– Небось те же деньги плотим, что и белые.

– Белый плотит негру деньги, а сам знает: приедет другой белый с музыкой и все их себе прикарманит до цента, и опять иди, негр, зарабатывай.

– Никто тебя туда на представление не гонит.

– Пока еще не гонят. Не додумались.

– Дались тебе белые.

– Дались не дались. Я иду своей дорогой, а они своей. Больно нужно мне это представление.

– У них один там на пиле играет песни. Прямо как на банджо.

– Вы вчера, – говорит Ластер, – а я сегодня пойду. Только вот монету найти.

– И его, значит, возьмешь с собой?

– Ага, – говорит Ластер. – Как же. Чтоб он мне там развылся.

– А что ты делаешь, когда развоется?

– Порю его, вот что я делаю, – говорит Ластер. Сел, закатал штаны. В воде играют дети.

– А шариков Бенджиных никто не находил? – говорит Ластер.

– Ты, парень, скверных слов не говори. Узнает твоя бабушка – не поздоровится тебе.

Ластер вошел в ручей, где дети. Ищет вдоль берега.

– Когда утром здесь ходили, монета еще была у меня, – говорит Ластер.

– Где ж ты ее посеял?

– Из кармана выпала, вот в эту дырку, – говорит Ластер. Они ищут в ручье. Потом все сразу разогнулись, стоят, с плеском кинулись, затолкались. Ластер схватил, присели в воде, смотрят на гору через кусты.

– Где они? – говорит Ластер.

– Еще не видать.

Ластер положил его себе в карман. Те спустились с горы.

– Тут мяч упал – не видели, ребята?

– Не иначе, в воду шлепнулся. Вы не слышали?

– Тут ничего не шлепалось, – сказал Ластер. – Вон там об дерево стукнулось что-то. А куда полетело, не знаю.

Смотрят в ручей.

– Черт. Поищи-ка в ручье. Он здесь упал. Я видел.

Идут берегом, смотрят. Пошли обратно на гору.

– А не у тебя ли мяч? – сказал тот мальчик.

– На что он мне сдался? – сказал Ластер. – Не видел я никакого мяча.

Мальчик вошел в ручей. Пошел по воде. Повернулся, опять смотрит на Ластера. Пошел вниз по ручью.

Взрослый позвал с горы: «Кэдди!» Мальчик вышел из воды и пошел на гору.

– Опять завел? – говорит Ластер. – Замолчи.

– С чего это он?

– А кто его знает с чего, – говорит Ластер. – Ни с чего. Все утро воет. С того, что сегодня его день рождения.

– А сколько ему?

– Тридцать три исполнилось, – говорит Ластер. – Ровно тридцать лет и три года.

– Скажи лучше – ровно тридцать лет, как ему три года.

– Что мне мэмми сказала, то и я вам, – говорит Ластер. – Я только знаю, что тридцать три свечки зажгут. А тортик куцый. Еле уместятся. Да замолчи. Иди сюда. – Он подошел, схватил меня за руку. – Ты, придурок старый, – говорит. – Хочешь, чтоб выпорол?

– Слабо тебе его выпороть.

– Не раз уже порол. Замолчи ты, – говорит Ластер. – Сколько тебе толковать, что туда нельзя. Там тебе мячами голову сшибут. Иди сюда, – потянул меня назад. – Садись. – Я сел, он снял с меня ботинки, закатал штаны. – Вон туда ступай, в воду, играй себе и чтоб не выть и слюней не пускать.

Я замолчал и пошел в воду, и пришел Роскус, зовет ужинать, а Кэдди говорит: «Еще рано ужинать. Не пойду».

Она мокрая. Мы играли в ручье, и Кэдди присела в воду, замочила платьице, а Верш говорит:

– Замочила платье, теперь твоя мама тебя выпорет.

– А вот и нет, – сказала Кэдди.

– Откуда ты знаешь, что нет? – сказал Квентин.

– А вот и знаю, – сказала Кэдди. – А ты откуда знаешь, что да?

– Мама говорила, что накажет, – сказал Квентин. – И потом, я старше тебя.

– Мне уже семь лет, – сказала Кэдди. – Я сама все знаю.

– А я еще старше, – сказал Квентин. – Я школьник. Правда, Верш?

– И я пойду в школу в будущем году, – сказала Кэдди. – Как только начнется. Правда, Верш?

– Сама знаешь, за мокрое платье пороть будут, – сказал Верш.

– Оно не мокрое, – сказала Кэдди. Встала в воде, смотрит на платье. – Я сниму, оно и высохнет.

– А вот и не снимешь, – сказал Квентин.

– А вот и сниму, – сказала Кэдди.

– Лучше не снимай, – сказал Квентин.

Кэдди подошла к Вершу и ко мне, повернулась спиной.

– Расстегни мне, Верш, – сказала Кэдди.

– Не смей, Верш, – сказал Квентин.

– Твое платье, сама и расстегивай, – сказал Верш.

– Расстегни, Верш, – сказала Кэдди. – А то скажу Дилси, что ты вчера сделал. – И Верш расстегнул.

– Попробуй сними только, – сказал Квентин. Кэдди сняла платье и бросила на берег. На ней остались лифчик и штанишки, больше ничего, и Квентин шлепнул ее, она поскользнулась, упала в воду. Поднялась и стала брызгать на Квентина, а Квентин стал брызгать на нее. И Верша и меня забрызгало. Верш поднял меня, вынес на берег. Он сказал, что расскажет про Кэдди и Квентина, и они стали брызгать на Верша. Верш ушел за куст.

– Я скажу про вас мэмми, – сказал Верш.

Квентин вылез на берег, хотел поймать Верша, но Верш убежал, и Квентин не догнал. Квентин вернулся, тогда Верш остановился и крикнул, что расскажет. И Кэдди крикнула ему, что если не расскажет, то может вернуться. И Верш сказал, что не расскажет, и пошел к нам.

– Радуйся теперь, – сказал Квентин. – Теперь нас высекут обоих.

– Пускай, – сказала Кэдди. – Я убегу из дому.

– Убежишь ты, как же, – сказал Квентин.

– Убегу и никогда не вернусь, – сказала Кэдди. Я заплакал, Кэдди обернулась и сказала: – Не плачь. – И я перестал. Потом они играли в воде. И Джейсон тоже. Он отдельно, дальше по ручью. Верш вышел из-за куста, внес меня в воду опять. Кэдди вся мокрая и сзади грязная, и я заплакал, и она подошла и присела в воде.

– Не плачь, – сказала Кэдди. – Я не стану убегать.

И я перестал. Кэдди пахла как деревья в дождь.

«Что с тобой такое?» говорит Ластер. «Кончай вытье, играй в воде, как все».

«Забрал бы ты его домой. Ведь тебе не велят водить его со двора».

«А он думает – луг ихний, как раньше», говорит Ластер. «И все равно сюда от дома не видать».

«Но мы-то его видим. А на дурачка глядеть – приятного мало. Да и примета нехорошая».

Пришел Роскус, зовет ужинать, а Кэдди говорит, ужинать еще рано.

– Нет, не рано, – говорит Роскус. – Дилси велела, чтоб вы шли домой. Веди их, Верш.

Роскус ушел на гору, там корова мычит.

– Может, пока дойдем до дома, обсохнем, – сказал Квентин.

– А все ты виноват, – сказала Кэдди. – Вот и пускай нас высекут.

Она надела платье, и Верш ей застегнул.

– Им не дознаться, что вы мокрые, – сказал Верш. – Оно незаметно. Если только мы с Джейсоном не скажем.

– Не скажешь, Джейсон? – спросила Кэдди.

– Про кого? – сказал Джейсон.

– Он не скажет, – сказал Квентин. – Правда, Джейсон?

– Вот увидишь, скажет, – сказала Кэдди. – Бабушке.

– Как он ей скажет? – сказал Квентин. – Она ведь больна. Мы пойдем медленно, стемнеет – и не заметят.

– Пускай замечают, – сказала Кэдди. – Я сама возьму и расскажу. Ему здесь не взойти самому, Верш.

– Джейсон не расскажет, – сказал Квентин. – Помнишь, Джейсон, какой я тебе лук сделал и стрелы?

– Он уже поломался, – сказал Джейсон.

– Пускай рассказывает, – сказала Кэдди. – Я не боюсь нисколечко. Возьми Мори на спину, Верш.

Верш присел, я влез к нему на спину.

«Ну пока, до вечера, до представления», говорит Ластер. «Пошли, Бенджи. Нам еще монету искать надо».

– Если идти медленно – пока дойдем, стемнеет, – сказал Квентин.

– Не хочу медленно, – сказала Кэдди. Мы пошли на гору, а Квентин не пошел. Уже запахло свиньями, а он все еще у ручья. Они хрюкали в углу и дышали в корыто. Джейсон шел за нами, руки в карманы. Роскус доил корову в сарае у двери.

Из сарая метнулись навстречу коровы.

– Давай, Бенджи, – сказал Ти-Пи. – Заводи опять. Я подтяну. У-ух! – Квентин опять пнул Ти-Пи. Толкнул в свиное корыто, и Ти-Пи упал туда. – Ух ты какой! – сказал Ти-Пи. – Ловко он меня. Видали, как этот белый меня пнул. У-ух ты!

Я не плачу, но не могу остановиться. Я не плачу, но земля не стоит на месте, и я заплакал. Земля все лезет кверху, и коровы убегают вверх. Ти-Пи хочет встать. Опять упал, коровы бегут вниз. Квентин держит мою руку, мы идем к сараю. Но тут сарай ушел, и пришлось нам ждать, пока вернется. Я не видел, как сарай вернулся. Он вернулся сзади нас, и Квентин усадил меня в корыто, где дают коровам. Я держусь за корыто. Оно тоже уходит, а я держусь. Опять коровы побежали – вниз, мимо двери. Я не могу остановиться. Квентин и Ти-Пи качнулись вверх, дерутся. Ти-Пи поехал вниз. Квентин тащит его кверху. Квентин ударил Ти-Пи. Я не могу остановиться.

– Подымись, – говорит Квентин. – И сидите в сарае. Не выходите, пока не вернусь.

– Мы с Бенджи теперь обратно на свадьбу, – говорит Ти-Пи. – У-ух!

Квентин опять ударил Ти-Пи. Трясет его и стукает об стенку. Ти-Пи смеется. Каждый раз, как его стукают об стенку, он хочет сказать «у-ух» и не может от смеха. Я замолчал, но не могу остановиться. Ти-Пи упал на меня, и дверь сарая убежала. Поехала вниз, а Ти-Пи дерется сам с собой и опять упал. Он смеется, а я не могу остановиться, и хочу встать, и падаю обратно, и не могу остановиться. Верш говорит:

– Ну, показал же ты себя. Нечего сказать. Да перестань вопить.

Ти-Пи все смеется. Барахтается на полу, смеется.

– У-ух! – говорит Ти-Пи. – Мы с Бенджи обратно на свадьбу. Попили саспрелевой – и обратно!

– Тихо ты, – говорит Верш. – А где вы ее брали?

– В погребе, – говорит Ти-Пи. – У-ух!

– Тихо! – говорит Верш. – А где в погребе?

– Да везде, – говорит Ти-Пи. Опять смеется. – Там сто бутылок. Миллион. Отстань, парень. Я петь буду.

Квентин сказал:

– Подыми его.

Верш поднял меня.

– Выпей, Бенджи, – сказал Квентин.

В стакане горячее.

– Замолчи, – сказал Квентин. – Пей лучше.

– Пей саспрелевую, – сказал Ти-Пи. – Дай я выпью, мистер Квентин.

– Заткнись, – сказал Верш. – Мало еще получил от мистера Квентина.

– Поддержи его, Верш, – сказал Квентин.

Они держат меня. Подбородком течет горячее и по рубашке. «Пей», – говорит Квентин. Они держат мне голову. Мне горячо внутри, и я заплакал. Я плачу, а внутри у меня что-то делается, и я сильнее плачу, а они меня держат, пока не прошло. И я замолчал. Опять все кружится, и вот яркие пошли. «Верш, открой ларь». Медленно плывут яркие. «Стели эти мешки на пол». Поплыли быстрей, почти как надо. «Ну-ка, за ноги берись». Слышно, как Ти-Пи смеется. Гладко плывут яркие. Я плыву с ними наверх по яркому склону.

Наверху Верш ссадил меня на землю. – Квентин, идем! – позвал, смотрит с горы вниз. Квентин все стоит там у ручья. Камешки кидает в тени, где вода.

– Пускай трусишка остается, – сказала Кэдди. Взяла мою руку, идем мимо сарая, в калитку. Дорожка выложена кирпичом, на ней лягушка посредине. Кэдди переступила через нее, тянет меня за руку.

– Пошли, Мори, – сказала Кэдди. Лягушка все сидит, Джейсон пнул ее ногой.

– Вот вскочит бородавка, – сказал Верш. Лягушка упрыгала.

– Пошли, Верш, – сказала Кэдди.

– У вас там гости, – сказал Верш.

– Откуда ты знаешь? – сказала Кэдди.

– Все лампочки горят, – сказал Верш. – Во всех окнах.

– Как будто без гостей нельзя зажечь, – сказала Кэдди. – Захотели и включили.

– А спорим, гости, – сказал Верш. – Идите лучше черной лестницей и наверх, в детскую.

– И пускай гости, – сказала Кэдди. – Я прямо к ним в гостиную войду.

– А спорим, тогда твой папа тебя выпорет, – сказал Верш.

– Пускай, – сказала Кэдди. – Прямо в гостиную войду. Нет, прямо в столовую и сяду ужинать.

– А где ты сядешь? – сказал Верш.

– На бабушкино место, – сказала Кэдди. – Ей теперь в постель носят.

– Есть хочу, – сказал Джейсон. Перегнал нас, побежал дорожкой, руки в карманах, упал. Верш подошел, поднял его.

– Руки в карманах, вот и шлепаешься, – сказал Верш. – Где тебе, жирному, успеть их вынуть вовремя и опереться.

У кухонного крыльца – папа.

– А Квентин где? – сказал он.

– Идет там по дорожке, – сказал Верш. Квентин идет медленно. Рубашка пятном белым.

– Вижу, – сказал папа. Свет падает с веранды на него.

– А Кэдди с Квентином друг на дружку брызгались, – сказал Джейсон.

Мы стоим ждем.

– Вот как, – сказал папа. Квентин подошел, и папа сказал: – Сегодня ужинать будете в кухне. – Замолчал, поднял меня на руки, и сразу свет с веранды упал на меня тоже, и я смотрю сверху на Кэдди, Джейсона, на Квентина и Верша. Папа повернулся всходить на крыльцо. – Только не шуметь, – сказал он.

– А почему, папа? – сказала Кэдди. – У нас гости?

– Да, – сказал папа.

– Я говорил, что гости, – сказал Верш.

– Совсем и нет, – сказала Кэдди. – Это я говорила. И что пойду…

– Тихо, – сказал папа. Замолчали, и папа открыл дверь, и мы прошли веранду, вошли в кухню. Там Дилси, папа посадил меня на стульчик, закрыл передок, подкатил к столу, где ужин. От ужина пар.

– Чтоб слушались Дилси, – сказал папа. – Не позволяй им шуметь, Дилси.

– Хорошо, – сказала Дилси. Папа ушел.

– Так помните: слушаться Дилси, – сказал за спиной у нас. Я наклонился к ужину. Пар мне в лицо.

– Папа, пускай меня сегодня слушаются, – сказала Кэдди.

– Я тебя не буду слушаться, – сказал Джейсон. – Я Дилси буду слушаться.

– Если папа велит, будешь, – сказала Кэдди. – Папа, вели им меня слушаться.

– А я не буду, – сказал Джейсон. – Не буду тебя слушаться.

– Тихо, – сказал папа. – Так вот, все слушайтесь Кэдди. Когда поужинают, проведешь их, Дилси, наверх черным ходом.

– Хорошо, сэр, – сказала Дилси.

– Ага, – сказала Кэдди. – Теперь будешь меня слушаться.

– А ну-ка тише, – сказала Дилси. – Сегодня вам нельзя шуметь.

– А почему? – сказала Кэдди шепотом.

– Нельзя – и все, – сказала Дилси. – Придет время, узнаете почему. Господь просветит.

Поставила мою мисочку. От нее пар идет и щекочет лицо.

– Поди сюда, Верш.

– Дилси, а как это – просветит? – сказала Кэдди.

– Он по воскресеньям в церкви просвещает, – сказал Квентин. – Даже этого не знаешь.

– Тш-ш, – сказала Дилси. – Мистер Джейсон не велел шуметь. Ешьте давайте. На, Верш, возьми его ложку. – Рука Верша окунает ложку в мисочку. Ложка поднимается к моим губам. Пар щекочет во рту. Перестали есть, молча смотрим друг на друга и вот услышали опять, и я заплакал.

– Что это? – сказала Кэдди. Положила руку на мою.

– Это мама, – сказал Квентин. Ложка поднялась к губам, я проглотил, опять заплакал.

– Перестань, – сказала Кэдди. Но я не перестал, и она подошла, обняла меня. Дилси пошла, закрыла обе двери, и не стало слышно.

– Ну, перестань, – сказала Кэдди. Я замолчал и стал есть. Джейсон ест, а Квентин – нет.

– Это мама, – сказал Квентин. Встал.

– Сядь сейчас же на место, – сказала Дилси. – У них там гости, а ты в этой грязной одеже. И ты сядь, Кэдди, и кончайте ужинать.

– Она там плакала, – сказал Квентин.

– Это пел кто-то, – сказала Кэдди. – Правда, Дилси?

– Ешьте лучше тихонько, как велел мистер Джейсон, – сказала Дилси. – Придет время – узнаете.

Кэдди пошла, села на место.

– Я говорила – у нас званый ужин, – сказала Кэдди.

Верш сказал:

– Он уже все съел.

– Подай мне его мисочку, – сказала Дилси. Мисочка ушла.

– Дилси, – сказала Кэдди. – А Квентин не ест. А ему велели меня слушаться.

– Кушай, Квентин, – сказала Дилси. – Кончайте и уходите из кухни.

– Я больше не хочу, – сказал Квентин.

– Раз я велю, ты должен кушать, – сказала Кэдди. – Правда, Дилси?

Пар идет от мисочки в лицо, рука Верша окунает ложку, и от пара щекотно во рту.

– Я не хочу больше, – сказал Квентин. – Какой же званый ужин, когда бабушка больна.

– Ну и что ж, – сказала Кэдди. – Гости внизу, а она может выйти и сверху глядеть. Я тоже надену ночную рубашку и выйду на лестницу.

– Это мама плакала, – сказал Квентин. – Правда, Дилси?

– Не докучай мне, голубок, – сказала Дилси. – Вот вас покормила, а теперь еще ужин готовить для всей компании.

Скоро даже Джейсон кончил есть. И заплакал.

– Твоего голоска не хватало, – сказала Дилси.

– Он каждый вечер хнычет – с тех пор как бабушка больна и ему нельзя у нее спать, – сказала Кэдди. – Хныкалка.

– Вот я расскажу про тебя, – сказал Джейсон.

Плачет.

– Ты уже и так рассказал, – сказала Кэдди. – А больше тебе нечего рассказывать.

– Спать вам пора, вот что, – сказала Дилси. Подошла, спустила меня на пол и теплой тряпкой вытерла мне рот и руки. – Верш, проводи их наверх черным ходом, только тихо. А ты, Джейсон, перестань хныкать.

– Еще не пора спать, – сказала Кэдди. – Мы никогда так рано не ложимся.

– А сегодня ляжете, – сказала Дилси. – Папа велел вам идти спать сразу, как поужинаете. Сами слышали.

– Папа велел меня слушаться, – сказала Кэдди.

– А я не буду тебя слушаться, – сказал Джейсон.

– Еще как будешь, – сказала Кэдди. – Теперь идемте все и слушайтесь меня.

– Только чтоб без шума, Верш, – сказала Дилси. – Сегодня, дети, будьте тише воды, ниже травы.

– А почему? – сказала Кэдди.

– Мама ваша нездорова, – сказала Дилси. – Идите все за Вершем.

– Я говорил, мама плакала, – сказал Квентин. Верш поднял меня на спину, открыл дверь на веранду. Мы вышли, и Верш закрыл дверь. Темно, только плечи и запах Верша. «Не шумите. – Мы еще погуляем. – Мистер Джейсон велел сразу наверх. – Он велел меня слушаться. – А я не буду тебя слушаться. – Он всем велел. И тебе Квентин.» Я чувствую затылок Верша, слышу всех нас. «Правда, Верш? – Правда. – Вот и слушайтесь. Сейчас пойдем немножко погуляем во дворе. Идемте». Верш открыл дверь, мы вышли.

Сошли по ступенькам.

– Давайте отойдем подальше, к Дилсиному дому. Оттуда нас не слышно будет, – сказала Кэдди. Верш спустил меня на землю. Кэдди взяла мою руку, и мы пошли по кирпичной дорожке.

– Идем, – сказала Кэдди. – Лягушка ускакала. Она давно уже в огороде. Может, нам другая встретится.

Роскус несет ведра с молоком. Пронес мимо. Квентин не пошел с нами. Сидит на ступеньках кухни. Мы идем к дому, где Верш живет. Я люблю, как там пахнет. Горит огонь. Ти-Пи присел – рубашка подолом до полу, – подкладывает, чтобы сильней горело.

Потом я встал, Ти-Пи одел меня, мы пошли на кухню, поели. Дилси стала петь, и я заплакал, и она замолчала.

– Иди гуляй с ним, только подальше от дома, – сказала Дилси.

– Туда нам нельзя, – говорит Ти-Пи.

Мы играем в ручье.

– Туда нельзя, – говорит Ти-Пи. – Слышал, мэмми не велела.

В кухне Дилси поет, я заплакал.

– Тихо, – говорит Ти-Пи. – Идем. Пошли к сараю.

У сарая Роскус доит. Он доит одной рукой и охает. Птицы сели на дверь, смотрят. Одна на землю села, ест с коровами. Я смотрю, как Роскус доит, а Ти-Пи кормит Квини и Принса. Теленок в свиной загородке. Тычется мордой в проволоку, мычит.

– Ти-Пи, – позвал Роскус. Ти-Пи отозвался из сарая: «Да». Фэнси выставила голову из стойла, потому что Ти-Пи еще не кормил ее. – Скорей управляйся там, – сказал Роскус. – Придется тебе додоить. Правая рука совсем уже не действует.

Ти-Пи пришел, сел доить.

– Почему ты к доктору не сходишь? – сказал Ти-Пи.

– Доктор тут не поможет, – сказал Роскус. – Место у нас такое.

– Какое-такое? – сказал Ти-Пи.

– Злосчастное тут место, – сказал Роскус. – Ты кончил – впусти теленка.

«Злосчастное тут место», сказал Роскус. Позади него и Верша огонь вставал, падал, скользил по их лицам. Дилси уложила меня. Постель пахла Ти-Пи. Хорошо пахла.

– Что ты в этом смыслишь? – сказала Дилси. – Озаренье тебе было, знак был даден, что ли?

– Не надо озаренья, – сказал Роскус. – Вот он, знак, в постели лежит. Пятнадцать лет, как люди видят этот знак.

– Ну и что? – сказала Дилси. – Ни тебе, ни твоим вреда он никакого не принес. Верш работает, Фрони замуж выдана, Ти-Пи подрастет – заступит тебя, как вовсе ревматизмом скрутит.

– Двоих уже взял господь у них, – сказал Роскус. – Третий на очереди. Знак ясный, сама не хуже меня видишь.

– В ту ночь сова ухала, – сказал Ти-Пи. – Еще с вечера. Налил я Дэну похлебки – так и не подошел пес. Ближе сарая ни в какую. А только стемнело – завыл. Вот Верш тоже слышал.

– Все мы на той очереди, – сказала Дилси. – Покажи мне человека, чтобы вечно жил.

– Не в одних только смертях дело, – сказал Роскус.

– Знаю я, о чем ты, – сказала Дилси. – Вот будет тебе злосчастье, как скажешь ее имя вслух – сам будешь сидеть с ним, успокаивать.

– Злосчастное тут место, – сказал Роскус. – Я с самого его рожденья заприметил, а как сменили ему имя, понял окончательно.

– Хватит, – сказала Дилси. Выше укрыла меня одеялом. Оно пахло Ти-Пи. – Помолчите, пусть заснет.

– Знак ясный, – сказал Роскус.

– Ага, знак, что придется Ти-Пи всю твою работу делать за тебя, – сказала Дилси. «Ти-Пи, забери его и Квентину, пусть там у дома с Ластером играют. Фрони за ними присмотрит. А сам иди отцу помоги».

Мы кончили есть. Ти-Пи взял Квентину на руки, и мы пошли к дому, где Ти-Пи живет. Ластер сидит на земле, играет. Ти-Пи посадил Квентину, она тоже стала играть. У Ластера катушки, Квентина – отнимать, забрала. Ластер заплакал, пришла Фрони, дала Ластеру жестянку играть, а потом я взял катушки, Квентина стала драться, и я заплакал.

– Уймись, – сказала Фрони. – Не совестно тебе у маленькой игрушку отымать. – Взяла катушки, отдала Квентине.

– Уймись, – сказала Фрони. – Цыц, говорят тебе.

– Замолчи, – сказала Фрони. – Порку хорошую, вот что тебе надо. – Взяла Ластера и Квентину на руки. – Идем, – сказала Фрони. Мы пошли к сараю. Ти-Пи доит корову. Роскус сидит на ящике.

– Чего он там еще накуролесил? – спросил Роскус.

– Да вот привела его вам, – сказала Фрони. – Обижает маленьких опять. Отымает игрушки. Побудь здесь с Ти-Пи и не реви.

– Выдаивай чисто, – сказал Роскус. – Прошлую зиму довел, что у той молодой пропало молоко. Теперь еще эту испортишь, совсем без молока останемся.

Дилси поет.

– Туда не ходи, – говорит Ти-Пи. – Знаешь ведь, что мэмми не велела.

Там поют.

– Пошли, – говорит Ти-Пи. – Поиграем с Квентиной и Ластером. Идем.

Квентина с Ластером играют на земле перед домом, где Ти-Пи живет. В доме встает и падает огонь, перед огнем сидит Роскус – черным пятном на огне.

– Вот и третьего господь прибрал, – говорит Роскус. – Я еще в позапрошлом году предрекал. Злосчастное место.

– Так переселялся б на другое, – говорит Дилси. Она раздевает меня. – Только Верша сбил с толку своим карканьем. Если б не ты, не уехал бы Верш от нас в Мемфис.

– Пусть для Верша в этом будет все злосчастье, – говорит Роскус.

Вошла Фрони.

– Кончили уже? – сказала Дилси.

– Ти-Пи кончает, – сказала Фрони. – Мис Кэлайн зовет – Квентину спать укладывать.

– Вот управлюсь и пойду, – сказала Дилси. – Пора б ей знать, что у меня крыльев нету.

– То-то и оно, – сказал Роскус. – Как месту не быть злосчастным, когда тут имя собственной дочери под запретом.

– Будет тебе, – сказала Дилси. – Хочешь его разбудоражить?

– Чтоб девочка росла и не знала, как звать ее маму, – сказал Роскус.

– Не твоя печаль, – сказала Дилси. – Я всех их вырастила, и эту уж как-нибудь тоже. А теперь помолчите. Дайте ему заснуть.

– Подумаешь, разбудоражить, – сказала Фрони. – Будто он различает имена.

– Еще как различает, – сказала Дилси. – Ты ему это имя во сне скажи – услышит.

– Он знает больше, чем люди думают, – сказал Роскус. – Он все три раза чуял, когда их время приходило, – не хуже нашего пойнтера. И когда его самого время придет, он тоже знает, только сказать не может. И когда твое придет. И мое когда.

– Мэмми, переложите Ластера от него в другую постель, – сказала Фрони. – Он на Ластера порчу наведет.

– Типун тебе на язык, – сказала Дилси. – Умнее не придумала? Нашла кого слушать – Роскуса. Ложись, Бенджи.

Подтолкнула меня, и я лег, а Ластер уже лежал там и спал. Дилси взяла длинный дерева кусок и положила между Ластером и мной.

– На Ластерову сторону нельзя, – сказала Дилси. – Он маленький, ему будет больно.

«Еще нельзя туда», сказал Ти-Пи. «Обожди».

Мы смотрим из-за дома, как отъезжают шарабаны.

– Теперь можно, – сказал Ти-Пи. Взял Квентину на руки, и мы побежали, стали в конце забора, смотрим, как едут. – Вон там его везут, – сказал Ти-Пи. – Вон в том, с окошками который. Смотри. Вон он лежит. Видишь?

«Пошли», говорит Ластер. «Отнесем домой, чтоб не потерялся. Ну нет, ты этот мячик не получишь. Они увидят у тебя, скажут – украл. Замолчи. Тебе нельзя его. Зачем тебе? Тебе мячики-шарики ни к чему».

Фрони и Ти-Пи играют у порога на земле. У Ти-Пи светляки в бутылке.

– Разве вам еще разрешили гулять? – сказала Фрони.

– Там гости, – сказала Кэдди. – Папа велел меня сегодня слушаться. Значит, тебе и Ти-Пи тоже нужно меня слушаться.