюзанна.

— Сколько раз нужно читать одно и то же бумагомарание, чтобы оно навредило? — спросила бабушка требовательным тоном.

— Мама, они все разные.

— Откуда ты знаешь? — Бабушка была быстрой, как фокстерьер.

Иван Алексеевич Бунин

Сюзанна продолжала оставаться хладнокровной, и только лицо ее сильно побледнело.

Собрание сочинений в четырех томах

— Мама, они печатают новости, которые каждый день разные.

Том 4. Темные аллеи. Переводы

— Ерунда! Они пишут про преступления и скандалы. Грех не изменился с тех пор, как Господь Бог допустил его в Эдемском саду.

Казалось, что на этом разговор был закончен. На несколько минут установилось молчание.

Темные аллеи

— Скажи нам, тетя Сюзанна, — снова начала разговор Сара, — деревня в Йоркшире хорошая? Я никогда там не была. Может быть, Уиллисы позволят мне и Доминику… — Она деликатно оставила предложение незаконченным.

Часть первая

Сюзанна улыбнулась:

— Я уверена, они будут рады. Но я не представляю, что Доминику понравится деревенская жизнь. Он всегда казался мне человеком более… утонченных вкусов, для того чтобы общаться и чаевничать с деревенской беднотой.

Темные аллеи

— Звучит ужасно скучно, — сказала Шарлотта, не подумав.

В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами. На козлах тарантаса сидел крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, серьезный и темноликий, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик военный в большом картузе и в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником, еще чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; подбородок у него был пробрит и вся наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди военных в пору его царствования; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый.

Все взоры обратились на нее. Удивленные и неодобрительные.

Когда лошади стали, он выкинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голенищем и, придерживая руками в замшевых перчатках полы шинели, взбежал на крыльцо избы.

— Именно в таком месте нуждается миссис Абернази, я не сомневаюсь, — сказала миссис Винчестер с умным видом. — Создайте для нее приятное окружение… Бедняжка.

— Налево, ваше превосходительство, — грубо крикнул с козел кучер, и он, слегка нагнувшись на пороге от своего высокого роста, вошел в сенцы, потом в горницу налево.

— Йоркшир бывает очень холодным в апреле, — тихо произнесла Сюзанна, переводя взгляд с одного на другого. — Если миссис Абернази болела, то не считаете ли вы, что июнь или июль будет для нее лучше?

В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново белела мелом; ближе стояло нечто вроде тахты, покрытой пегими попонами, упиравшейся отвалом в бок печи; из-за печной заслонки сладко пахло щами — разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом.

— Неважно, какая погода! — огрызнулась бабушка. — Укрепление организма очень полезно.

Приезжий сбросил на лавку шинель и оказался еще стройнее в одном мундире и в сапогах, потом снял перчатки и картуз и с усталым видом провел бледной худой рукой по голове — седые волосы его с начесами на висках к углам глаз слегка курчавились, красивое удлиненное лицо с темными глазами хранило кое-где мелкие следы оспы. В горнице никого не было, и он неприязненно крикнул, приотворив дверь в сенцы:

— Но это не поможет, если вы больны…

— Эй, кто там!

— Ты со мной споришь, Сюзанна?

Тотчас вслед за тем в горницу вошла темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, легкая на ходу, но полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольным, как у гусыни, животом под черной шерстяной юбкой.

— Я только говорю тебе, мама, что Йоркшир ранней весной — не идеальное место для тех, кто не очень здоров. Тамошний климат не укрепит ее, она может подхватить пневмонию.

— По крайней мере, это отвлечет ее от грустных мыслей, — отрезала бабушка.

— Добро пожаловать, ваше превосходительство, — сказала она. — Покушать изволите или самовар прикажете?

— Несчастная душа, — добавила миссис Винчестер. — Даже Йоркшир для нее будет лучше, чем оставаться здесь. Улучшит ее настроение.

Приезжий мельком глянул на ее округлые плечи и на легкие ноги в красных поношенных татарских туфлях и отрывисто, невнимательно ответил:

— А чем здесь плохо? — спросила Сюзанна, глядя на миссис Винчестер. Затем она перевела взгляд на Шарлотту. — Я всегда считала, что здесь очень приятное место. Все преимущества большого города — и в то же время без тесноты и без дороговизны густонаселенных и модных районов. Наши улицы такие же чистые, и мы на расстоянии недолгой поездки от большинства интересных мест и развлечений, не говоря уже о друзьях.

— Самовар. Хозяйка тут или служишь?

Миссис Винчестер повернулась к ней.

— Хозяйка, ваше превосходительство.

— Но вас здесь не было, — было сказано обвинительным тоном.

— Сама, значит, держишь?

— Только два месяца! Что могло измениться так сильно за это время? — Вопрос прозвучал с иронией и даже с некоторым сарказмом.

— Так точно. Сама.

— Много ли времени нужно для этого? — Миссис Винчестер театрально вздрогнула и закрыла глаза. — О! Несчастная миссис Абернази. Как невыносимо для нее думать об этом! Неудивительно, что бедняжка боится ложиться спать.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведешь дело?

Теперь Сюзанна была полностью поставлена в тупик. Она посмотрела на Шарлотту за разъяснениями. Та решилась рассказать ей все, несмотря на последствия.

— Не вдова, ваше превосходительство, а надо же чем-нибудь жить. И хозяйствовать я люблю.

— Вы помните Хлою, дочку миссис Абернази? — Шарлотта не ждала ответа. — Она была убита около шести недель назад, задушена. С нее сорвали платье, и грудь была вся изранена.

— Так, так. Это хорошо. И как чисто, приятно у тебя.

— Шарлотта! — Кэролайн уставилась на дочь. — Мы не разговариваем на эту тему!

Женщина все время пытливо смотрела на него, слегка щурясь.

— Мы говорим уже об этом, так или иначе, все время, — запротестовала Шарлотта. Краем глаза она увидела Эмили, которая едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. — Мы просто вуалируем это другими словами.

— Пусть лучше это будет завуалированным.

— И чистоту люблю, — ответила она. — Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать, Николай Алексеевич.

Миссис Винчестер вздрогнула снова.

Он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел.

— Надежда! Ты? — сказал он торопливо.

— Я совершенно не могу думать об этом, воспоминания делают меня больной. Ее нашли на улице, скрючившейся на пешеходной дорожке. Как куча белья для стирки. Лицо было ужасным, как… как… я не знаю что. Глаза вытаращены, язык вывалился. Когда ее нашли, она лежала под дождем уже несколько часов. Всю ночь я не могла успокоиться.

— Я, Николай Алексеевич, — ответила она.

— Не накручивайте себя! — прохрипела бабушка, глядя на возбужденное лицо миссис Винчестер.

— Боже мой, боже мой, — сказал он, садясь на лавку и в упор глядя на нее. — Кто бы мог подумать! Сколько лет мы не видались? Лет тридцать пять?

Та быстро вспомнила, что она страдает, и запричитала — уже немного потише:

— Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю?

— О, это ужасно! Пожалуйста, миссис Эллисон, давайте не будем об этом больше говорить. Все это невыносимо. Бедная миссис Абернази. Я просто не понимаю, как она пережила такое!

— Вроде этого… Боже мой, как странно!

— Что она может еще сделать, кроме как пережить, — тихо произнесла Шарлотта. — Это уже произошло. Теперь никто ничего не изменит.

— Что странно, сударь?

— Насколько я знаю, такого еще никогда не бывало. — Сюзанна рассматривала свой чай. — Какой-то сумасшедший, грабитель… Такое невозможно предвидеть. — Она подняла голову, нахмурилась. — Уверена, что она была не одна на улице после наступления темноты.

— Но все, все… Как ты не понимаешь!

— Милая Сюзанна, — пояснила Кэролайн, — сейчас, в середине зимы, темнеет уже после четырех, особенно в дождливую погоду. Как можно быть уверенной, что ты будешь дома к четырем часам? Это означало бы, что ты не можешь пойти к соседям на чай!

Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом остановился и, краснея сквозь седину, стал говорить:

— Где она была?

— Она намеревалась отнести старую одежду викарию, для бедных. — Лицо Кэролайн перекосилось от нахлынувшего на нее страдания. — Бедное дитя. Ей было только восемнадцать.

— Ничего не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда попала? Почему не осталась при господах?

Вдруг всем стало ясно, что это не пустая сплетня, приятно щекочущая нервы, а настоящая смерть молодой девушки, такой же, как они сами.

— Мне господа вскоре после вас вольную дали.

Неожиданно раздались шаги в холле. У всех сжалось горло, ужас перехватил дыхание. Никто не говорил.

— А где жила потом?

Вошедшая в комнату Дора нарушила молчание, и тогда заговорили все разом.

— Долго рассказывать, сударь.



— Замужем, говоришь, не была?

— Нет, не была.

Шарлотта все еще была очень подавлена, когда, чуть позже шести, вернулся домой отец. Снаружи небо потемнело, и на дороге застучали брызги от первых тяжелых капель дождя, когда экипаж приблизился к дому. Эдвард Эллисон служил в городе, в промышленном банке. Это приносило ему вполне удовлетворительный доход и статус, по крайней мере, приемлемый для среднего класса. Дочери были воспитаны в осознании того, что их статус скорее выше среднего.

— Почему? При такой красоте, которую ты имела?

Эдвард вошел в дом, стряхивая капли дождя с пальто. Через несколько секунд появился Мэддок, помог ему раздеться и аккуратно положил его цилиндр на место.

— Не могла я этого сделать.

— Добрый вечер, Шарлотта.

— Добрый вечер, папа.

— Отчего не могла? Что ты хочешь сказать?

— Думаю, ты много успела за день? — строго спросил он, потирая руки. — Погода сегодня, как и положено по сезону, отвратительная. Хорошо, что мы дома, в ожидании шторма. Атмосферное давление просто угнетающее.

— Что ж тут объяснять. Небось, помните, как я вас любила.

— Миссис Винчестер приходила к чаю. — Девушка предупредила вопрос отца о том, как прошел вечер. Отец знает, что Шарлотта не любит эту женщину.

Он покраснел до слез и, нахмурясь, опять зашагал.

— О боже, — слегка улыбнулся он. Между ними существовало взаимопонимание, хотя он и не показывал этого так часто, как дочь того хотела бы. — Мне казалось, что вы ожидали Сюзанну?

— Все проходит, мой друг, — забормотал он. — Любовь, молодость — все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами все проходит. Как это сказано в книге Иова? \"Как о воде протекшей будешь вспоминать\".

— Она тоже пришла, но миссис Винчестер заняла весь вечер, либо расспрашивая ее об Уиллисах, либо рассказывая о Хлое Абернази.

Лицо Эдварда омрачилось. Шарлотта поняла, что она случайно выдала мать. Папа ожидал, что мама будет контролировать разговоры в доме, и был сильно недоволен, что она не сделала этого.

— Что кому бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело.

В это время в холл из комнаты вошла Сара. Свет, падающий сзади, создавал венчик вокруг ее золотых волос. Она была очень мила, больше похожа на бабушку, чем на Кэролайн, свою мать: такая же белая нежная кожа, такой же аккуратный ротик, такой же маленький приятный подбородок.

Он поднял голову и, остановясь, болезненно усмехнулся:

— Здравствуй, Сара, дорогая моя. — Эдвард слегка потрепал ее по плечу. — Ждешь Доминика?

— Ведь не могла же ты любить меня весь век!

— Я думала, ты и есть Доминик. — В ее голосе послышалась легкая нотка разочарования. — Хотелось бы, чтобы он успел приехать до грозы. Мне показалось, я слышала раскаты грома несколько минут назад.

— Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что для вас словно ничего и не было, а вот… Поздно теперь укорять, а ведь правда, очень бессердечно вы меня бросили, — сколько раз я хотела руки на себя наложить от обиды от одной, уж не говоря обо всем прочем. Ведь было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня — помните как? И все стихи мне изволили читать про всякие \"темные аллеи\", — прибавила она с недоброй улыбкой.

Сара отступила назад. Эдвард сразу же направился в комнату с камином и встал к нему спиной, заблокировав почти все тепло. Эмили сидела за пианино и энергично листала ноты. Отец смотрел на своих дочерей, абсолютно довольный.

— Ах, как хороша ты была! — сказал он, качая головой. — Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя все заглядывались?

Раздался новый глуховатый раскат грома, от ветра резко со стуком захлопнулась дверь. Все в комнате автоматически повернули туда головы. Снаружи послышалось шарканье, затем звук голоса Мэддока, и в комнату вошел Доминик.

— Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть.

— А! Все проходит. Все забывается.

Шарлотта почувствовала, как у нее забилось сердце. В действительности она уже давно должна была «переболеть» это чувство. Просто глупо… Он был стройный и сильный, немного насмешливый. Первый взгляд его черных глаз был устремлен на Эдварда, как того требовали воспитание и манеры и как было заведено в патриархальном доме. Затем он посмотрел на Сару.

— Все проходит, да не все забывается.

— Надеюсь, вы сегодня приятно провели время? — спросил Эдвард, продолжая стоять у камина. — Как хорошо, что вы успели вернуться до грозы. Приблизительно через полчаса она может превратиться в настоящую бурю. Я всегда боюсь, что лошади испугаются и может произойти несчастный случай. Вы знаете, что Бекет потерял ногу из-за этого?

— Уходи, — сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. — Уходи, пожалуйста.

Разговор протекал мирно, Шарлотта отвлеклась и ничего не слышала. Шла обычная семейная беседа, более или менее бессмысленная, являвшаяся одним из ежедневных ритуалов, из которых состояла их жизнь. Неужели так будет всегда? Бесконечные дни, наполненные вышиванием, рисованием, домашними заботами, чаепитиями, возвращением домой папы и Доминика… Чем занимаются другие люди? Они женятся и растят детей, следят за домом. Конечно, бедняки работают, а люди из высшего сословия ходят на вечера, ездят верхом или в экипажах и, возможно, также имеют семьи.

И, вынув платок и прижав его к глазам, скороговоркой прибавил:

Шарлотта никогда не встречала никого, с кем бы она могла представить себе свою дальнейшую жизнь… никого, кроме Доминика. Может быть, она должна быть как Эмили и иметь больше друзей — как, например, Люси Сандельсон или как сестры Хэйворд? У них постоянно либо начинаются, либо заканчиваются любовные романы. Но они все такие глупые!.. Бедный папа. Ему так тяжело иметь трех дочерей и ни одного сына.

— Лишь бы бог меня простил. А ты, видно, простила.

— …ты могла бы или нет, Шарлотта?

Она подошла к двери и приостановилась:

Доминик смотрел на нее. Его брови были вопросительно подняты, на элегантном лице — привычная насмешка.

— Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо: простить я вас никогда не могла. Как не было у меня ничего дороже вас на свете в ту пору, так и потом не было. Оттого-то и простить мне вас нельзя. Ну, да что вспоминать, мертвых с погоста не носят.

— Девушка мечтает, — прокомментировал Эдвард.

— Да, да, не к чему, прикажи подавать лошадей, — ответил он, отходя от окна уже со строгим лицом. — Одно тебе скажу: никогда я не был счастлив в жизни, не думай, пожалуйста. Извини, что, может быть, задеваю твое самолюбие, но скажу откровенно, — жену я без памяти любил. А изменила, бросила меня еще оскорбительней, чем я тебя. Сына обожал, — пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодяй, мот, наглец, без сердца, без чести, без совести… Впрочем, все это тоже самая обыкновенная, пошлая история. Будь здорова, милый друг. Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.

Доминик засмеялся.

Она подошла и поцеловала у пего руку, он поцеловал у нее.

— Ты могла бы действовать так, как миссис Винчестер? Играть по ее правилам? Могла бы? — повторил он.

— Прикажи подавать…

Шарлотта не могла понять, о чем он говорит. Потеря нити разговора была очевидна.

Когда поехали дальше, он хмуро думал: \"Да, как прелестна была! Волшебно прекрасна!\" Со стыдом вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку, и тотчас стыдился своего стыда. \"Разве неправда, что она дала мне лучшие минуты жизни?\"

— Просто надо быть такой же назойливо любопытной, как она, — терпеливо пояснил Доминик. — Если затрагивают тему, которую она не хочет обсуждать, то отвечает вопросом на вопрос.

К закату проглянуло бледное солнце. Кучер гнал рысцой, все меняя черные колеи, выбирая менее грязные и тоже что-то думал. Наконец сказал с серьезной грубостью:

Шарлотта всегда была слишком прямолинейной. Возможно, именно поэтому Доминик любил Сару.

— А она, ваше превосходительство, все глядела в окно, как мы уезжали. Верно, давно изволите знать ее?

— Давно, Клим.

— Ты не знаешь миссис Винчестер, — ответила она сразу. — Если она не хочет обсуждать что-то, то просто будет вас игнорировать. Ее не интересует, будет ли ее ответ как-то соответствовать вашему вопросу. Она будет продолжать говорить то, о чем думает в данный момент.

— Баба — ума палата. И все, говорят, богатеет. Деньги в рост дает.

— Это ничего не значит.

— Сегодня она думала о Сюзанне?

— Как не значит! Кому ж не хочется получше пожить! Если с совестью давать, худого мало. И она, говорят, справедлива на это. Но крута! Не отдал вовремя — пеняй на себя.

— Не совсем так. Сегодня это была несчастная миссис Абернази. Поездка Сюзанны была только поводом для того, чтобы обсудить, насколько хорошо для несчастной миссис Абернази поехать в Йоркшир.

— Да, да, пеняй на себя… Погоняй, пожалуйста, как бы не опоздать нам к поезду…

— В апреле? — саркастически заметил Доминик. — Бедная женщина там окоченеет — не только от холода, но и от скуки.

Низкое солнце желто светило на пустые поля, лошади ровно шлепали по лужам. Он глядел на мелькавшие подковы, сдвинув черные брови, и думал:

В этот момент совершенно некстати в комнату вошла Кэролайн. Эдвард помрачнел.

\"Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! \"Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи…\" Но, боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?\"

— Кэролайн, — сказал он резко. — Шарлотта сказала мне, что сегодня вечером ты говорила о Хлое Абернази, хотя я ясно выразился… а если неясно, то сделаю это сейчас. Смерть бедняжки не должна быть темой для сплетен и обсуждений в нашем доме. Если вы можете чем-то помочь несчастной миссис Абернази в ее тяжкой утрате, тогда сделайте все возможное для этого. В противном случае тема закрыта. Я полагаю, все поняли правильно, что я хочу сказать? Нет возражений?

И, закрывая глаза, качал головой.

— Нет, Эдвард. Конечно, нет. Но, боюсь, я не смогу контролировать миссис Винчестер. Она, кажется… — Кэролайн оборвала речь, поняв, что это бесполезно. Эдвард высказал то, что хотел, и уже думал о чем-то другом.

20 октября 1938

Вошел Мэддок и объявил, что обед готов.

Кавказ



Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником — от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно, со словами:

Гроза прошла, и на следующий день чистые улицы прямо-таки сверкали от белого апрельского света; небо было словно выкрашено ярко-голубой краской. Сад был весь в росе, каждая травинка блестела. Шарлотта и Эмили занимались обычными домашними делами. Сара пошла к портнихе. Кэролайн уединились с кухаркой, миссис Данфи, и проверяли кухонные расходы.

— Я только на одну минуту…

После полудня Шарлотта пошла к жене викария, чтобы отнести ей вязаные рукавицы. Обязанность эта была ей в тягость, потому что сегодня викарий, по всей вероятности, остался дома. Он был человеком, всегда вызывающим в ней гнетущее состояние. Но на этот раз не было никакой возможности увернуться от этой обязанности. Была очередь Шарлотты, и ни Сара, ни Эмили не имели никакого желания освободить ее от этого малоприятного визита.

Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.

Она пришла в дом священника около половины третьего. После грозы стояла теплая погода, и дорога была неутомительной, даже приятной. Весь путь составлял около двух миль, но Шарлотта привыкла к физическим упражнениям, да и рукавицы не были тяжелой ношей.

— Мне кажется, — говорила она, — что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, — может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу… Я думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: \"Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!\" Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!

Служанка открыла ей дверь почти сразу же. Она была суровой угловатой женщиной неопределенного возраста, и Шарлотта никогда не могла вспомнить ее имя.

— Благодарю вас, — вежливо сказала она, входя в дом. — Я полагаю, миссис Преббл ожидает меня.

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, — молодой, одинокий, — на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн… И она бледнела, когда я говорил: \"А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря…\" В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты — слишком великим счастьем казалось нам это.

— Да, мэм. Пройдите сюда, пожалуйста.

Жена викария сидела в маленькой гостиной, сам викарий стоял спиной к черному коптящему камину. Сердце Шарлотты провалилось куда-то, как только она увидела его.

В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.

— Доброго вам вечера, мисс Эллисон, — сказал он, слегка поклонившись, скорее даже, едва согнув спину. — Как приятно видеть, что вы уделяете часть своего времени, чтобы помочь нуждающимся людям.

В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее — их все не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана. Рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, — хорошо ли устроил ее носильщик, — и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя ее… Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение… Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах… Кондуктору, который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой сунул десятирублевую бумажку…

— Очень небольшую часть, викарий. — Ей инстинктивно хотелось противоречить. — Моя мама и сестра связали всего несколько пар рукавиц. Я надеюсь, они будут… — Шарлотта прервала свою речь, поняв, что в действительности ничего существенного она не говорит — просто бормочет пустые слова, чтобы заполнить молчание.

Миссис Преббл взяла мешок. Это была красивая женщина — пышногрудая, энергичная, с сильными руками.

Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.

— Я уверена, в грядущую зиму найдутся те, кто будет очень благодарен за них. Я часто замечала, что если у вас руки замерзли, то и все ваше тело остудилось. Вы не замечали?

— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она, в первый раз говоря мне «ты». — Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике… Но Бог с ним, лучше смерть, чем эти муки…

— Да-да, я замечала.

Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках… Дальше пошел безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо, подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте…

Викарий пристально посмотрел на Шарлотту, и она быстро отвернулась от его холодного взгляда.

Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что еще не знает, где останется.

— Мне кажется, вы продрогли, мисс Эллисон, — произнес он, тщательно выговаривая слова. — Я уверен, миссис Преббл с радостью предложит вам чашечку горячего чая. — Это звучало настолько утвердительно, что невозможно было отказаться, не показавшись невежливой.

Потом мы спустились вдоль берега к югу.

— Спасибо, — сказала Шарлотта совершенно без эмоций.

Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы…

Марта Преббл взяла с каминной полки колокольчик и позвонила. Когда минутой позже вошла служанка, она попросила ее принести чай.

Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор… Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, — по утрам съезжалось туда на базар множество разноплеменных горцев, — плавно ходили черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной закутанности.

— Как поживает ваша мама? — спросил викарий, продолжая стоять спиной к камину и заслоняя поток тепла от всех. — Прекрасная женщина.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.

— Спасибо, хорошо. Я передам ей, что вы интересовались ее здоровьем.

Миссис Преббл оторвалась от шитья и посмотрела на Шарлотту:

Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.

— Я слышала, ваша тетя Сюзанна вернулась из Йоркшира. Надеюсь, смена обстановки помогла ей поправиться?

На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели — и опять Москва!

Миссис Винчестер зря времени не теряла!

— Да, она вернулась, но… Вы знаете, она не была больна.

Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.

— Ей, наверное, бывает тяжело временами, — задумчиво заметила Марта. — Одной.

Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!

— Я думаю, тетя Сюзанна не возражает, — сказала Шарлотта, немного подумав. — Я даже думаю, что она предпочитает такой образ жизни.

Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки… Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, — они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам… Она радостно плакала, глядя на них.

Викарий помрачнел.

Принесли чай. Очевидно, он уже был приготовлен, и все только ждали сигнала.

Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.

— Для женщины нехорошо быть одинокой, — заметил викарий. У него было большое квадратное лицо с жестко очерченными тонкими губами и большим тяжелым носом. Наверное, когда-то он был очень приятным человеком. Шарлотте было стыдно от того, что он сильно ей не нравился. Никто не должен иметь такую неприязнь к служителю церкви. — Это делает ее уязвимой для всякого вида опасностей, — продолжал он.

12 ноября 1937

— Сюзанна в полной безопасности, — твердо ответила Шарлотта. — У нее есть необходимые средства защиты, и она не выходит из дома одна по вечерам. А ночью, конечно, ее дом вполне безопасен. Я уверена, что мужская часть прислуги способна защитить ее и знает, как обращаться с оружием.

— Я не имею в виду насилие, мисс Эллисон. Я говорю о соблазнах. Одинокая женщина есть объект для искушения плоти, легкомысленности и развлечений, которые из-за своей пустоты ведут к разного рода извращениям. Хорошая женщина должна следить за своим домом. Почитайте Библию, мисс Эллисон. Советую вам прочесть Книгу притчей Соломоновых.

Баллада

— Сюзанна очень хорошо содержит свой дом. — Шарлотта чувствовала необходимость защитить тетю. — И она не занимается никакими легкомысленными развлечениями.

— Вы — одна из молодых любительниц поспорить. — Викарий изобразил на лице натянутую улыбку. — Это неприлично. Вы должны контролировать себя.

Под большие зимние праздники был всегда, как баня, натоплен деревенский дом и являл картину странную, ибо состояла она из просторных и низких комнат, двери которых все были раскрыты напролет, — от прихожей до диванной, находившейся в самом конце дома, — и блистала в красных углах восковыми свечами и лампадами перед иконами.

— Дорогой мой, она всего-навсего предана своей кузине и поэтому защищает ее, — быстро сказала Марта, видя, как лицо Шарлотты заливается краской от гнева.

Под эти праздники в доме всюду мыли гладкие дубовые полы, от топки скоро сохнувшие, а потом застилали их чистыми попонами, в наилучшем порядке расставляли по своим местам сдвинутые на время работы мебели, а в углах, перед золочеными и серебряными окладами икон, зажигали лампады и свечи, все же прочие огни тушили. К этому часу уже темно синела зимняя ночь за окнами и все расходились по своим спальным горницам. В доме водворялась тогда полная тишина, благоговейный и как бы ждущий чего-то покой, как нельзя более подобающий ночному священному виду икон, озаренных скорбно и умилительно.

— Преданность — это не добродетель, Марта. Если ты, заблуждаясь, хвалишь то, что является происками дьявола, то это ведет к опасности. Достаточно вспомнить Хлою Абернази, несчастное дитя. И Сюзанна — ее тетя, а не кузина.

Зимой гостила иногда в усадьбе странница Машенька, седенькая, сухенькая и дробная, как девочка. И вот только она одна во всем доме не спала в такие ночи: придя после ужина из людской в прихожую и сняв с своих маленьких ног в шерстяных чулках валенки, она бесшумно обходила по мягким попонам все эти жаркие, таинственно освещенные комнаты, всюду становилась на колени, крестилась, кланялась перед иконами, а там опять шла в прихожую, садилась на черный ларь, спокон веку стоявший в ней, и вполголоса читала молитвы, псалмы или же просто говорила сама с собой. Так и узнал я однажды про этого \"божьего зверя, господня волка\": услыхал, как молилась ему Машенька.

Внутри Шарлотты все еще пылало пламя.