Полковник выкурил сигарету, еще раз поправил повязку па плече и отправился в путь. С помощью компаса, который он всегда носил в кармане, Шют определил направление. Нелегко идти по компасу в густом лесу, но ему не в первый раз приходилось передвигаться в джунглях. Он был уже довольно далеко от места падения вертолета, когда услышал глухой взрыв. Машина разлетелась вдребезги.

Лао Йон заметил, что вертолет падает, но был еще слишком слаб, чтобы реагировать на опасность. Когда машина ударилась о дерево, он повис на связанных за спиной руках. Толстый жгут и — з липкого пластыря выдержал, сыграв роль амортизатора. Но Лао Йон стукнулся головой о стенку кабины и снова впал в беспамятство. Когда сознание вернулось, он почувствовал сильный запах бензина, затруднявший дыхание. Лао Йону понадобилось еще несколько секунд, чтобы окончательно прийти в себя и осознать, в каком положении он находится. Он был весь облит бензином, и ему пришлось помотать головой, чтобы стряхнуть с ресниц едкую жидкость. Через проем в переборке, ведущей в кабину пилота, он увидел Гендерсона, бессильно поникшего в кресле. Шют исчез.

Руки у Лао Йона болели. Он напрягся, чтобы как-то уменьшить боль, и упал на пол кабины. Бензин смочил пластырь, растворил клейкий слой, и небольшого усилия оказалось достаточно, чтобы Лао Йон смог освободиться от пут. Лаосец осторожно пошевелил руками и ногами. Все цело. Но он тут же понял, что вытекающий бензин может каждую секунду вспыхнуть. Он пополз было к люку, но задержался и, перегнувшись через труп Гендерсона, вытащил из кармана в обивке кресла пистолет пилота. Заткнув пистолет за пояс, он пополз дальше по покатому металлическому полу к люку и по спущенному трапу вылез наружу. Последняя ступенька висела довольно высоко над землей. Но Лао Йон не раздумывал. Он прыгнул и некоторое время лежал, плотно прижавшись к земле. Все было спокойно, никто не стрелял, никто его не окликнул. Вскочив, он пригнулся и побежал к лесу.

До леса оставалось несколько шагов, когда позади раздался сильный взрыв. Над Лао ионом пронеслась волна горячего воздуха, но она была уже слишком слабой, чтобы причинить ему вред. Он лег на землю и огляделся. Огонь шумно пожирал обломки вертолета.

Вдруг Лао Йон обнаружил в зарослях трана следы человека. Стебли трана тонкие и острые, а его листья настолько нежные, что если их примять, они с трудом выпрямляются. Лао Йон осмотрел отпечаток ноги. Судя по излому стеблей, он был совсем свежим. Лаосец спрятался за деревьями и прислушался. Ничего подозрительного. След вел в глубь леса. Человек, который здесь прошел, двигался быстро — об этом говорили глубокие отпечатки ног в опавшей листве.

Сначала Лао Йон подумал, что их оставил кто-то из местных жителей-горцев, но сразу отбросил эту мысль. Живущие здесь люди не ходят напролом через чащу. Им известны едва заметные тропы, по которым они передвигаются — хоть и пригнувшись, но довольно быстро. Эти следы мог оставить только Шют. Его не было ни в разбитом вертолете, ни поблизости от машины. Следовательно, он ушел. Почему же Шют его не убил, спрашивал себя Лао Йон. Наверно, он был ранен, и ему было не до меня. Или Шют подумал, что я мертв.

Лао Йон медленно шел по следу. Он установил, что следы ведут на запад. Значит, полковник хочет вернуться в Шангри-Ла? Лао Йон прибавил шаг и через некоторое время оказался у того самого чернильного дерева, где отдыхал Шют. Здесь у лаосца отпали последние сомнения: на земле валялся окурок сигареты и неподалеку от него — обрывок окровавленного бинта…

Полковник не старался скрывать своих следов. Он не подозревал, что его преследуют. Он продирался сквозь кустарник, ломая ветви, срывая молодые побеги лиан. Через несколько километров, когда дождь промочил его до нитки, полковник остановился… Сквозь густую листву деревьев пробился шум реактивных моторов. Он повернул голову и прислушался. Да, это были самолеты. Шют посмотрел на компас. Их, наверно, много, реактивных машин. Гул был сильным, а это означало, что самолеты летят низко. Когда рев моторов начал удаляться к западу, на лице Шюта появилась довольная ухмылка: Уард вызвал авиацию. Для тех, кто напал на Шангри-Ла, — это конец. Шют был так возбужден, что не обратил внимания на то, как низко нависли тучи. Перед его взором возникли падающие канистры с напалмом и горящие, словно живые факелы, враги. Он сел на землю и прислонился к дереву.

Полковник Шют устал. Все больше давало себя знать раненное плечо. Рана уже не кровоточила, но Шют опасался, что она может воспалиться. Он мысленно выругал себя, что не захватил маленький пульверизатор с порошком сульфонамида. Эти штуки входили в состав снаряжения любого солдата, и полковник всегда строго следил, чтобы они были у каждого из его людей. Он бы ему сейчас здорово пригодился, этот порошок, чтобы присыпать им рану. А рана была большая. Пуля, правда, не задела ни кости, ни крупных сосудов, но, пройдя сквозь ткани под углом, вырвала из плеча у лопатки кусок мышцы. «Если рана воспалится, то мне едва ли удастся добраться до Шангри-Ла», — подумал Шют.

Он медленно пошел дальше, время от времени прислушиваясь, не возвращаются ли самолеты, но в небе было тихо.

Когда появились самолеты, Шанти лежал в укрытии в верхней части долины и разговаривал по рации. Шанти отдавал приказы своим бойцам, окружившим лагерь, корректировал минометный огонь, но делал все это с тяжелым сердцем. Погиб Лао Йон. Как могло случиться, что он попал в руки полковника? Все произошло молниеносно. И все по вине Шанти. Он забыл, что американцы бронируют вертолеты и винтовочные пули не могут нанести им вред. Чтобы сбить машины, требовались бронебойные патроны. Шанти видел, как пули разнесли вдребезги колпак кабины, но они, очевидно, не задели жизненно важных узлов вертолета. Стрелять в полковника — значит подвергнуть опасности Лао иона: они боролись друг с другом. А затем выскочил из машины пилот и нанес Лао иону удар. И снова нельзя было стрелять, так как Лао Йон находился между пилотом и полковником. Когда машина поднялась в воздух, Шанти бросился к пулемету. Он положил ствол на плечо одному из солдат и стрелял по вертолету, пока тот не скрылся из виду.

Когда Шанти опустил пулемет, в глазах его была тоска, но он постарался скрыть от солдат свои чувства. Он трезво оценил положение. Шют удрал. Лао Йон попал в руки к врагу и, видимо, погиб. Но в лагере засел противник, минометы вели пристрелку. Долина стала для врага западней. Люди Шанти закрыли все выходы из нее, но противник, конечно, ждал помощи с воздуха и сидел притаившись в укрытиях. Когда прилетят американцы — тогда он, видимо, отважится на вылазку.

Я их опережу, решил про себя Шанти. Он посоветовался с командирами взводов и подтянул всех солдат поближе к лагерю. Теперь каждый из них мог держать под обстрелом всю долину. Там, внизу, все еще клубился туман. То было идеальное убежище. Если бы в это время года кто-нибудь посмотрел вниз, ему не пришло бы и в голову, что в долине скрывается вооруженный отряд.

Шанти проверил позиции станковых пулеметов. Он их расставил таким образом, чтобы они могли стрелять вниз. Если противник попытается их подавить, ему придется обнаружить себя. Но станковые пулеметы еще не успели открыть огонь, как появились американские самолеты.

— Всем выдвинуться на самый край откосов! — приказал Шанти.

Он оставался у рации до тех пор, пока командиры не доложили, что приказ выполнен. «Ну, теперь пусть летят», — подумал Шанти и спрыгнул в щель. Солдаты последовали его примеру.

Самолеты сделали круг над долиной. Они, очевидно, поддерживали радиосвязь с Уардом, и тот сообщал ориентиры пилотам. Шанти приказал минометчикам прекратить огонь. Самолеты могли быть оборудованы детекторами, которые фиксируют расположение минометов, когда ведется стрельба. Наступила тишина. Из долины поднимался дым от недавних разрывов мин. Самолеты сбросили напалмовые бомбы. Летчики не решились спуститься ниже облаков. У них была инструкция строго придерживаться такой высоты, которая гарантировала их от ружейно-пулеметного огня. Поэтому они сбросили напалм вслепую. Уард просил пилотов создать вокруг долины огненное кольцо, там, где, по его расчетам, находились позиции Патет Лао. Подавить собственными силами минометы наступавших Уард не мог, он это отлично понимал. Дела в Шангри-Ла становились все хуже. Долина была испещрена воронками. Потери «зеленых беретов» были еще невелики, так как глубокие блиндажи надежно укрывали солдат от минометного огня. Но там, где попадания были прямыми, санитарам хватало работы.

Горячая волна от напалмовых взрывов пронеслась над бойцами Шанти, не причинив им никакого вреда. На секунду серо-черные облака стали ярко-красными, казалось, они светятся изнутри. Но пламя быстро погасло. Командиры доложили, что потерь нет. Самолеты сделали еще один заход и сбросили шариковые бомбы. Миллионы крошечных стальных шариков просвистели в воздухе. Но ни Уард, ни пилоты не подозревали, что наступающие придвинулись так близко к лагерю, на самый край нависшего над долиной склона горы. Поэтому и шариковые бомбы легли мимо цели.

— Открыть огонь! — приказал Шанти минометчикам, когда самолеты улетели.

Через несколько секунд Шангри-Ла вновь потрясли взрывы, и окутывавший долину туман прорезали оранжевые молнии. Уард не решался на вылазку. Он отдал распоряжение усилить оборону выходов из долины и оставаться всем в блиндажах, пока не прекратится минометный обстрел. «Поддержка с воздуха не дала результатов, — радировал он в Конхьен. — Удар пришелся мимо цели. Положение серьезное. Видимость примерно сто метров».

Под вечер дождь усилился. Станковые пулеметы Шанти стреляли по долине короткими очередями. Минометы и пулеметы, сменяя друг друга, удерживали солдат Уарда в блиндажах. Когда стемнело, Шанти собрал командиров взводов.

— Ночью будем атаковать, — заявил он. — Противнику нельзя давать передышки. Дождь — наш союзник. К утру лагерь должен быть взят.

Шанти обсудил с командирами план атаки. Он отпустил их лишь после того, как убедился, что каждый хорошо понял свою задачу. Когда командиры ушли, Шанти приказал доставить минометчикам горячую еду.

На огневые позиции принесли термосы с рисом, овощами и чаем, разрешили курить. Шанти обходил бойцов, укрывшихся в кустарнике, и беседовал с ними. Никто из них не выказывал ни усталости, ни страха. Солдаты с нетерпением ждали сигнала к атаке. Решающее слово за минометчиками. За час до полуночи, когда диверсанты Уарда будут думать, что настала, наконец, передышка, когда они выползут из своих блиндажей, чтобы глотнуть свежего воздуха, на них должен неожиданно обрушиться огневой удар. И еще до того, как наступит рассвет, бойцы Шанти неудержимым валом ринутся вниз. С помощью взрывчатки расчистят завалы, перегораживающие входы в долину, и забросают фосфорными гранатами блиндажи.

Обстрел лагеря начался ровно за час до полуночи. Мины, шелестя в воздухе, летели из черноты ночного неба и падали в долине. В несколько минут там, внизу, все окуталось удушливым дымом. Группа бойцов под прикрытием огневого налета преодолела висячий мост. Пригнувшись и цепляясь за тросы, солдаты Шанти перебежали на другой берег реки. Американский пулемет открыл огонь, но пулеметчик плохо видел в темноте, а когда дал очередь трассирующими пулями — на мосту уже никого не было. Патриоты быстрыми тенями скользнули на берег и залегли на расстоянии броска камня от пулемета. Они ждали сигнала к атаке, прижавшись к земле, сжимая в руках оружие. Пулемет умолк, и командир группы шепотом приказал приготовить фосфорные гранаты.

«Зеленые береты» так и не решились контратаковать. Как только заработали минометы Патет Лао, они попрятались в блиндажи. Примерно через полчаса Шанти приказал ослабить огонь. Теперь в лагере рвалось не более двух-трех мин в минуту.

«Еще полчаса, — думал Шанти, — и мы применим особые мины». Подземные заводы в Сепоне непрерывно производили боеприпасы. Несколько месяцев назад в руки Патет Лао попали канистры с напалмом. Легко воспламеняющуюся смесь хотели сначала уничтожить, но возникла идея начинить ею мины для особо важных операций.

Шанти то и дело поглядывал на часы. Еще двадцать минут, затем ваш же собственный напалм превратит долину в преисподнюю, а мы ринемся вниз по склонам, чтобы прикончить вас. Победа была близка, и тем не менее Шанти это не радовало. Полковнику Шюту удалось захватить в плен Лао иона и удрать на вертолете. Непредусмотренные мелочи решили судьбу Лао Йона. Шанти вспомнил, о чем мечтал Лао Йон. Да, его другу так и не придется выращивать новые сорта риса на полях вокруг возрожденной деревни Наке. Шанти прогнал прочь эти мысли. Сейчас не время горевать. Сейчас надо бить врага.

Он видел вспышки разрывов внизу, в долине, и слышал, как шелестят по воздуху мины. «Еще пятнадцать минут, — подумал Шанти, — и мы отомстим за тебя, Лао Йон».

А в это время полковник Шют лежал на берегу вздувшейся реки Ток и жадно пил желтую илистую воду. Он не знал, что это река Ток. Он вообще не имел понятия о том, что есть такая река, текущая вдоль склонов горы Зуб тигра. Из-за дождей речушка превратилась в бурный поток, по которому неслись вырванные с корнем деревья. После полудня Шют сделал небольшой привал, съел часть оставшейся плитки шоколада, выкурил сигарету и отправился дальше. Он решил идти и в темноте, пока позволяют силы…

Полковник пробирался сквозь кустарник. Ему и в голову не могло прийти, что его кто-нибудь преследует. Нужно поскорее добраться до Шангри-Ла. Незадолго до наступления темноты Шют вышел к прогалине, откуда был виден склон горы Зуб тигра. Значит, он идет правильно. Плечо болело все сильней, повязка покрылась коркой запекшейся крови. Но Шют старался не обращать внимания на это. Вперед, в Шангри-Ла, только вперед. Его ни на минуту не покидала уверенность в том, что Уарду удалось отбить нападение Патет Лао. У лейтенанта было достаточно отлично вооруженных солдат, и он хорошо знал свое дело.

Шют не допускал и мысли, что лагеря больше не существует. Некоторое время его угнетало воспоминание о смерти Гендерсона. Жаль, что пилот погиб. Надежный был парень. Но и лаосец отправился на тот свет. «Он меня одурачил, — признался себе полковник. — Да, у этого лаосца, выдавшего себя за лейтенанта Сухата, была отличная легенда. Сухат действительно существует или по крайней мере существовал». При мысли об этом Шют пришел в ярость. «Они провели меня как последнего школьника. Лаосец хорошо знал, что надо было ему в Шангри-Ла, в этом теперь нет никакого сомнения. Он действовал исключительно осторожно, обманул моего разведчика, заставил его поверить, что перед ним действительно лейтенант Сухат. Я должен был разгадать игру, но мне даже и во сне не снилось, что все это может быть ловушкой. Поверил я и выдуманной истории о документах Патет Лао и даже сам послал его обратно в Сепон. Если говорить откровенно, это самая большая ошибка в моей жизни. Она еще не повлекла за собой роковых последствий, но могла положить конец моей карьере. Ну, да ладно, парень, назвавшийся Сухатом, мертв. Такие ошибки не повторяются. Мы уйдем из Шангри-Ла. Уард останется с отрядом, а я улечу в Сайгон за новым заданием. Но прежде всего надо добраться до лагеря».

Шюту хотелось курить. Он долго сдерживал себя, но наконец решился. Забравшись поглубже в кустарник, осторожно чиркнул зажигалкой. Пряча сигарету в кулаке, он курил и думал о том, что ему предстоит перебраться через реку. До дождей это было пустяковым делом. В то время воды было ему, вероятно, по колено. Но сейчас перейти на другой берег через бурлящий поток будет стоить много сил. Через реку лучше всего переходить на восходе солнца. По ту сторону лежала равнина. Там он отдохнет и попытается немного обсушиться. Конечно, если не будет дождя. А потом двинется дальше.

Шют медленно поднялся, тщательно затоптал окурок и пошел вдоль берега. Можно было не спешить. Сейчас еще полночь, день начнется только через четыре — пять часов.

…Для Лао Йона не представляло никакого труда идти по следам полковника. Он ясно различал эти следы, ибо американцу приходилось пробираться сквозь подлесок. Путь Шюта четко обозначался сломанными ветвями и смятой листвой. То тут, то там на болотистой почве можно было различить отпечатки рифленых резиновых подошв. Иногда Лао Йону казалось, что полковник впереди всего лишь метров в ста. Под вечер он нашел кусок станиолевой обертки от плитки шоколада: здесь Шют подкреплял свои силы. Лао Йон притаился и стал прислушиваться, но Шют был уже далеко.

Спустилась ночь. Лао Йон продолжал преследование. Вдруг он остановился как вкопанный и прислушался. Кричали карликовые голуби. Эти маленькие зеленые птички предупреждали друг друга об опасности, когда поблизости появлялись змеи или ночные хищники. Несомненно, голубей вспугнул Шют. Значит, он где-то рядом.

Лао Йон различил далекий шум воды. Это река Ток. Он знал, что обязательно на нее наткнется. Сейчас полковник сидит, наверно, на берегу и раздумывает, как ему перебраться на ту сторону.

Лао Йон метр за метром пробирался вперед, бесшумно раздвигая листья дикого цикория. Он все ближе подходил к реке, шум воды усилился. Вдруг в темноте всего в нескольких метрах от него вспыхнул огонек зажигалки. Лао Йон невольно схватился за пистолет, но тут же сунул оружие обратно за пояс. Не было никакого смысла в темноте затевать перестрелку. Скоро наступит день, и тогда Шют не спрячется.

Утром проглянуло солнце. Кажется, после долгих дождливых дней будет наконец ясно. Шют двигался по берегу реки, время от времени замирая на месте и прислушиваясь. Ничего подозрительного он не заметил. Тогда с пистолетом в руке он сделал первый шаг в воду.

Шют погружался все глубже, но дно оказалось каменистым. Поэтому он довольно быстро продвигался вперед. Переходя реку, полковник несколько раз обернулся. Позади, на берегу, никого не было. Когда он дошел до середины, вода была ему по грудь. Он почувствовал, как тело сковывает холод, и двинулся быстрее.

Достигнув берега, Шют выбрался из воды и с трудом преодолел откос. Он пополз по траве прочь от реки. Здесь Шют стащил с себя мокрую одежду и выжал ее, ощупывая при этом взглядом окрестности. Но и на этом берегу все было спокойно. Здесь гнездилось бесчисленное количество птиц. Они наполняли воздух своим криком. «Если я лягу здесь в высокую траву, — подумал Шют, — меня никто не увидит. Я отдохну, пока не поднимется солнце и не разбудит меня своими лучами. К тому времени просохнет и одежда». Он аккуратно расстелил ее на траве и лег рядом, обернув вокруг запястья ремень с пистолетом. Через несколько секунд Шют уже спал.

Лао Йон, следивший за Шютом, перешел Ток метрах в ста ниже по течению. Перед тем как войти в воду, лаосец снял с себя одежду, связал ее в узел и, переходя реку, нес его на голове. Достигнув противоположного берега, он не стал терять времени даром. Быстро одевшись, он пошел, раздвигая руками высокую траву, — на запад, не теряя из виду того места, где улегся Шют. Было бы легко взять полковника во сне, но Лао Йон принял другое решение. Он обгонит американца. Далее к западу, сразу же за саванной, начиналась гряда холмов, а за холмами лежала долина. Высота холмов достигала ста метров, склоны их почти не имели растительности. Они представляли собой каменистые осыпи и были местами покрыты тощей травой. Лишь выше, на крошечных плоскогорьях между вершинами снова виднелась густая растительность. Там он сможет притаиться. С высоты ему будет хорошо виден Шют, когда тот двинется дальше.

Лао Йон устал, но он гнал от себя сон. Осталось совсем немного. Шют наверняка тоже полезет на вершину холма, чтобы осмотреть отсюда местность. Вот здесь-то Лао Йон его и возьмет.

Лао Йон шел уже более часа пригнувшись и все время оглядываясь назад: он опасался, не заметит ли его полковник. Но тот крепко спал. К полудню Лао Йон достиг подножия холма. Здесь росли кусты дикого ореха. Он собрал спелые плоды, поел и стал подниматься в гору. По одной из расселин, образованной дождевыми потоками, он вскарабкался наверх. Там он позволил себе небольшой отдых. Лао Йон постепенно узнавал местность. В часе ходьбы отсюда на юг находится то самое маковое поле, что возделывал его отец. К западу раскинулось поросшее кустарником плоскогорье, переходящее затем в следующую гряду холмов. Там, за ними, и должна лежать Шангри-Ла.

Лао Йон прислушался. Нет, шума боя не слышно. Все тихо. Он опустился на корточки в траву и стал ждать, когда у подножия холма покажется Шют. Ждать пришлось недолго. Когда Лао Йон его увидел, тот все еще держал в руке пистолет. Лао Йон бесшумно поднялся и пошел в сторону плоскогорья.

Шюту стоило больших усилий взбираться вверх по камням. Левая рука почти не двигалась. Началось воспаление в ране. Он чувствовал, как его охватывает жар. Болели суставы, и он вынужден был все чаще отдыхать. Он тоже узнал эту местность. Совершая свои охотничьи вылазки, Шют доходил до холмов к востоку от лагеря. Он вспомнил, что между холмами есть множество ключей, бьющих из-под камней и стекающих вниз крошечными ручейками. Местами, там, где вода накапливалась в лощинах, образовались глубокие лужи. Сюда приходили на водопой звери. Шюту довольно часто доводилось сидеть в засаде у этих мест. Подумав сейчас об этом, он пожалел, что ему уже не удастся застрелить вторую черную пантеру, которую он так долго выслеживал. У одного из ключей Шют остановился. Он ощутил страшную жажду. Лихорадка подтачивала его последние силы.

Лао Йон видел, как американец нагнулся и зачерпнул ладонью воду. Лао Йон мог без труда застрелить его со своего места, но пистолет остался у него за поясом. «Нет, я должен сделать так, чтобы этот американец держал ответ перед нами, — подумал лаосец. — И прежде чем мы его расстреляем, он признается во всех своих преступлениях. Он должен знать, за что умрет»,

Лао Йон видел, как Шют появился на вершине холма, как он остановился, чтобы немного передохнуть, как поплелся дальше. Лао Йон раздумывал. Если американец сохранит взятый им сейчас темп, то к вечеру он будет в Шангри-Ла. Лагерь наверняка в руках отряда Шанти. Там и окончится путь полковника. Если же он попытается бежать, Лао Йон не даст ему уйти. Полковника доставят в Сепон и будут судить. Конечно, за совершенные им преступления его казнят. Лао Йон, который вернулся на родину лишь для того, чтобы убить Шюта, отказался от намерения привести в исполнение им же самим вынесенный приговор. Шют совершил преступления против Лаоса, и покарать его за них должен Лаос.

Вскоре после полудня снова пошел дождь. Он начался сразу. За какие-нибудь полчаса небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, и на землю обрушились потоки воды. Лао Йон и не пытался искать защиты от дождя. Он продолжал свой путь к следующей гряде холмов. Здесь он подождал, пока Шют не пройдет мимо.

Полковник шатался от изнеможения. Он с трудом дотащился до подножия первого холма и опустился на траву. Он тоже промок насквозь. Лао Йон видел, как американец пытался закурить, но это ему не удалось. Сигареты отсырели. Шют поплелся дальше. Лао Йон поднимался по склону всего лишь в сотне метров от полковника. Шют не видел своего преследователя: Лао Йон ловко скрывался за росшим по склону холма кустарником. Они достигли вершины почти одновременно. Шют свалился на землю и остался лежать. Он совершенно обессилел. Немного погодя Лао Йон осторожно вылез из укрытия и осмотрелся. Гряда холмов переходила в плоскогорье, которое спускалось затем в ту самую долину, которой Шют дал имя Шангри-Ла. Еще какой-нибудь час, и они будут у цели.

…Шанти с досадой посмотрел на небо. Он стоял у входа в долину, как раз там, где перед боем находилась позиция станкового пулемета. Несмотря на дождь, в воздухе все еще чувствовался запах горелой травы. Бой был скоротечным. Шанти даже не ожидал, что все кончится так быстро. Когда через час после полуночи его солдаты ринулись в долину, они встретили неорганизованное сопротивление. Последний огневой налет превратил Шангри-Ла в пылающий кратер. Все заволокло густым дымом. В этом дыму ползали обезумевшие от страха «зеленые береты» Уарда. Впервые испытав на себе массированный минометный огонь, они были полностью деморализованы и пачками сдавались в плен. Уард пустил себе пулю в лоб. Нескольких американцев поймали, когда те, карабкаясь по склонам, пытались удрать. По приказу Шанти их вместе с остальными пленными еще до рассвета отправили из долины. Оставив часть отряда, Шанти занялся сбором оружия, боеприпасов и других трофеев. Несколько часов спустя из Шангри-Ла отправились первые колонны носильщиков.

Быстрота, с которой прекратил сопротивление противник, не составляла загадки для Шанти. Все знали: как только американцы и их марионетки наталкивались на огонь артиллерии или тяжелых минометов — они немедленно отступали.

Шанти осмотрел долину. Ничего не осталось от ее былой красоты. Земля почернела, деревья и кусты сгорели. Однако скоро дождь смоет пепел, и через пару недель трава вырастет снова. Постепенно поднимутся кустарник и новые деревья. Кто придет сюда через год, едва ли заметит, что на этом месте шел бой не на жизнь, а на смерть. «Настанет день, — подумал Шанти, — и так будет во всем Лаосе. Страна залечит раны. Народ вздохнет свободно и начнет строить новую жизнь. Мечи перекуют на орала». Шанти вспомнил Лао Йона и помрачнел. Он повернулся и хотел было идти в долину, где бойцы демонтировали американскую радиостанцию, но в. это время увидел спускавшегося с горы связного. Солдат, маленький, как школьник, ловко прыгал с камня на камень, лавируя между залитыми дождевой водой воронками, и, наконец, замер с рукой у козырька перед Шанти.

— Командир, к востоку, на расстоянии около двух километров, замечен человек в американской военной форме. Он направляется сюда.

Шанти нахмурился. Американец? Неужели кому-нибудь из американцев удалось ускользнуть во время ночного боя?

— Он один?

— Так точно.

— Вооружен?

— Не видно. Во всяком случае, без винтовки. Выглядит довольно потрепанным, как после долгого пути.

— Взять в плен, — коротко приказал Шанти.

Связной козырнул и пошел обратно. Шанти поспешил к солдатам, возившимся с рацией. Через минуту они уже лежали за косогором, приготовив оружие. Шанти поднес к глазам бинокль. Ему было хорошо видно плато, на котором недавно приземлялся вертолет. Там пока никого не было. Дождь уменьшился, но небо по-прежнему плотно затянуто тучами. Шанти приказал своим солдатам не покидать своих мест, пока он не подаст сигнала. Американец? Ну что ж, посмотрим, что за американец идет сюда.

Шют несколько раз упал. У него чернело в глазах и ноги отказывались слушаться. Но всякий раз он заставлял себя встать и идти дальше. Раненая рука нестерпимо болела. Его мучила жажда, хотя лицо все время заливал дождь и он слизывал с верхней губы воду. Иногда Шюту казалось, что ему отказывает слух. Тогда он убеждал себя, что это от лихорадки.

Шют не сдавался. Он знал, что находится почти у цели. До вертолетной площадки рукой подать. Еще несколько сот метров сквозь колючий кустарник и высокую траву — и он будет на плато.

Вдруг Шют увидел перед собой расселину, поперек которой лежало свалившееся от старости дерево. Он хотел было обойти препятствие, но заметил, что под деревом кто-то шевелится. Держа в здоровой право- руке пистолет, он подошел поближе. Человека под деревом быть не могло — слишком уж мало там места. И тут Шют увидел двух маленьких детенышей пантеры, неотрывно смотревших на него своими янтарно-желтыми глазами.

Шют не раздумывал. Ему не пришло даже в голову, что где-то рядом может быть пантера-мать. Вид этих живых существ вызвал в нем неодолимое желание убивать. Он не понимал, что это стремление стало его второй натурой, что он следует ему даже тогда, когда сознание говорило ему, что убивать не нужно. Он убивал тигров и змей, обезьян и цапель, стоило им лишь попасть на мушку его ружья. Нередко, убив тигра, он даже не удостаивал его взглядом. А уж о местных жителях, туземцах, как он их называл, и говорить не приходится.

При его приближении маленькие черные кошки зашипели.

Шют ухмыльнулся. Два звереныша, шкурки у них маленькие, но они будут напоминать ему о долгом и трудном пути назад. Он прицелился в голову одного из них и указательный палец его правой руки медленно нажал на спусковой крючок.

Пантера-мать лежала всего лишь в нескольких метрах в стороне от американца, притаившись в ветвях дерева. Она уже давно почувствовала приближение человека и покинула свое место в расселине, чтобы спрятаться. Но она спряталась так, чтобы можно было наблюдать за человеком. Широко раскинувшиеся ветви упавшего дерева позволяли это. И вот она лежала сейчас на толстом суку, вонзив когти в кору и приготовившись к прыжку. Если бы человек не приблизился к убежищу ее детей, пантера-мать так и осталась бы на своем месте, пока он не уйдет. Но это существо, от которого исходил такой особенный запах, подбиралось все ближе к ее малышам. Пантера-мать пригнулась. Она медлила. Никогда прежде не нападала она на человека. Она не напала на него даже после того, как человек убил отца ее детей и бросил его труп в лесу. Но сейчас надо было защищать жизнь малышей. Мускулы большой кошки напряглись. Повизгивание детенышей перешло в жалобный стон, и она прыгнула.

Когда раздался выстрел, Лао Йон вскочил. Он искал глазами американца, но полковник исчез из поля зрения. Лао Йон видел только ветви упавшего дерева. Он, согнувшись, осторожно подошел поближе и медленно выпрямился, опустив пистолет. Американец лежал с размозженной головой. Значит, вопль, который он услышал, был предсмертным криком полковника Шюта.

Лао Йон побежал к расселине. В этот момент от зеленой стены зарослей, метрах в ста перед ним, отделились человеческие фигуры. Лао Йон остановился. Вглядевшись, он увидел, что это его соотечественники — на них была форма Патет Лао. Он помахал им рукой и крикнул:

— Братья, это я, Лао Йон!

Они ответили на приветствие. С двух сторон одновременно подошли они к расселине, в которой лежал мертвый американец. Пантера-мать не обращала больше внимания на человека. Когда он остался лежать на земле, она унесла из расселины в лес живого детеныша. Теперь она, рыча, стояла перед своим убежищем, зажав в зубах малыша, убитого Шютом. Так продолжалось всего лишь одно мгновение. Кто-то из солдат Патет Лао поднял было винтовку, но другие удержали его. Бойцы застыли на месте и ждали. Не двигался и Лао Йон. Тогда пантера-мать повернулась и медленно, с величайшей осторожностью понесла мертвого малыша в лес.

А еще через несколько минут Лао Йон и Шанти уже сжимали друг друга в объятиях.

— Ты жив!

— Жив, брат!

— Я все еще не могу этому поверить!

Лао Йон засмеялся.

— Я жив, — сказал он, — а полковник мертв.

Из долины пришли солдаты. Они сердечно приветствовали Лао иона, которого все считали погибшим. Перед тем как снова спуститься в долину, они услышали все, что с ним произошло. Шанти описал другу ход сражения за Шангри-Ла. Вечером они двинулись в Сепон и через сутки благополучно прибыли в город.

Над Сепоном опустилась ночь, но здесь никто и не думал о сне. Мужчины в военной форме и в крестьянской одежде, женщины в пестрых синха — длинных платьях, доходивших до щиколоток, спешили навстречу солдатам Шанти. Они смеялись и осыпали солдат цветами.

— Победа! Победа! Пала крепость Кхесань! — радостно кричали люди. — Американцы сдали Кхесань! Победа, братья, победа!

Лишь тогда, когда они спустились в подвал, который служил Шанти штабом, и Лао Йон прилег на циновку, — лишь тогда он почувствовал смертельную усталость. Шанти протянул ему чашку риса, и Лао Йон с трудом съел несколько горстей. Он был голоден, но не мог есть — от усталости. Он так и уснул — лежа на спине и держа обеими руками у себя на груди чашку с рисом.

Через неделю они простились. Лао Йон выпил небольшую чашечку водки. Крепкий напиток обжег горло, на глазах выступили слезы.

— Это от водки, — сказал Лао Йон смущенно и вытер глаза.

Шанти лишь улыбнулся и кивнул.

— Наш солдат проводит тебя до окраин Донгхена. Будь, однако, осторожен, когда пойдешь по городу. Вьентьянские генералы забирают в армию каждого молодого лаосца, который попадает к ним в лапы.

— Не бойся, меня им не взять.

Лао Йон приподнял свой мешок, проверяя его тяжесть. Там было продовольствие и табак. Теперь лаосец одел тот же костюм, в котором уехал из Бангкока.

— Я был лейтенантом Сухатом. На этот раз я стану тенью, которая проскользнет через район, занятый войсками Вьентьяна.

— Еще год? — спросил его Шанти.

Лао Йон кивнул.

— В будущем году, после дождей я опять буду с вами.

— Как зовут твою девушку? — спросил Шанти.

— Ками.

Лао Йон видел ее сейчас перед собой, видел такой, какой она была, когда дни расставались в Бангкоке.

— Вы будете не первыми, кто снова поселится в Наке, — сказал Шанти.

— Я отправлюсь в обратный путь на следующий же день после экзаменов.

— Вместе с Ками?

— Да.

— А ты уверен, что достанешь деньги на учебу теперь, когда отец…

— Не беспокойся, — сказал Лао Йон. — Я снова стану водителем такси. Буду по воскресеньям немного меньше уделять времени боксу, сниму более дешевую квартиру, тогда денег хватит. Не беспокойся за меня.

— А сейчас тебе пора идти, — сказал Шанти. — Ты должен достигнуть леса, пока не появятся американские самолеты.

Когда Лао Йон садился на велосипед, Шанти приложил руку к козырьку. «Он преодолеет все препятствия, — думал Шанти, — и вернется на родину. Он умен и мужествен. Этот человек, собственно, и есть частица нашего будущего».

Шанти увидел: Лао Йон еще раз поднял руку в прощальном приветствии, перед тем как исчезнуть за изгибом дороги. Шанти повернулся и в глубокой задумчивости вернулся к себе.

Лао Йон ехал так быстро, что сопровождавшему его солдату стоило большого труда не отстать. За Сепоном шоссе номер 9 было пустынно и местами поросло травой. Дождь снова усилился. Далеко впереди дорога пропадала среди деревьев. Там начинался лес. Где-то впереди, за лесами катила свои воды на юг среди плодородных зеленых полей великая желтая река — Меконг. А еще дальше за ней были Бангкок, университет, Ками…

— Нажимай на педали, брат, — подгонял солдата Лао Йон. — Мы молоды, и нам надо спешить!

Валерий Мигицко{*}

ОКРУЖНОЕ ШОССЕ

Приключенческая повесть


«ПЯТНАДЦАТОГО НОЯБРЯ ИЗ КАССЫ ЮЖНОГО СУДОРЕМОНТНОГО ЗАВОДА НЕИЗВЕСТНЫМИ ЛИЦАМИ ПОХИЩЕНО 84 ТЫСЯЧИ РУБЛЕЙ. ПРЕСТУПНИКИ СКРЫЛИСЬ».
(Телекс в областное управление внутренних дел)



«Пятнадцатого ноября в шестнадцать часов четырнадцать минут сработала блокировка двери кассы. Работники охраны завода, оперативно прибыв на место, задержали гражданина Вула, ранее судимого, полтора месяца назад освобожденного из мест заключения. У него обнаружены ключи от кассы и сейфа, а также пустой мешок. Осмотр помещения кассы показал, что сейф вскрыт. Деньги в сумме 84 тысяч исчезли. Свое причастие к краже задержанный отрицает».
(Из материалов следствия)


ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ НОЯБРЯ, СУББОТА,

СЕМЬ ЧАСОВ ТРИ МИНУТЫ

В дверях его остановил молоденький сержант и спросил документ.

«Спокойствие, — сказал себе Зенич. — Во-первых, вы в штатском. А во-вторых, ваша популярность не так велика, как вы сами об этом думаете. Этот паренек вас, например, не знает».

Он показал удостоверение.

Дежурный козырнул:

— Проходите, товарищ капитан.

— Прошу прощения, что потревожил вас в законный выходной, — приветствовал Зенича оперативный дежурный майор Бузницкий.

Он мог бы и не извиняться, но это было приятно.

— Сейчас приедут из ГАИ. Они вам расскажут обо всем лучше меня, — еще сказал майор.

Через несколько минут в кабинет к Зеничу вошел старший лейтенант Мехтиев. Это тоже было приятно, потому что Зеничу хотелось, чтобы приехал именно он. Впрочем, капитан тут же помрачнел. Он не любил, когда с самого начала все складывалось, как хотелось.

— Здравствуй, — глухо сказал Мехтиев. В одной руке он держал фуражку, во второй планшетку. Сапоги его были в грязи, и галифе, и куртка.

— Здравствуй, — сказал Зенич. — Садись, пожалуйста.

Мехтиев посмотрел на диван, на стул, на батарею центрального отопления и остановил свой выбор на стуле. Положил на стул фуражку с планшеткой. Расстегнул молнию куртки. Сел. Обхватил лицо руками. Спросил:

— Когда ты последний раз там был?

— Месяца три назад, — подумав, ответил Зенич.

— Лето… — сказал Мехтиев. — Река. Девушки… — Он помолчал. — Сейчас там болото. Видишь, в каком я виде?

Зенич не перебивал его — слушал.

— На тридцать шестом километре Окружного шоссе это случилось, — продолжал старший лейтенант. — Часа полтора назад. Двое на «Жигулях» ехали… Скорость на повороте не сбросили и прямо в автобус. Оба пассажира ранены. Без сознания.

— Кто они? — спросил капитан.

— Главный инженер механического завода Платников и его сын. Слушай дальше. Этот автобус — рейсовый. Шел в Приморск из Южного. А внутри — никого. Ни пассажиров, ни водителя. Их там не было, понимаешь?

— Не понимаю.

Мехтиев внимательно посмотрел на капитана и покачал головой.

— Не понимаешь? — повторил он, оживляясь. — Ну, хорошо. Я на КП у «клеверного листа» дежурил. «Жигули» эти видел — машины в такое время редко ходят. Проехали они, а минут через двадцать «газон» подскакивает. Водитель — сумасшедший весь. — Псих! Авария, кричит, на тридцать шестом километре. Они вдвоем — он и экспедитор. Рыбхозяйства машина. Рыбу на завод везли. На месте аварии первыми были. Я посчитал — минут через десять. Не видели они ни пассажиров, ни водителя! Теперь тебе понятно?

— Понятно, — серьезно сказал Зенич. — Мотор автобуса работал?

— Нет. До столкновения автобус стоял на тридцать шестом километре полчаса, не меньше. Света в салоне нет. Габаритные огни не горят. Его не видно за поворотом. Те, в «Жигулях», тоже не видели.

— Автобус в порядке?

— Почти.

— Я водитель автобуса, — вслух размышлял капитан. — В момент столкновения я нахожусь в автобусе и делаю вывод, что виновен в аварии. Я пытаюсь исчезнуть. Правильно?

Мехтиев кивнул.

— А куда в таком случае делись пассажиры? Если они вообще были…

— Были. В салоне мы нашли чемодан. Чемодан большой, вещи дорогие. Нельзя забыть такой чемодан!

— Предположим, что были пассажиры и что по каким-то причинам они сбежали вместе с водителем. Куда?

— Места там сам знаешь какие, — сказал старший лейтенант. — Справа река. Слева, до самого лимана, плавни. Ближайшее село в пятнадцати километрах. В город можно проехать только через пост ГАИ.

— Значит, их кто-то подвозил.

— Не подвозил. За последний час по этому участку трассы в обе стороны проходили только «Жигули» и «газон».

Зазвонил телефон. Зенич снял трубку.

— Мехтиев еще у вас? — спросил его оперативный.

— Да.

— Прошу вас зайти вдвоем.

— Полчаса назад на городском автовокзале зарегистрировано прибытие автобуса из Южного, — сообщил он им у себя в кабинете. — Того самого, который стоит сейчас на тридцать шестом километре.

СЕМЬ ЧАСОВ ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ МИНУТ

— Как это могло случиться? — добивался начальник автовокзала.

— Не знаю, — глотая слезы, отвечала девушка-диспетчер.

Несколько минут назад ее, не объясняя ничего, сменили и привели в кабинет. Не чувствуя за собой вины, испуганная видом своего злого, невыспавшегося шефа, она разрыдалась и не сказала ничего вразумительного.

— Оставьте ее, — вмешался Зенич. — Пусть успокоится. А на вопрос, как это могло произойти, попытайтесь ответить вы.

— Вас интересует, могла ли диспетчер не заметить автобус? — спросил начальник автовокзала. — Пойдемте. Это надо увидеть самому.

Они остановились у домика, в котором сидели диспетчеры. Окна домика выходили на перрон. Здание автовокзала отсекало перрон от площади. Площадь с перрона не просматривалась.

— С шести утра до девяти у нас пиковое время, — объяснял начальник. — Сами видите, что делается. Стоянок на перроне всего двенадцать. Обеспечить и прием и отправление мы в этот период не в состоянии. Автобусы, прибывшие из рейсов, останавливаются на площади — из диспетчерской их не видно. Шофер принес документы — диспетчер знает: машина прибыла. Забрал — значит ушла. Так у нас всегда… То, что произошло сегодня, — впервые.

— Вы упомянули о документах рейса, — сказал капитан. — Я хотел бы взглянуть.

Документы сообщили немногое. В Южном на рейс было продано пять билетов — четыре до Приморска и один до маленького села Степное, расположенного в ста двадцати километрах от города.

— Объясните, пожалуйста, почему автобус пошел по Окружному шоссе, а не повернул в Монастырском направо, в объезд лимана, — попросил Зенич начальника, внимательно изучив документы.

— По Окружному шоссе путь до города на семнадцать километров короче. Дорога спокойная, хотя и похуже. По ночам, особенно если пассажиров мало, шоферы предпочитают этот путь.

— Значит, автобус должен был прибыть в Приморск раньше времени, указанного в расписании. А отметка о так называемом «прибытии» сделана почти на час позже.

— Для ночного рейса, да еще по такой погоде… Задержался в пути. Долго стоял на остановках.

— Это можно как-то проверить?

— Можно. Продолжительность стоянки на каждой станции фиксируется дежурным.

— Понятно, — сказал капитан. — И последний вопрос. Сегодня суббота. Где был Цырин в прошлую пятницу?

Начальник порылся в своих бумагах.

Выходило, что пятнадцатого ноября днем Цырин находился в Южном и в шестнадцать тридцать выехал обратным рейсом в Приморск.

СЕМЬ ЧАСОВ ПЯТЬДЕСЯТ МИНУТ

Этот старый-старый дом был обречен на снос. Двор пустовал сейчас, утром, в дождь, спросить было не у кого. Пришлось заглянуть в каждое парадное. Всего их было пять, и нужное оказалось самым дальним от подъезда. Квартира была на первом этаже. «Котовы» — значилось над звонком. Рядом висела другая табличка — «Цырины», — под которой карандашом было приписано: «Стучать». Капитан позвонил.

— Сейчас, — донеслось изнутри. — Слышу.

Дверь распахнулась, и пожилая женщина с крючковатым носом на пунцовом лице вопросительно уставилась на Зенича.

— Капитан Зенич из уголовного розыска, — назвался он.

— Имеете какую-нибудь бумагу? — спросила женщина.

— Имею. — Он протянул удостоверение.

Женщина долго глядела в него. Потом пригласила войти.

— Это я Котова, — громыхнула она. — Мы на кухне поговорим, хорошо? Мои еще спят.

Снять плащ она Зеничу не предложила. Присесть тоже. Мрачно рассматривала гостя.

— Пришли, наконец, — сказала она. — В исполком, значит, жаловаться, прежде чем явиться соизволите?

Котова ждала прихода милиции, капитан это понял.

— Вы меня с кем-то путаете, — предположил он, надеясь поскорее выяснить недоразумение и перейти к делу.

— Путаю, как же! — взорвалась женщина. — Это я вам про Сенькина писала. Я, слышите?

— Про какого Сенькина?

— Или вы не знаете?

— Не знаю, — искренне признался Зенич. Он чувствовал себя в идиотском положении обороняющегося, прекрасно понимал, что теряет время, но никак не мог решиться оборвать свою крикливую собеседницу.

— Имейте в виду, — кричала женщина, — у меня двое мужчин в доме, и, если вы не примете мер, они с ним сделают то же, что он со мной. Они ему покажут, как меня с лестницы швырять!

Речь, по-видимому, шла о какой-то квартирной склоке, и капитан на мгновение пожалел, что не находится на месте незнакомого ему Сенькина, который, очевидно, совершенно заслуженно спустил эту шумную особу с лестницы.

— Ну, хватит! — резко оборвал он ее. — Я по другому делу.

Прерванная на полуслове, женщина изумленно уставилась на него.

— Меня интересует ваш сосед Цырин, — продолжал капитан.

— Его нет дома, — моментально отреагировала Котова. — Ни его, ни жены.

— А были?

— Ай-ай-ай! Наш Миша — и вдруг милиция, — вела Котова в другую сторону. — Тут какое-то недоразумение.

— Так был он сегодня дома? — повторил капитан, использовав последние остатки сдержанности.

— Он ночью куда-то ездил. Он ведь шофер. А утром вернулся.

— Когда?

— Часов в семь. Может, чуть раньше.

— Вы видели его?

— Конечно, видела. Мы с Ниной, женой его, на рынок собрались. А тут он входит. Потом они пошли к себе и спорить стали.

— О чем?

— Никогда не, подслушиваю чужих разговоров! — заявила Котова. — Тем более, что они говорили шепотом.

«Так уж ты и не слышала», — подумал Зенич.

— Ну, кое-что я, правда, слышала. Миша вес упрашивал ее, чтоб не шумела.

— Потом? — подбодрил ее капитан.

— Нина выскочила, хлопнула дверью. Следом Миша выходит.

— Он за ней бросился? Остановить хотел? Удержать?

— Бросится он — дождетесь! Поставил чемодан на пол и запер дверь.

— Какой чемодан?

— Маленький такой чемоданчик. Он с ним пришел.

— А разве он пришел с чемоданом?

— Фу ты, господи, ну конечно!

— Это был чемодан Цыриных?

— Нет, не их. Я его раньше не видела.

Это было уже кое-что. Правда, чемодана не заметила диспетчер. Впрочем, в толчее на перроне, на которую они валили всё, могла и проглядеть.

— Припомните, как выглядел чемодан.

— Не помню.

— Вы сказали, что это был маленький чемодан.

— Я сказала?.. Маленький.

— Цвет?

— Не заметила. Кажется, коричневый.

— Кожаный?

— Не помню. Ну, такой, какие теперь делают.

— Значит, Цырин запер дверь и ушел. Не знаете куда?

— Не знаю, — сказала Котова. — Не знаю, и все. Слушайте, — начала она доверительно, — хоть они мне и соседи, но, должна вам сказать…

Неожиданно она замолчала.

Капитан оглянулся — за его спиной стояла неслышно вошедшая молодая женщина.

— К тебе товарищ из милиции, насчет Миши, — представила их друг другу Котова. — Интересуется чемоданчиком! — и отошла к плите, всем своим видом демонстрируя, насколько ей безразлично то, что произойдет дальше.

— Ко мне? — испуганно переспросила Цырина. — Пожалуйста…

Тонкая, очень бледная, она открывала дверь своей комнаты, стараясь не смотреть на Зенича, и было видно, с каким трудом это ей удается.

Комната, куда она пригласила капитана, двумя окнами выходили во двор. Дверь, прикрытая простенькими портьерами, вела в другую комнату, поменьше, где спала девочка. Обстановка в первой комнате была обычная, разве что игрушек много: на окнах, на столе и диване стояли, лежали, свисали с потолка симпатичные куклы и разные зверьки. Это придавало комнате добрый вид.

Цырина сидела в кресле напротив Зенича и напряженно ждала.

— Где ваш муж? — осторожно спросил капитан. — Я должен задать ему несколько вопросов.

Женщина словно окаменела.

— Он сейчас единственный может помочь нам разобраться. Произошла тяжелая авария. Столкнулись легковая машина и его автобус. А он… Словом, он пытается скрыться.

— Я об этом ничего не знаю, — вырвалось у Цыриной.

Нет, она не заплакала, как ожидал капитан. Сидела, нервно кусая губы, уставившись в одну точку поверх его головы.

Зашипели висевшие на стене ходики. Выскочила деревянная птичка и кукукнула восемь раз. Женщина вздрогнула.

Зенич встал и осторожно прикрыл дверь в другую комнату. То, что здесь происходит сейчас, не должно мешать сну ребенка. Цырина поблагодарила кивком.

— Где ваш муж? — мягко повторил капитан.

— На рыбалке.

— Как на рыбалке? — поразился Зенич.

— Он сказал мне, что едет туда.

Рыбалка… Конечно, жене Цырин мог сказать что угодно, но, когда человек в течение нескольких часов совершает одну за другой нелепости, невольно начинаешь предполагать какую-то закономерность в его действиях.

— Он собирался на рыбалку?

— Нет.

— И все-таки поехал. Почему?

— Не знаю.

— Каким он был, когда вернулся?

— Я на кухне… Он меня не видел — и сразу в комнату. Пошла за ним. У кровати стоит и смотрит на ребенка… И вообще он был… мокрый весь. Жалко его стало…

— Вы сказали, что он на дочку смотрел. Он, когда по утрам возвращается, что, сразу к ней?

— Пока, спит, стараемся ее не тревожить. Разбудишь — она потом целый день капризничает.

— Вас не удивило, что он вошел к ней?

— Удивило. Только больше удивил его вид. Я в другую комнату его вывела, спрашивать стала, случилось что? А он мне вдруг и говорит: «На рыбалку еду». — «Какая, говорю, рыбалка, дождь на дворе». Он в крик. Стыдно вдруг стало — соседка ж все слышит. Выскочила я под дождь, бегу, сама не знаю, куда. Потом поостыла, вернулась. А у двора его увидела. Он в такси садился. Крикнула — даже не оглянулся.

Такси — это был след.

— Теперь о чемодане, — продолжал Зенич. — Ваш муж пришел с чемоданом?

— Да. С маленьким таким, потертым.

— Ваш чемодан?

— Нет. Миша сказал, что чемодан его просили передать в Приморск.

— Из Южного?

— Да.

— В последнее время он привозил что-нибудь из Южного?

— Однажды он привез… мешок.

— Когда?

— Недавно. На прошлой неделе.