В отделение он вернулся лишь после 15:30, уставший, раздраженный и мечтающий о выпивке – в обратной градации. Прежде чем уйти, безмолвная Несси грубо, но на редкость безболезненно воткнула ему в правую кисть иглу с трубочкой, протянувшейся к только что подвешенной капельнице, и так как взгляд бдящего Гринэвея не отрывался от него, Морс решил, что, вероятно сексуальным фантазиям Стива Мингеллы придется немного подождать. И когда худая женщина с простоватым лицом, вероятно дублерша Вайолет, вылила из половника густую жидкость, едва прикрыв дно суповой тарелки, наполнившая его было эйфория, почти испарилась. Сегодня даже Льюис не придет; как он пояснил Морсу, ему придется отвести жену на праздник (какой именно не уточнил).

В 19:05 он сумел настроиться на передачу «Семья Арчеров» по радио и надел свои наушники. В 19:20 решил уделить немного внимания magnum opus[7] покойного полковника. До 19:35 он был так поглощен книгой, что, только закончив «Часть первую», заметил присутствие Кристины Гринэвей, светловолосой красавицы из «Бодли».

Глава седьмая

Убийство на Оксфордском канале



Copyright ©1978

Уилфрид М. Денистон, обладатель Королевской награды за отличную службу, Кавалер креста за храбрость. Ни один отрывок из этой книги не может быть воспроизведен, в какой бы то ни было форме, без письменного согласия обладателя авторского права.

Автор желает поблагодарить за помощь, которую получал безвозмездно из нескольких мест, но более всего от библиотеки «Бодли» в Оксфорде, от редакции «Публикации Общества истории Северного Оксфорда» и от отдела «Судебные регистры» заседаний суда в городе Оксфорде – 1859 и 1860 годы.

Более подробно относительно судебных процессов, упоминаемых ниже, можно прочесть в журнале Джексона «Оксфордский дневник» от 20 и 27 августа 1859 года, и в том же издании от 15 и 22 апреля 1860 года.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Разнузданный экипаж



Тот, кто предпримет обследование боковых улочек и темных подворотен наших больших городов, а также и малых городков, столкнется (почти буквально, может быть) с печальными памятниками, укрытыми в запущенных церковных дворах – дворах, которые выглядят полностью отделенными от официальных религиозных храмов. Они возникают перед нашими глазами случайно за стенами из красного кирпича, скрытые и стиснутые вокруг высокими зданиями – брошенные, притихшие и забытые.

До недавнего времени один из таких церковных дворов находился в конце небольшой красивой улочки в Северном Оксфорде, называемой ныне Мидл-Вей. Она связывает ряд магазинов Саммертауна на улице Саут-Парейд с дорогими элегантными домами на севере по улице Сквитчи-Лейн. Но в начале шестидесятых годов большинство этих надгробных памятников, стоявших неправильными рядами на муниципальном кладбище Саммертауна (это его официальное название), были перемещены с их первоначального надтелесного местоположения. И все для того, чтобы создать красивый обзорный вид для тех, кто согласился платить взносы за апартаменты, строящиеся на этих сильно желанных, но в какой-то степени печальных землях. Каждый из покойников был погребен когда-то давно в своей тесной келье, и там же и остался, но после 1963 года вряд ли кто-нибудь сможет уверенно указать их последнюю обитель.

Немногие хорошо сохранившиеся плиты, которые можно увидеть и по сей день стоящими почти вертикально в конце северной границы упоминавшегося жилого комплекса, составляют едва ли десятую часть памятников, некогда воздвигнутых здесь во второй и третьей четверти XIX века родными и друзьями; и которые искренне желали увековечить имена этих душ, прошедших свой земной путь с верой в Господа и страхом от Него, и известных ныне только Богу.

Один из этих памятников – позеленевшая от мха известняковая плита (третья с краю, со стороны сегодняшней магистрали), с надгробной надписью, которую все еще может разобрать опытный глаз терпеливого специалиста по эпитафиям.

Но поспеши, если хочешь прочитать уже исчезающие буквы!



ПАМЯТИ ДЖОАННЫ ФРАНКС

супруги Чарльза Франкса из Лондона, которая после жестокого и грубого нападения, была найдена трагически утонувшей в Оксфордском канале 22 июня 1859 года в возрасте 38 лет. Этот памятник установлен членами Муниципальной управы Саммертауна в память безвременно почившей несчастной женщины. Господь да смилуется над ее душой.

Requiescat in Pace Aeterna[8]



За этой прочувственной (хотя и необычайно многословной) эпитафией скрывается история необузданных страстей и пьяной похоти. История одной несчастной и беспомощной молодой женщины, оказавшейся оставленной на милость грубых, агрессивных лодочников без каких-либо сдерживающих устоев. Это случилось во время одной ужасной поездки, совершенной почти сто двадцать лет назад – поездки, подробности которой и будут предметом настоящего рассказа.

Джоанна Франкс родилась в Дерби. Ее отец – Дэниел Керрик, дослужился до поста представителя страховой компании «Ноттингемшир и Мидлендс» и большую часть своей семейной жизни, похоже, имел в родных краях статус относительно преуспевающей и многоуважаемой личности. Позже, однако – и определено в последние годы перед трагической смертью своей единственной дочери (в семье был еще младший брат, Дэниел) – он пережил достаточно тяжкие времена.

Первым супругом Джоанны был Ф.Т. Донаван, чья семья была родом из Каунти Мид. Современники описывали этого ирландца как «мастера на все руки», и, будучи крупным мужчиной, как мы узнали, в дружеском кругу получил (закономерно) прозвище «Медведь Донаван». По профессии (или по одной из его профессий) он был иллюзионистом и выступал на сценах многих театров и мюзик-холлов как в Лондоне, так и в провинции. Чтобы приобрести так необходимую ему известность, в какой-то (не уточненный) момент он принял величественно претенциозный титул «Короля всех иллюзионистов» и за свой собственный счет отпечатал следующую афишу, которая возвещала о его выступлении в музыкальном зале города Ноттингема в начале сентября 1856 года:



«Мистер ДОНАВАН, гражданин мира и Ирландии, уведомляет с огромнейшим смирением и почтением всех аристократов, всех землевладельцев и граждан исторической области Ноттингема, что, учитывая его высшие, неподражаемые умения в магии и иллюзии, он был удостоен в настоящем году Верховным Орденом Ассамблеи Высших Иллюзионистов пожизненного титула КОРОЛЬ всех иллюзионистов. И более всего за самый невероятный номер, когда он отрезает голову петуху, а после возвращает птицу к жизни. Этот же ДОНАВАН, самый великий человек в мире, развлекал на прошлой неделе огромную публику в Кройдоне, погрузив свое тело, крепко связанное и закованное в цепи, в резервуар с крайне разъедающей кислотой на одиннадцать минут и сорок пять секунд, что было установлено с помощью научного хронометра».



За три года до этого Донаван написал и нашел издателя на свое единственное дошедшее до нас наследие – книгу озаглавленную «Исчерпывающий справочник по искусству иллюзий». Но карьеру великого человека начинают все чаще отмечать неудачи, и до 1858 года мы не можем найти никаких следов его появления на сцене. В этом году он умирает бездетным. Это случилось, когда он отдыхал с одним другом в Ирландии, там и находится его последняя обитель на кладбище над заливом «Бертнабой». Спустя некоторое время его вдова – Джоанна, встретила и глубоко полюбила некоего Чарльза Франкса, конюха из Ливерпуля.

Похоже, что второй брак, подобно первому, был для Джоанны счастливым, несмотря на тот факт, что времена все еще были трудными, а деньги – все еще скудными. Новая миссис Франкс нашла работу швеей модной одежды у миссис Рассел из «Ранкорн Терес», №34, Ливерпуль. Но самому Франксу не сопутствовал успех в поиске постоянной работы, и он решил попытать удачу в Лондоне. Там его большие надежды быстро сбылись, его наняли кучером на перегруженный работой постоялый двор «Джордж и дракон» на Эджвер-Роуд, где мы его и обнаруживаем весной 1859 года.

В конце мая этого же года он посылает жене одну гинею (это все, что он мог ей выделить) и просит ее приехать к нему в Лондон как можно скорее.



В субботу утром 11 июня 1859 года Джоанна Франкс вышла с двумя небольшими чемоданами, попрощалась с миссис Рассел и отправилась на барже из Ливерпуля к Престон-Брук, северной конечной остановке на канале «Трент и Мерси», который был открыт за восемь лет до этого. Тут она взяла билет на одну из экспрессных («летящих»[9]) лодок компании «Пикфорд», которая отправлялась на СтоконТрент и оттуда по ковентрийскому и оксфордскому каналам, следуя основным водным путем – по Темзе – до Лондона. Цена – шестнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, была значительно ниже цены на железной дороге Ливерпуль – Лондон, пущенной двенадцатью годами ранее.

У Джоанны была стройная, исключительно привлекательная фигурка маленького роста, она была одета в темно-синее платье с белой косынкой у шеи и шелковое модное бонне[10] с яркой розовой лентой. Одежда ее, может быть, и не была совсем новой, но не была и дешевой, в ней Джоанна выглядела очень аккуратной. А еще и очень соблазнительной, как вскоре мы узнаем.

Капитаном баржи «Барбары Брей» был некто Джек Олдфилд из Ковентри. Согласно позднейшим показаниям его коллег, лодочников и других его знакомых, он был доброй душой, непосредственным, громогласным шутником. Он был женат, но бездетен, сорока двух лет от роду. Остальными членами его экипажа были: тридцатилетний Альфред Массен по прозвищу Альфред Брадертон – высокий, достаточно опытный мужчина, женатый, с двумя маленькими детьми; Уолтер Таунс по прозвищу Уолтер Торольд – двадцати шести лет, неграмотный, сын рабочего фермы, оставивший свой родной город Банбери в Оксфордшире за десять лет до этого; и один юноша – Томас Вутон, о котором до нас не дошло никаких достоверных данных, кроме вероятного факта, что родители его были из Илкестона в Дербишире.

«Барбара Брей» отчалила из Престон-Брука в 19:30, в субботу 11 июня. В южном конце канала «Мерси», она успешно прошла шлюзы и в 22:00, в воскресенье 19 июня она бесшумно вошла в восточную часть канала «Ковентри», где и взяла курс почти целиком в южном направлении, который должен был вывести ее к Оксфорду. До сих пор поездка была неожиданно легкой и не было никаких предвестников трагическим событиям, выпавшим на долю «Барбары Брей» и ее одинокой пассажирки – маленькой и привлекательной Джоанны Франкс, чьи дни были уже сочтены.

Глава восьмая

Стиль – это клеймо авторского характера, которое ставится на подручный материал. Андре Моруа, «Искусство литературы»
Прочитав эти несколько страниц, Морс сообразил, что отмечает в уме некоторые вопросы по одному-двум маловажным пунктам и что испытывает смутные подозрения по одному-двум более важным из таковых. Так как ему не хотелось портить печатный текст пометками на полях, он набросал несколько заметок на обороте листка с больничным меню, оставленным (по ошибке) у его тумбочки.

Стиль полковника был в некоторой степени претенциозным – немного слишком цветистым на вкус Морса, и все же уровень повествования был гораздо выше среднего для этого рода литературы – приятный рассказ, рассчитанный породить у большинства читателей полуосознанное стремление добраться до «Части второй».

Среди самых примечательных черт его стиля чувствовалось влияние «Элегии на сельском кладбище» Грея[11] – стихотворения, несомненно засевшего в голове автора из программы некоей не очень известной школы, вызывавшего у него достаточно меланхоличный взгляд на человеческую судьбу. Но были и некоторые удачные находки, и Морс готов был дать высокую оценку такому эпитету, как «надтелесное». Ему очень захотелось иметь при себе своего самого верного спутника – словарь Chambers, потому что хотя он и встречал часто в кроссвордах слово «кучер», он не был полностью уверен в его обязанностях, кроме того «бонне» также было не совсем ясно, не так ли?

Если речь зашла о стиле, то старый Донаван (первый муж Джоанны) должен был быть весьма сведущ в написании книг. В конце концов, это он «нашел издателя» для своего великого произведения. А за исключением последних лет своей жизни этот грамотный ирландский фокусник собирал, как оказалось, толпы повсюду между Кройдоном и Бертон-апон-Трентом… Вероятно он обладал неким очарованием, этот «мастер на все руки». «Самый великий человек в мире» может быть слегка чересчур, но известная мегаломания извинительна в рекламе такого разностороннего таланта.

«Бертнабой-Бей?» – отметил Морс на меню. Его познания в географии были минимальны. В средней школе учителя ему преподали известное количество отборных фактов относительно экспорта в Аргентину, Боливию, Чили и тому подобное, а спустя восемь лет он знал – и все еще не забыл (за исключением Южной Дакоты) – столицы всех американских штатов. Но на этом его обучение данной дисциплине закончились. После получения стипендии в местной гимназии надо было выбрать из трех предметов: греческого, немецкого и географии. В сущности, ему почти не пришлось выбирать, так как его записали (без его просьбы) в класс с греческим, а там спряжения и склонения не включали знания об ирландских графствах. Кто знает, где он там – как его название? – залив «Бертнабой»?

Вероятно, был некий парадокс в том факте, что Морса так внезапно поглотила жизнь на Оксфордском канале. Он осознавал, что многих людей пленяет все, что связано с жизнью у реки, и считал, что вполне уместно, когда родители стремятся привить своим детям некоторую любовь к яхтам, прогулкам, уходу за домашними животными, наблюдению за птицами и к другим подобным занятиям. Но по его исключительно ограниченному опыту, путешествие на барже было крайне сильно переоценено. Однажды, по приглашению одной очень приятной пары он согласился проехать по Оксфордскому каналу от Хайт-Бридж-Стрит до Вулверкоута – путешествие всего в несколько миль, которое занимало (как его уверяли) менее часа. На самом деле оно оказалось насыщено такими разнообразными перипетиями, что финиша они достигли едва ли не за пять минут до закрытия пабов – и это в жаркий, вызывающий жажду воскресный день. Чтобы привести в движение ту лодку, о которой шла речь, были необходимы два человека – один, чтобы ею управлять и второй, чтобы непрерывно выскакивать на берег у каждого шлюза и у тех сооружений, которые путеводители называют «привлекательными подъемными мостиками».

На лодке Джоанны был экипаж из четырех человек, из пяти вместе с ней, так что было вероятно ужасно тесно во время этой долгой и нудной поездки на упомянутой плавающей посудине, которую, тащась по бечевнику[12], едва-едва тянула по реке без энтузиазма некая лошадь. Чересчур долгая поездка! Морс кивнул самому себе – для него картина начала проясняться… Естественно, по железной дороге было бы намного быстрее! Да и цена, которую она заплатила – 16 шиллингов и 11 пенсов – не слишком ли она велика для проезда в качестве пассажира на грузовой лодке. В 1859 году? Несомненно! А сколько стоил билет на поезд? Он не имел представления. Но был способ проверить это; есть же люди, которые знают такие вещи…

В его памяти все еще сохранялось воспоминание о картине, висевшей в каюте той лодки, на которой он путешествовал: озеро, замок, парусник, холмы вокруг – все в традиционных красных, желтых и зеленых тонах. Но каково жить на такой лодке? С экипажем – сборищем мужиков ото всюду – из «глухой» провинции, из шахтерских городков около Ковентри, Дерби и Ноттингема, из прилепленных друг к другу домишек «Апер Фишер-Роу» у крайней точки канала в Оксфорде, среди груза из угля, соли, фарфора, продукции сельского хозяйства… других товаров. Каких других товаров? И откуда, ради Бога, все эти «прозвища-псевдонимы»? Неужели членов этого экипажа посчитали бандой преступников, прежде чем дело дошло до суда?

У каждого ли на канале было по два имени – «второе» имя, так сказать, кроме того, что записано при крещении? Естественно, что любой судебный заседатель сохранит хотя бы частицу предубеждения к таким… таким… даже еще до того… Он почувствовал себя уставшим и голова его уже дважды резко подскакивала, после того как сантиметр за сантиметром склонялась на грудь.

Медсестра Эйлин Стантен заступила на дежурство в 21:00 и, когда в 21:45 она тихонько приблизилась к его кровати и легко вытащила меню из его руки и положила на тумбочку, Морс продолжил спать. Вероятно, ему снится, решила она, какое-нибудь исключительное фирменное блюдо французской кухни, жаль, что совсем скоро придется разбудить его, чтобы дать вечернюю порцию лекарств.

Глава девятая

Что за прекрасный мир открывают нам книги! Если, конечно, подходить к ним не с обреченностью студента и не с наркотической зависимостью скучающего бездельника, а с энтузиазмом искателя приключений. Дэвид Грэйсон, «Приключения в Наполненности»
Следующее утро (среда) было очень насыщенным и прекрасным. Ранние дары от Вайолет – овсяные хлопья, наполовину сгоревший холодный тост и наполовину теплый слабый чай были чудесны и порадовали его; а когда к 10:00 Фиона пришла убрать капельницу (насовсем), Морс понял, что боги опять ему улыбаются. Когда после этого он отправился по коридору к умывальной, без чего-то мешающего и без чужой помощи, он почувствовал себя, как только что выпущенный из тюрьмы Флорестан из второго действия Fideliо[13]. А когда свободно движущимися руками он обильно намылился, и увидел, насколько плохо он справился в прошлый раз с бритьем, то испытал невероятное счастье. Морс решил, что как только его выпишут, он сделает какой-нибудь подходящий подарок персоналу в целом, а в частности, пригласит самую любимую сестру (на данный момент таковыми в одинаковой степени были Прекрасная Фиона и Эфирная Эйлин) в Mezethes Tavernas – тот ресторан в Северном Оксфорде, где он сможет продемонстрировать свои (ограниченные) познания в современном греческом, заказав то, что в меню обозначено как «эпикурейский пир от первого кусочка до последнего глоточка».

Эйлин с белоснежной кожей этой ночью не дежурила. Домашние обязанности, так она объяснила. «Домашние?» Это в некотором смысле встревожило Морса. И все же, если Несси не будет ошиваться поблизости… Потому что Морс решил, что в этот вечер в интересах поправки здоровья отвернет глянцевый колпачок плоской бутылочки.

Время в палате прошло, как говорится, удовлетворительно.

Чашку бульона в 10:30 сопровождала очередная часть монолога мистера Гринэвея об исключительных достоинствах его дочери – женщины, без которой, видимо, библиотека «Бодли» будет испытывать серьезные трудности в выполнении своих академических функций. После этого Морса посетила одна из тысячи специалисток по диетам в этой больнице – безликая, серьезная молодая дама, которая каждый день предлагала ему серию новых пунктов меню из низкокалорийных овощей, которые были хороши для «насыщения», и могли потребляться ad libitum[14] – спаржа, бамбук (пророщенный), бобовые ростки, брокколи, стручковая фасоль, белая фасоль, капуста (всякая), лук-порей, кабачки, огурцы – и так по несколько видов на каждую букву неувядающей азбуки здорового питания. Морс был так впечатлен декламацией чудодейственных возможностей, открывающихся перед ним, что даже воздержался и не прокомментировал утверждение, что как томатный сок, так и сок из редьки невероятно вкусные и питательные заменители алкогольных напитков. Поскольку он был пациентом, то старательно кивал через подходящие интервалы, осознавая в глубине души, что мог бы… что надо бы… что к дьяволу – займется и сбросит килограмм-другой в скором времени. И действительно, подкрепляя только что принятое решение, когда Вайолет принесла обед, он настоял, чтобы ему положили только одну ложечку картофеля, и никаких соусов.

Сразу после полудня, когда он слушал повтор программы «Семья Арчеров», в его сознании всплыла одна очень приятная мысль – сегодня его не ждала работа в управлении, не надо было заботиться о питании, не было тревог о завтрашнем дне, кроме может быть, порожденных заново осознанным страхом о болезнях… и о смерти. Но даже и это не тревожило его сколько-нибудь сильно, как он признался Льюису – у него не было родных, никого не требовалось содержать, ему не приходилось задумываться о будущем, разве что, ради чисто личного удовольствия. И вот Морс, точно зная, что ему хочется сейчас, выпрямился – чистый, освеженный – и сел, опираясь на подушки. Потому что, как бы странно это не выглядело, теперь он не дал бы и ломаного гроша ни за единую главу «Синего билета». В этот момент он с наибольшей силой испытывал трепет путешественника – путешественника по каналу от Ковентри до Оксфорда. Поэтому, счастливый, он потянулся к «Убийству на Оксфордском канале», Часть вторая.

Глава десятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Доказанное преступление



Хотя в свое время имели место несколько различающихся утверждений относительно конкретных обстоятельств в последовавшей фатальной череде событий, общая картина, представленная тут, в действительности всегда была неоспорима.

Отрезок пути в тридцать восемь миль на канале «Ковентри» (в настоящее время представляющий интерес скорее для археолога в промышленной области, чем для любителя пасторальной тишины), судя по всему, был преодолен без каких-либо инцидентов. Были отмечены остановки на постоялом дворе «Три бочки» в Фазли и после у шлюзов в Аттертоне, ниже к югу. Можно утверждать почти с полной уверенностью, что «Барбара Брей» достигла развилки Хоксбери на северном конце Оксфордского канала за час до полуночи в понедельник 20 июня. Сегодня расстояние от Хоксбери до Оксфорда не более семидесяти семи миль; в 1859 году этот путь был немного длиннее. Следовательно, можно принять, что даже с двумя продолжительными остановками, двойной экипаж «летящей» «Барбары Брей» должен был успеть покрыть это расстояние примерно за тридцать шесть часов. Вероятно, так и было. То, что вы прочтете сейчас, является реконструкцией этих ключевых часов, основанной как на показаниях, полученных на последующих судебных процессах (их было два), так и на позднейших исследованиях, предпринятых автором настоящего изложения и другими авторами, и на архивных данных компании «Оксфордский канал» и архивах компании «Пикфорд». Из всех наличествующих данных вытекает печальный факт – достаточно очевидный и неоспоримый: тело Джоанны Франкс было найдено около 5:30 утра в среду, 22 июня в Оксфордском канале – а точнее в треугольнике, называемом «Каналом Герцога» – коротком отрезке на реке Темзе, выкопанном четвертым герцогом Мальборо в 1796 году; этот отрезок находится в двух с половиной милях к северу от тогдашней конечной точки «Хейфилд Ворф» в городе Оксфорде.

Однако перенесемся вперед во времени. После прибытия судебного следователя, на постоялом дворе «Бегущие кони» (ныне уже разрушенном) четверо мужчин из экипажа «Барбары Брей» были прямо обвинены в убийстве Джоанны Франкс, и затем немедленно водворены в оксфордскую темницу. На предварительном процессе, состоявшемся во время летней судебной сессии в Оксфорде в августе 1859 года, против них были выдвинуты три обвинения: в предумышленном убийстве Джоанны Франкс с последующим выбрасыванием ее тела в Оксфордский канал; в изнасиловании вышеупомянутой; и третье – кража различных вещей, собственности ее супруга. Члены экипажа, все до единого, отказались признавать себя виновными по всем трем обвинениям. (Вутон, юноша, который первоначально тоже был обвинен, не фигурировал в окончательном варианте обвинительного акта).

Мистер Вильямс – прокурор, заявил, что вначале изложит обвинения в изнасиловании. После окончания преамбулы, однако, Судья (его превосходительство мистер Траерн) решил, что отсутствуют достаточно убедительные доказательства вины подсудимых в совершении этого преступления, и в результате Судебные заседатели, посовещавшись, вынесли вердикт «Невиновны» по данному обвинению. Тогда мистер Вильямс обратился с просьбой к Суду отложить дело по обвинению в убийстве до следующей судебной сессии на основании того факта, что один важный свидетель – Джозеф Джарнел, их бывший сокамерник по Оксфордской тюрьме, осужденный за двоеженство, не может предстать перед судом, не получив разрешения государственного главы. Стало ясно, что Олдфилд, капитан лодки, сделал некие очень интересные признания Джарнелу в то время, когда они оба сидели в одной и той же камере. Несмотря на то, что защитник Олдфилда настойчиво боролся против этой просьбы, Судья Траерн, в конце концов, согласился с предложенной отсрочкой процесса.

Судьей, назначенным на второй процесс, состоявшийся в апреле 1860 года, был мистер Огюстас Бенем. Вокруг процесса к тому времени уже были сильно выражаемые настроения, и улицы, ведущие к зданию суда в Оксфорде, были заполнены враждебно настроенной толпой. Данный случай пробудил также значительный интерес у представителей адвокатской профессии. Трое обвиняемых появились на скамье подсудимых в жакетах с кожаными поясами, какие обычно носили в то время лодочники канала. Их обвинили, как полагается, в «предумышленном убийстве, то есть в том, что они схватили, ударили и выбросили Джоанну Франкс в Оксфордский канал, и по этой причине она захлебнулась, умерла и утонула».

Что точно, спрашиваем мы, случилось на этих последних, фатальных милях отрезка Оксфордского канала, известного как «Канал Герцога»? Трагическая история начала стремительно развиваться. Есть предостаточно оснований считать, что поездка от Престон-Брук вниз к югу до начала Оксфордского канала у Хоксбери была сравнительно спокойной. При этом, как выяснилось, Олдфилд находился с Джоанной в каюте, пока баржа проходила через два туннеля Нортвич и Херкасл. Однако, к моменту, когда «Барбара Брей» достигла дальних шлюзов у развилки Нептон (около тридцати миль от Хоксбери и за пятьдесят миль до Оксфорда), в ситуации произошли изменения, причем изменения драматические.

Вильям Стивенс – чиновник, отвечавший за водный транспорт в компании «Пикфорд», подтвердил, (данные факты взяты из судебных регистров 1860 г. судебных заседаний в Оксфорде, а также из стенограмм процесса, опубликованных в журнале Джексона «Оксфордский дневник» в апреле 1860 г.), что «Барбара Брей» прибыла к шлюзу в Нептоне около 11:00 утра во вторник, 21 июня, и что баржа простояла там всего-навсего полтора часа. «На борту был пассажир – одна женщина» и она немедленно пожаловалась Стивенсу на «поведение мужчин, с которыми была вынуждена контактировать». По правилам, признался он, нужно было внести жалобу в книгу (в конце концов «Барбара Брей» была судном компании «Пикфорд»), но он не посчитал это нужным и только ограничился советом пожаловаться в офис компании в Оксфорде, где ей предоставят возможность пересесть на другое судно для последней части поездки. Стивенс стал свидетелем шумного препирательства между Джоанной и одним из членов экипажа, и вспомнил, что слышал сказанные ею слова: «Оставь меня в покое – я не хочу иметь с тобой ничего общего!». Двое из мужчин (Олдфилд и Массен – по его мнению) безобразно распустили языки, впрочем, он согласился с адвокатом защиты, что в те времена язык лодочников был вообще непристоен. Фактом было и то, что стало ясно Стивенсу с первого взгляда – экипаж здорово перебрал с выпивкой, и он поделился своим наблюдением, сказав, что «они свободно пользовались алкоголем, который перевозили как товар на своей лодке». Перед отплытием женщина еще раз пожаловалась на поведение мужчин, и Стивенс повторил свой совет: подумать, не пересесть ли ей, когда баржа прибудет в Банбери (на первую пристань Оксфордского канала), где предусматривалась частичная разгрузка товаров.

Похоже, что совет Стивенса не был забыт. В Банбери, двадцатью милями ниже по каналу, Джоанна сделала решительную попытку найти другой вид транспорта на остаток пути. Мэтью Лоренсон, владелец причала «Шули Ярд», помнил совсем ясно ее настойчивые расспросы относительно расписания «скоростных почтовых карет до Лондона и таковых же от Оксфорда до Банбери». Но ни одна не оказалась удобной, и снова Джоанне посоветовали подождать, пока лодка достигнет Оксфорда, находившегося в тот момент едва ли в двадцати милях. Лоренсон определил время, когда видел Джоанну, как приблизительно 18:30 – 19:30 (ничего неожиданного, в судебных показаниях время не всегда совпадает точно, напомним, что процесс состоялся почти десять месяцев спустя после фактического убийства). Его впечатление от несчастной женщины – «она была чем-то смущена и испугана».

Как оказалось, теперь Джоанна имела спутницу – по крайней мере на небольшом отрезке пути (расстояние в пять миль), так как Агнес Лоренсон, супруга владельца пристани, отправилась в поездку на «Барбаре Брей» на юг до шлюза у Кингс-Сатена. Ее тоже вызвали для дачи показаний на процессе. Припомнив, что «была еще одна женщина на борту, которая выглядела очень взволнованной», миссис Лоренсон заявила, что Джоанна может быть и выпила, но выглядела трезвой, насколько можно судить – в отличие от Олдфилда и Массена – и что она, очевидно, была крайне озабочена собственной безопасностью.

Отсюда история набирает ход, стремясь к трагической развязке. Владелец «Краун и Касл» из Айнхо (точно под Банбери) был тем человеком, который дал одни из самых красноречивых и фатальных показаний. Когда миссис Лоренсон сошла с баржи тремя милями выше по течению у Кингс-Сатена, похоже, что у Джоанны уже не было никакого доверия к пьяным лодочникам, по мнению владельца, который встретился с ней примерно в 22:00 этой же ночью. Она пришла пешком незадолго до этого и призналась, что была так запугана похотливыми пьяницами на борту «Барбары Брей», что решила идти пешком по бечевнику, несмотря на поздний час, и рискуя столкнуться с меньшим злом, которое представляли разбойники и карманники. Надеялась (объяснила она), что будет возможность – и для нее более безопасная – вернуться на лодку позже, когда экипаж немного протрезвеет. Пока она ждала, когда появится ее лодка, хозяин предложил ей стакан пива, но Джоанна отказалась. Он тайком наблюдал за ней и заметил, что она пыталась скрытно наточить один нож (позже было установлено, что у Массена на левой щеке остался след от пореза, который мог быть нанесен этим самым ножом). Когда лодка приблизилась к причалу, кто-то из экипажа (владелец не мог указать, кто точно) «проклинал эту женщину, и желал ей жариться в адском огне, потому что не мог ее терпеть и не выдержал бы даже ее вида». Когда, в конце концов, она вновь поднялась на баржу, владелец видел, как ей предложили выпить, и он считает, что она взяла один стакан. Но последнее показание необходимо целиком отбросить, потому что мистер Бартоломью Самюэльс – оксфордский хирург, делавший посмертное вскрытие, не нашел абсолютно никаких следов алкоголя в теле несчастной Джоанны.

Джордж Блоксом, капитан, плывшей навстречу им с юга лодки «Пикфорд», свидетельствовал, что остановился непосредственно у лодки Олдфилда, точно у Айнхо и что, по обычаю, оба экипажа обменялись несколькими репликами. Олдфилд употреблял о пассажирке их лодки выражения, которые были абсолютно «отвратительны» и клялся самыми непристойными словами, что этой ночью ее придушит, и добавил, что Олдфилд был сильно пьян, а Массен и Таунс также «достаточно набрались оба».

Джеймс Робсон, смотритель шлюза у Сомертона, сообщил, что он и его жена Анна проснулись около полуночи от какого-то ужасного крика, долетевшего со стороны шлюза. Поначалу они решили, что кричит маленький ребенок, но когда посмотрели из окна башни у шлюза, то увидели нескольких мужчин возле баржи и женщину, сидевшую на крыше каюты со свесившимися вниз ногами. Три вещи успели припомнить супруги Робсон о той зловещей ночи, и их показания оказались ключевыми в судебном процессе. Джоанна кричала ужасным голосом: «Не слезу! И не пытайтесь!». Потом кто-то из экипажа воскликнул: «Берегитесь ее ног! Берегитесь ее ног!». А после этого женщина снова принялась за свои ужасные крики: «Что вы сделали с моими туфлями? О! Прошу вас, скажите мне!». Анна Робсон спросила, кто эта женщина и кто-то из экипажа ответил: «Пассажирка – не беспокойтесь!», и добавил, что она выясняет отношения с супругом, который находится у них на борту.

Какой бы неприветливой не выглядела для Джоанны в эту ночь высокая башня у шлюза, поднимавшаяся как часовой над черными водами, она предлагала ей последний шанс для сохранения жизни – если бы Джоанна попросила укрытия за ее стенами.

Но она не обратилась с подобной просьбой.

Где-то в это же время или немного позже испуганная женщина предприняла еще одну прогулку по бечевнику, чтобы избежать пьяных лодочников, но когда баржа проходила шлюз «Гибралтар», она наверняка была опять на борту. После чего, причем очень скоро, она сошла на берег (снова!), потому что Роберт Бонд, моряк с речного корабля «Эймс», дал показания, что разминулся с ней на бечевнике. Бонд отметил свое удивление тем, что такая привлекательная женщина идет одна и так поздно, и припомнил, что спросил ее все ли в порядке. Но она только кивнула и быстро ушла в ночь. Приблизившись к шлюзу «Гибралтар», Бонд встретил лодку Олдфилда, и один из членов экипажа спросил его, не встречал ли он какую-нибудь женщину на бечевнике, при этом лодочник в самых грубых выражениях объяснил, что он намерен сотворить с ней сразу, как только она попадется ему в руки.

Отсюда и далее никто кроме злодеев с «Барбары Брей» уже не увидит Джоанны Франкс живой.

Глава одиннадцатая

Превосходно, Ватсон, вы делаете успехи. Правда, вы упустили все существенные детали, зато хорошо усвоили метод. А.К. Дойл, «Установление личности»
Читая этот грустный рассказ, Морс снова поймал себя на том, что делает кое-какие пометки (в уме на этот раз). По непонятной причине он чувствовал смутное недовольство собой. Что-то непрерывно вертелось у него в голове из «Части первой», но он никак не мог понять что. Но это должно проясниться, после того как он почитает еще немножко. Он никуда не спешил, не так ли? Вообще не спешил. Теоретическая задача, так внезапно захватившая его ум, была не более чем невинным, никого не касающимся развлечением. И все же сомнения не оставляли его в покое – возможно ли, чтобы человек, любой человек – прочитал эту историю и не усомнился в одном-двух утверждениях, так уверенно представленных автором? Или в двух-трех? А может быть, в трех-четырех?

Какими были нормальные развлечения на канале у лодочников вроде Олдфилда во время их «продолжительных стоянок»? Очевидно, смена лошадей была главным занятием в подобных случаях, но это едва ли представляло невесть какое развлечение для души. Посещение местных борделей, чтобы забыться? Вполне вероятно, для более мощных в сексуальном отношении, естественно. А выпивка? Неужели эти лодочники пропивали поденную плату в кабаках с низкими потолками, открытых повсюду на их пути? Возможно ли такое? А почему нет? Что иное они могли делать? И хотя выпивка (как говорил Привратник[15]) может быть, препятствует исполнению, кто станет отрицать, что она часто усиливает желание? Желание при случае изнасиловать красивую пассажирку.

Так много вопросов.

Но если в основе всего лежит секс, почему на первом процессе отпали обвинения в изнасиловании? Естественно, в 50-е годы XIX века не существовало обследования на следы ДНК; ничей генетический код нельзя было прочесть по одному настолько короткому соприкосновению. Но в те времена обвинения в изнасиловании часто доказывались без особых затруднений, и древняя шутка Конфуция об относительной неподвижности мужчины со спущенными штанами, вероятно, звучала также, как и сегодня. Особенно для Джоанны Франкс.

Ссылка в скобках, отсылающая к судебным регистрам, была неожиданна и любопытна, особенно для какого-нибудь социолога, почитывающего о преобладавшем в обществе отношении к изнасилованию в 1859 году. Во всех случаях оно выглядело до некоторой степени более бескомпромиссным, чем показалось бы нашему современнику, читающему заголовок в сегодняшнем номере «Таймс»: «Юридический прецедент в гражданском праве – 35000 фунтов за возмещение ущерба жертве изнасилования». Где они те регистры – если все еще существуют? Они могли бы (как предположил Морс) объяснить вводное предупреждение полковника относительно различающихся утверждений. Но каких точно? Денистон, вероятно, имел что-то в виду, что-то, что малость смущало его самого. У греков есть одно слово – parakrousis – слегка фальшивая нота в гармоничной, в общем-то, мелодии.

Не была ли «фальшивая» нота пропета миссис Лоренсон, например? Каким бы ни было положение Джоанны, эта Лоренсон (с полного согласия своего мужа, как предполагается) поднялась на борт «Барбары Брей», чтобы проплыть до Кингс-Сатена в компании – как предлагают поверить читателю – экипажа из упившихся секс-маньяков. Поверить нелегко. Если только, конечно, владелец причала – Лоренсон, не обрадовался возможности избавиться от своей супружницы на одну ночь… или вообще на все последующие ночи. Но подобная линия рассуждений выглядела почти не реальной, а ведь существовала и другая возможность – очень простая и в действительности достаточно шокирующая: мужчины из экипажа «Барбары Брей» не были такими уж воинственными алкашами все это время! Но нет! Каждое отдельно взятое свидетельское показание – это бесспорно! – указывает в обратном направлении, указывает на факт, что «риза чести» лодочников была сброшена, точно также, как и те штаны у героя Конфуция, почти до подметок их сапог. Сапоги… туфли…

Какой точно была история с этими туфлями? Почему они так часто появляются в рассказе? Наверняка были и более интимные вещи в туалете Джоанны для похищения, если бы лодочники искали чего-нибудь для сексуального возбуждения? Ну, есть вероятность, что кто-то из них был тайным фетишистом туфель…

Обругав себя за подобную глупость, Морс снова просмотрел несколько последних страниц текста. Было немного чересчур возвышено все то, что касалось старой, похожей на часового, башни у шлюза, поднимавшейся над черными водами. Но и это было не плохо, потому что хотя бы его заставило принять решение отправиться туда на машине, когда поправиться, чтобы увидеть все своими глазами. Ну, если, конечно, архитекторы и проектировщики ее не тронули.

Как тронули даже церкви.



Таковы были некоторые размышления Морса после прочтения «Части второй». Вполне естественным было его желание до конца растянуть удовольствие, которое предлагал рассказ полковника. Но надо было признать, что Морсу никак не удавалось осмыслить действительные проблемы, порожденные этой историей. Интеллект Морса обычно был на высоком уровне – причем на уровне, оставляющем позади любого соперника, так что даже теперь его мыслительные процессы были ясными и неортодоксальными. Но в данный момент он был далек от своей наилучшей формы. Слишком близко подошел он к картине. Почти вплотную к цветным полосам по сторонам бортов лодки, откуда не мог видеть окраску в целом. То, в чем он действительно нуждался, так это отойти назад, чтобы получить более компактный обзор дела. «Компактный» было одним из его любимых слов. Он снова по-быстрому пролистал «Часть вторую». Но не ухватил из общей картины больше, чем раньше, хотя пара дополнительных подробностей, которые ускользнули от него в первый раз, открылись сразу и он отправил их, не разбирая, в запасники своего мозга.

Как, например, заглавное «С», к которому полковник проявляет слабость каждый раз, когда желает подчеркнуть бесконечность человеческой мерзости и непогрешимость Суда и Судопроизводства – подобно заглавному «Б», которое христианские церкви всегда используют для имени Бога.

Потом – тот проход через два туннеля, когда Олдфилд стоял с Джоанной… или, как Морс толкует это дело – когда он обнял в зловещей темноте испуганную женщину и сказал ей, чтобы она не боялась…

И потом – те последние запутанные пассажи! Она отчаянно пыталась покинуть лодку и скрыться от пьяных преследователей – это хотя бы кажется бесспорным. Но если это было верно, то почему она с такой настойчивостью всегда возвращалась обратно?

Были-небылицы – вот чем были все его размышления. Но существовали, по крайней мере, две вещи, которые можно было проверить. «Ни одна не оказалась удобной» – так было сказано в книге, и любой историк, оперирующий документами, любой историк, кстати, легко мог бы проверить хотя бы это. Какой транспорт имелся в действительности в то время, когда Джоанна прибыла в Банбери? Также он мог бы сравнительно легко узнать, сколько стоил проезд до Лондона на других видах транспорта. Какова была, например, цена билета на поезд до Лондона в 1859 году? Или точнее, цена железнодорожного билета от Ливерпуля до Лондона, которая, похоже, оказалась непосильной для общих финансовых возможностей семьи Франксов.

Очень любопытно…

Как любопытны, если задуматься, и эти кавычки в тексте – предполагается, что это точные слова, прямо цитируемые, и, следовательно, взятые из материалов процесса над лодочниками. Морс снова просмотрел цитаты в тексте, и одна из них привлекла его внимание: «Почтовые кареты до Лондона и такие же от Оксфорда до Банбери». Так, если это точные слова, которые использовала Джоанна… если буквально это сказала… Почему она спрашивала о часах отправления почтовых карет «от Оксфорда до Банбери»? Без сомнения ее должны были интересовать почтовые кареты от Банбери до Оксфорда. Если только… если только…

Все это было крайне интересно – хотя бы для Морса. И что, в конце концов, он должен думать об этой истории с выпивкой? Пила ли Джоанна или не пила? В тексте есть одно любопытное противоречие, и, может быть, это имеет в виду полковник, когда упоминает о нескольких различающихся утверждениях. Но нет… это невозможно. Мистер Бартоломью Самюэльс не нашел следов алкоголя в теле Джоанны и это было твердым фактом!

Или скорее было бы твердым фактом для большинства людей.

Мысль о выпивке так сильно угнездилась в мозгу Морса, что он с большой осторожностью и вниманием плеснул на один палец «Бэллса» в свой стакан и такое же количество чистой воды. Прекрасно! Жалко, что никто никогда ему не верил, что виски это необходимый стимулятор для клеток его мозга! Потому что уже через несколько минут его мозг изобиловал идеями – волнующими идеями! А так же он осознал, что может начать проверку некоторых из них уже сегодня вечером.

То есть мог бы, если дочь Уолтера Гринэвея придет сегодня на свидание.

Глава двенадцатая

Вашнейшая часть библетеки – шкафы. Порой их украшают книшками, но эт не главное, главное эт сами шкафы. Ф.П. Данн, «Высказывания мистера Дули»
Роджер Желязны

Пока Кристин Гринэвей шла по Броуд-Стрит в 7:40 утра (в четверг), она размышляла (продолжала размышлять) о мужчине, заговорившем с ней накануне вечером в отделении 7С на последнем этаже больницы «Джон Редклиф». (Только в очень редких случаях она благосклонно выносила гордость отца своей горячо любимой дочкой!). Нельзя сказать, что с того момента и до сих пор тот мужчина вообще не выходил из ее головы, но ее не оставляло полуосознанное, пережившее ночь чувство, что она ощущает его присутствие. И все только потому, что он так любезно попросил ее проверить кое-что в библиотеке. Он показался ей таким серьезным, таким признательным. Это было глупо, в сущности, потому что она и так с удовольствием помогла бы ему. Ведь когда-то именно поэтому она пришла работать в библиотеку – чтобы иметь возможность выставить указатели на пути в область истории и литературы и обеспечить там, где это возможно, верные ориентиры для бесчисленных любопытных открытий.

Люцифер

Еще пятилетней девочкой, с русыми косичками, едва достигавшими середины худенькой спины, она завидовала женщине в библиотеке в Саммертауне, которая доставала карточки откуда-то из длинных ящиков; а еще больше завидовала библиотекарше, которая ставила печать с датой на внутренней стороне карточки и убирала листочек с именем взявшего книгу в соответствующее продолговатое отделение. Естественно, ей в настоящее время уже не приходилось заниматься подобными элементарными операциями. Она уже начала забывать те времена, когда ей задавали вопросы типа, кто автор книги «Ветер в ивах», потому что теперь она была старшим библиотекарем в Нижнем читальном зале «Бодли», и ее ежедневные обязанности предполагали сотрудничество как с низшими, так и с высшими академическими средами Университета. Она проверяла заявки, выдавала всевозможные справки, отправляла и получала запросы по телефону. И все эти годы ее наполняло чувство удовлетворения от значимости своей работы – от полноценного участия в функционировании Университета.

Карлсон стоял на холме посреди тишины вымершего города. Он смотрел на Здание, — громаду, на фоне которой казались короткими иглы небоскребов и крохотными — детские кубики отелей и бывших жилых уровней, скучившихся на многие мили вокруг. Необъятное, как гора, оно преломляло лучи кровавого солнца — как раз на половине его высоты багряный цвет перетекал в золотой.

Внезапно Карлсон почувствовал, что ему не стоило возвращаться.

Естественно, в ее жизни имелись и некоторые разочарования, которые, как ей было известно, не минуют и множество других людей. Вышла замуж в двадцать два, а в двадцать три уже развелась. У него не было другой женщины, у нее также не было другого, хотя возможностей было очень много. Они расстались не поэтому! Просто ее супруг был таким инфантильным и безответственным – но более всего, таким обременительным! С того момента, когда они начали совместно вести хозяйство, когда обговорили ежемесячный бюджет, когда решили оплачивать вместе счета – она осознала, что он, в сущности, никогда не станет мужчиной ее жизни. А так уж обстояли дела, что она с трудом смогла бы смириться с перспективой делить постель с полуграмотным, агрессивным мужланом. Свободная от финансовых забот, она могла делать, что пожелает по вопросам, которые считала важными. Она стала активным членом нескольких организаций, включая «Гринпис», движение за ядерное разоружение, ассоциацию туристов и королевское общество по защите птиц. Определенно, она никогда не вступала в эти общества ради знакомств, с надеждой найти более интересный экземпляр, чем ее бывший супруг. Если когда-нибудь она решит поискать супруга, то это должен быть человек, которого она смогла бы уважать – уважать за его способность вести беседу, за его опыт, или интеллект, или начитанность, или… или вообще за что-то, но не за восторги, которые он испытывает от своих собственных сексуальных подвигов.

Прошло больше двух лет с того дня, когда он в последний раз был здесь и в последний раз понял это. Сейчас он хотел одного — вернуться в горы. Он взглянул — и этого было достаточно. Но Карлсон все стоял, словно гигантская тень, накрывавшая всю долину, приковывала его к себе. Затем повел жирными плечами в тщетной попытке стряхнуть воспоминания о тех временах пяти (или шести?..) летней давности, когда он работал в этом громадном сооружении.

Так что (спросила она себя), что общего имеет все это с тем мужчиной? Он не красавец, не так ли? Полысевший, поседевший, и – не может быть двух мнений – с лишними килограммами на талии. Хотя, если быть честной перед собой, в последнее время ей вроде бы начали нравиться крупные мужчины, совсем немного располневшие, может быть потому, что сама она не могла поправиться и на килограмм, сколько бы не лакомилась тортами и рыбой с жареным картофелем. Забудь его! Забудь его, Кристин!

И проделал остаток пути вверх по холму — чтобы войти в высокие тяжелые двери.

Шарканье его сплетенных из древесных волокон сандалий отдавалось негромким эхом, когда он пересекал гулкие пустые залы и шел по длинному коридору к бегущим дорожкам.

Именно это она твердила себе, проходя по Броуд-Стрит к родному зданию библиотеки. Шесть лет назад, начиная здесь работать, она целыми днями созерцала красивейшие здания, окружавшие ее. Однако, прошли годы и виды, которые открытки, выложенные повсюду на продажу, называли «Золотым сердцем Оксфорда», начали ей надоедать, у нее вошло в привычку пересекать вымощенный двор и заходить в библиотеку через ворота под рядами арок с западной стороны.

Дорожки, конечно, никуда не бежали. Не было тысяч людей, когда-то спешивших по ним, не осталось вообще никого, кто мог бы спешить. Их глубокое утробное урчание было всего лишь воспоминанием в его голове, вернувшимся, когда он поднялся на одну из них и двинулся в темные глубины Здания.

Но сегодня – как все отличалось сегодня! Она снова ощущала острые грани камня под дорогими кожаными туфлями на высоких каблуках. И снова радостно любовалась средневековыми надписями, украшавшими до боли знакомые ворота здания. С особым удовольствием она обратила свой взгляд на любимую надпись: SCHOLA NATURALIS PHILOSOPHIAE, чьи позолоченные заглавные буквы с красно-коричневой окантовкой выделялись на фоне насыщенного синего цвета. Когда она проходила по деревянной лестнице в Нижний читальный зал, на ее соблазнительных губах появилась застенчивая улыбка, причиной которой, лишь теперь, спустя столько времени, была заново открытая окружавшая ее красота.

Оно походило на мавзолей. Казалось, сейчас в нем не было ни стен, ни потолка, только мягкое «пат-пат» его подметок по эластичной ткани.

У перекрестка Карлсон поднялся на поперечную ленту, инстинктивно задержавшись на мгновение, ожидая, когда та почувствует его вес и мягко двинется вперед.

Она повесила пальто в гардеробе для сотрудников и занялась обычными ежедневными обязанностями. Этот первый час (с 7:45 до 8:45 утра) всегда был самым долгим – нужно было убрать со столов оставленные вчера книги, чтобы читатели нового дня были уверены, причем с полным основанием, что книги в библиотеке «Бодли» в сотый раз заняли положенные им места на полках.

Затем тихо рассмеялся и пошел дальше.

Она перебрала в уме краткие реплики, которыми обменялась с ним накануне, когда он кивнул ей (на расстоянии всего в два метра):

Около лифта он свернул направо и шел, пока память не привела его к узкой лестнице. Взвалив на плечо свой сверток, он начал долгое восхождение в темноте.

– Я слышал, что вы работаете в «Бодли»?

Войдя в Энергетический зал, он зажмурился от света, резко ударившего ему в глаза. Пробиваясь сквозь сотни высоких окон, солнце тонкими струйками сочилось на пыльное оборудование, заполнявшее многие акры.

– Да!

Карлсон привалился к стене и закрыл глаза. Затем, отдышавшись, стер пыль с рабочего стола и положил свой сверток.

– Может быть – то есть не может быть, а наверняка – будет слишком нахально, поскольку мы не знакомы…

Потом ему стало душно, и он снял выгоревшую рубашку. Тряхнул головой, убирая волосы с глаз, и двинулся по металлической лестнице туда, где стояли генераторы, — ряд за рядом, словно армия мертвых черных жуков. Только беглый осмотр их всех занял у него шесть часов.

– …но вы хотели бы попросить меня проверить кое-что в библиотеке.

Он выбрал три генератора во втором ряду и принялся внимательно обрабатывать один за другим, чистить, припаивать оборванные провода, смазывать и очищать от пыли, паутины и кусков треснувшей изоляции.

Морс кивнул с обаятельной улыбкой.

Ручьи пота заливали глаза, сбегали по бокам и ляжкам, проливаясь мелкими каплями на горячий пол и мгновенно высыхая.

Она уже знала, что он работает в полиции – подобные вещи сразу и быстро разносятся по отделениям. Его глаза перехватили ее взгляд на миг-другой, но она не успела уловить, ни насколько они синие, ни насколько они властные; она увидела в них только меланхолию и ранимость. И все же она ощутила, что эти особенные глаза каким-то образом успели проникнуть глубоко, далеко внутрь ее души, и ей понравилось то, что она увидела.

Наконец он отложил щетку, поднялся по лестнице и вернулся к своему свертку. Вытащил одну из бутылок с водой и опорожнил наполовину, съел кусок вяленого мяса и допил воду. После этого он позволил себе одну сигарету и вернулся к работе.

«Какая же ты дурочка», обругала она саму себя. Держалась, как подросшая ученица, охваченная внезапным чувством к своему учителю. Но истина оставалась истиной – в тот момент она была готова пробежать марафон на шпильках ради седого пациента в кричаще яркой пижаме, лежащего на постели непосредственно напротив ее отца.

Когда стемнело, ему пришлось остановиться. Он собирался лечь здесь, но зал был слишком душным. Поэтому он отправился вниз и спал под звездами на крыше приземистого здания у подножия холма.

Ремонт генераторов занял у него еще два дня. Затем он взялся за огромную радиосистему. Она была в более приличном состоянии — в последний раз Карлсон включал ее два года назад, тогда как генераторы, за исключением тех трех, что он сжег в прошлый раз, бездействовали больше пяти (или шести?) лет.

Глава тринадцатая

Он паял, чистил и проверял, пока не увидел, что генераторы в порядке и большего нельзя требовать ни от себя, ни от них. Теперь оставалось последнее.

Все уцелевшие роботы стояли, застыв на половине движений. С тремя сотнями фунтов энергокуба Карлсону предстояло побороться без всякой помощи. Если ему удастся перетащить его на тележку не поранив рук, то он сможет без особого труда переправить его к Воспламенителю.

Ранним утром, о нежная, чарку налей, Пей вино и на чанге играй веселей, Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата Для ушедших отсюда… Поэтому – пей! Омар Хайям
Затем куб надо будет каким-то образом поместить внутрь. Два года назад он едва не надорвался, но теперь надеялся, что в этот раз будет хоть немного сильнее — и удачливее.

Он не сказал ничего конкретного, и ей было в некоторой степени трудно оценить, что ему требовалось: некие подробности относительно различных страховых компаний с середины XIX века – особенно, если возможно, о компаниях в Средней Англии. С некоторыми перерывами ей потребовалось час с чем-то до полудня, чтобы найти соответствующие каталоги, и еще час, чтобы найти нужную литературу. Но до обеда (вот удача) она закончила изыскания, испытывая такое же воодушевление (как она предполагала), что и ученые, ежедневно окунающиеся в богатства ее несравненной библиотеки, чтобы добыть оттуда миниатюрные крупицы золота. Она отыскала один справочник, и в нем были те сведения, которые Морс (мужчина, нарушивший ее ежедневный покой) попросил найти.

Очистка шкафа Воспламенителя заняла десять минут. Затем он нашел тележку и покатил ее в дальний конец зала. Один куб покоился на станине приблизительно в восьми дюймах над тележкой. Карлсон опустил тормозные колодки и обошел вокруг: куб лежал на наклонной поверхности, поддерживаемый двухдюймовым металлическим стопором. Он ухватился за стопор, но тот был накрепко прикручен к станине.

На обед в компании своей коллеги она направилась в ресторан «Кингс Армс»; в этом заведении она обычно приятно проводила почти час обеденного перерыва за бокалом белого вина и сандвичем с семгой и огурчиками. Но когда она поднялась и предложила принести еще по одному бокалу вина, ее коллега взглянула на нее с любопытством.

Вернувшись в зал, Карлсон отыскал ящик с инструментами, где был и гаечный ключ. Затем опять перешел к станине и принялся методично откручивать гайки.

– Ты всегда говорила, что от двух бокалов засыпаешь.

На четвертой гайке стопор не выдержал. Раздался ужасающий скрежет, и Карлсон отскочил, выронив инструмент.

– Ну, и?

Куб заскользил вперед, снес бесполезный теперь стопор, на мгновение приостановился и с оглушительным грохотом рухнул на тяжелую платформу тележки. Под его весом платформа прогнулась и начала сминаться; колеса, схваченные колодками, подались на несколько дюймов вперед. Куб продолжал скользить, пока не выдвинулся на полфута за край тележки. Потом задрожал и остановился.

– Значит, и я вздремну, не так ли?

Карлсон вздохнул и ногой выбил колодки, готовый отпрыгнуть, если тележка вдруг покатится на него. Но та стояла.

Они были хорошими подругами и, по всей вероятности, Кристин поведала бы ей сокращенный вариант своего посещения в предыдущий вечер больницы «Джон Редклиф», но появилась их третья сотрудница. И вскоре все трое погрузились в оживленный разговор об изменении взносов по кредитам на жилье. Или, если быть точными, две из них погрузились.

Осторожно направляя ее в проходы между рядами генераторов, Карлсон наконец дотащился до Воспламенителя Там он дал себе небольшую передышку, чтобы глотнуть воды и выкурить сигарету. Потом отыскал лом, небольшой домкрат и длинную металлическую пластину.

После обеда Кристин сделала гораздо меньше работы, чем обычно. А когда она заботливо переснимала на ксерокс свои находки, то поняла, что считает минуты до конца рабочего времени, потому что горит от нетерпения побыстрее продемонстрировать плоды своих поисков, а кроме того просто… просто она снова хотела увидеть этого мужчину. Это было все.

Пластиной он как мостом соединил платформу тележки и шкаф — дальний конец пластины уперся в выступ дверной коробки Воспламенителя.

В 18:30, сидя у себя дома в Блетчингтоне, в нескольких милях от Лондона, она медленно нанесла красный лак на красиво оформленные овальные ногти и в 19:00 отправилась к больнице.

Убрав тормозные колодки задних колес, Карлсон вставил домкрат и начал медленно поднимать край тележки. Работать пришлось одной рукой — в другой он держал наготове лом.



Приподнявшись, тележка заскрипела, но скрип заглушил неприятный скребущий звук — куб тронулся. Пришлось работать быстрее.

С лязгом, напоминающим удар треснувшего колокола, куб сполз на пластину и заскользил влево. Карлсон изо всех сил уперся в него ломом, пытаясь задержать, но тот все-таки зацепил левый край дверной рамы шкафа и застрял.

По своим причинам и Морс ожидал второй встречи с Кристин Гринэвей с не меньшим нетерпением. В предыдущий вечер он немедленно оценил ее профессионализм по тому, как она выслушала его просьбу и как обдумывала, как бы ее лучше исполнить. В личном плане он отметил прямоту и интеллигентность в ее глазах – синих, почти как у него – и кроткую решительность маленького рта. Итак, в 19:15 он сидел только что умытый на аккуратно прибранной кровати, опираясь на подушки, его поредевшие волосы были причесаны… когда почувствовал, что его желудок будто пропустили через мясорубку. В течение пары минут боль не разжимала свои клещи. Морс закрыл глаза и стиснул кулаки с такой силой, что на лбу у него выступил пот, и все еще закрытые глаза послали молитву к кому-то, кем бы Он ни был, несмотря на свое недавнее перекрещивание из агностика в полного атеиста.

Шире всего щель между кубом и рамой оказалась внизу. Трижды он вставлял в нее лом и наваливался всем телом, пока постепенно куб не продвинулся внутрь Воспламенителя.

Два года назад, в клубе Оксфордской книжной ассоциации, он слушал, как скорбный Малколм Маггеридж проповедовал неприятную философию «Устрашительной стати», согласно которой долг и прибыль неумолимо и навсегда сбалансированы в книге учета, и когда человек пытается тайком украсть некое удовольствие, он совсем скоро оказывается в конце очереди, дожидаясь уплаты своего долга… И почти всегда в счете фигурирует комиссионная наценка. Очень нелепо верить (утверждал мудрец), что гедонисты счастливые люди!

И тут Карлсон засмеялся. Он хохотал, пока не почувствовал слабость. Он уселся на сломанную тележку и сидел, болтая ногами и смеясь над собой, пока звуки, вырывавшиеся из его горла, не показались ему чужими и неуместными. Тогда он резко оборвал смех и захлопнул дверь шкафа.

Панель управления радиосистемы глядела на него тысячей немигающих глаз. Карлсон пощелкал переключателями и последний раз проверил генераторы.

О, Боже мой!

После этого он поднялся по узким ступенькам и подошел к окну.

Почему вообще ему пришло в голову доставить себе удовольствие малой чаркой? Таксой за грех была смерть, да и переживания ночью редко чего-нибудь стоят утром (как говорят некоторые). Все смертные (он знал это) вечно спешат узкой тропкой по краю Геены огненной ко дню Страшного суда, но сейчас он был готов молиться, чтобы в его случае последние несколько шагов придержали еще на одну или две недели.

Нужно было еще немного подождать пока стемнеет, и он двинулся от окна к окну, нажимая кнопку «открыть» под каждым подоконником.

Потом внезапно, также как и появилась, боль исчезла, и Морс снова открыл глаза.

Затем дожевал остатки мяса, выпил бутылку воды и выкурил целых две сигареты. Сидя на ступеньках, он думал о тех днях, когда работал здесь вместе с Келли, Мерчисоном и Дижински, закручивая хвосты электронам, пока те не взвывали и не прыгали через стены, удирая в город…

Часы! Он вдруг вспомнил о них — на стене слева от двери, застывших на 9 часах 33 минутах — и сорока восьми секундах.

Часы на столе старшей сестры (согласно мрачным слухам Несси должна заступить на дежурство ночью) показывали 19:30, и посетители начали прибывать один за другим с дарами, скрытыми в пластиковых пакетах из супермаркетов «Сейнсберис» или «Сент-Майкл», а некоторые и с букетами цветов для вновь поступивших.

Он принес раздвижную лесенку, поднялся по ней к циферблату и одним движением смахнул пыль с его скользкого, гладкого лица.

Жизнь, увы, изобилует разочарованиями, и в этот вечер время Морса оказалось оккупировано неожиданным посетителем. Поднеся поникший пучок белых хризантем, унылая женщина среднего возраста заняла ключевую позицию на единственном стуле, оставленном у его кровати.

Теперь Карлсон был готов.

– Миссис Грин! Как любезно с вашей стороны, что вы пришли!

Его сердце сжалось, а впоследствии почти отказалось биться, когда ведомая чувством долга, экономка высказала недвусмысленные сомнения относительно его способности по-настоящему справляться, без помощи извне, с такими важными проблемами, как полотенца, зубная паста и чистые пижамы (особенно последние). Было исключительно мило с ее стороны (кто бы стал отрицать?), приложить столько усилий, чтобы посетить его (три автобуса с пересадками, как отлично знал Морс), но он поймал себя на том, что вполне сознательно пытается внушить ей: «вставай и убирайся».

Он прошел к Воспламенителю и перекинул рубильник. Где-то ожили батареи, и когда в темноте шкафа тонкий острый стержень проткнул красный круг в стене куба, он услышал щелчок. Услышал и помчался по лестнице, размахивая руками, хватаясь за перила, затем подбежал к окну и — ждал.

В 20:05, повторив пять-шесть раз, что ей пора уходить, миссис Грин, наконец, распрямила больные ноги, приготовившись двигаться и попутно поясняя, как ухаживать за ее хризантемами. И вот, после милостиво краткого рассказа о последнем посещении ортопеда, миссис Грин оставила палату, едва переступая своими многострадальными ногами.

— Боже, — шептал он, — не дай им взорваться! Пожалуйста, не…

Темную вечность спустя генераторы начали жужжать. До него донесся треск и шорох помех с пульта радиосистемы, и он зажмурился. А затем все звуки умерли.

Неожиданно, исполнявшая у постели отца свои родственные обязанности Кристин Гринэвей, обернулась и на пару мгновений их взгляды встретились: ее – с улыбкой понимания, Морса – полный беспомощной неподвижности, как у выброшенного на берег кита.

Он открыл глаза, когда вокруг него скользнули вверх окна — сотня высоких окон. Незрячие глаза пульта вспыхнули и уставились снизу на Карлсона, но он этого не заметил.



Он смотрел вниз, как зритель во время спектакля. И — видел город. Его город.

Как раз, когда миссис Грин поднялась уходить, один из одетых в белое консультантов, сопровождаемый дежурной сестрой, решил уделить десять минут времени Гринэвей-отцу, а после этого несколькими приглушенными репликами доверил прогноз его здоровья Гринэвей-дочери. А для Морса эта пауза в расписании вечера начала становится почти такой же сводящей с ума, как и ожидание завтрака в отеле из сериала «Башни Фолти»[16].

Внизу сияли огни, не похожие на звезды. Огни затмевали их. Они были созвездием, воплощенным этим городом, где жили люди, построившие свои дома. Из разрозненных огней создавалась звездная карта: ровные ряды уличных фонарей, реклам, светящихся окон в коробках зданий, случайный пасьянс ярких квадратов, пробегающих по стенам небоскребов, прожектор, царапающий острием луча облака над городом.

После этого пришел Льюис.

Он бросился к другому окну, и вечерний бриз растрепал его бороду. Далеко внизу жужжали движущиеся дорожки; он услышал их невнятный шепот, доносящийся из глубоких каньонов города. И он представил себе людей в своих домах, в театрах и барах — беседующих друг с другом, предающихся обычным развлечениям, обнимающих друг друга, играющих на кларнетах, поглощающих ужин. Спящие робомобили проснулись и помчались наперегонки по эстакадам; шум города рассказал ему всю долгую историю службы своим обитателям. А небо над ним казалось вращающимся колесом; и город был его осью, а вселенная — ободом.

…Огни вдруг померкли, став желтыми и тусклыми, и он торопливо и безнадежно перешел к другому окну.

Не было до сих пор случая, чтобы Морс был так разочарован появлением своего сержанта. Но он сам поручил Льюису забрать почту из квартиры и теперь получил несколько конвертов и два сообщения. Туфли (его вторая пара) были уже готовы, и он мог их получить на Гроув-Стрит; талон на автомобиль нужно было сменить в последующие двадцать дней; невозможно дорогая книга «Распространение классических рукописей» ожидала его в книжном магазине «Оксфорд Юниверсити пресс»; счет от водопроводчика за починку сломанного крана, все еще не был оплачен; общество любителей Вагнера пожелало осведомиться, не хотел бы он поучаствовать в лотерее, а Питер Имберт приглашал его на уикэнд в следующем году на симпозиум в Хедене прочитать лекцию о преступности в малых городах. Обычная корреспонденция: она более-менее отражала как в зеркале его жизнь – половина была в порядке, а другую половину хотелось бы забыть.

— Нет! Не так быстро! Подождите хоть немного! — всхлипнул он.

В 20:23 по больничным часам, Льюис спросил, есть ли еще что-нибудь, что он мог бы сделать.

Но окна уже закрылись сами собой, и огни погасли. Он долго стоял, всматриваясь в остывшую золу. А потом запах озона достиг его ноздрей и он увидел голубоватое сияние вокруг умирающих генераторов.

– Да, Льюис. Прошу вас, идите. Я хочу, чтобы у меня осталось пять минут на… – Морс кивнул неопределенно на кровать Гринэвея.

Он пересек зал и спустился к лестнице, которую оставил у стены.

Прижавшись лицом к стеклу часов и долго всматриваясь, он сумел различить стрелки.

– Ну, если вы этого желаете, сэр, – он медленно поднялся на ноги.

Девять тридцать пять и двадцать одна секунда.

– Точно этого желаю, Льюис! Я ведь только что сказал об этом!

— Ты слышишь? — крикнул он, грозя кулаком кому-то невидимому. — Девяносто три секунды! Я дал тебе жизнь на целых девяносто три секунды!

Льюис вытащил из пакета большую гроздь белого винограда без косточек (2,5 фунта за килограмм).

Затем закрыл лицо руками и позволил тишине сгуститься вокруг него.

– Я… мы… мы с женой решили, что может быть вам понравится, сэр.

Долгое время спустя он прошел вниз по ступеням лестниц и дальше — по остановившимся дорожкам и длинному коридору-прочь из Здания. И уходя обратно в горы, он обещал себе — снова и снова — что никогда не вернется.

Он вышел, и в ту же секунду Морс осознал, что никогда не простит себе эту монументальную неблагодарность. Но, nescit vox missa reverti.[17]

Двумя минутами позже прозвенел звонок, и перед уходом Кристин приблизилась к постели Морса и подала ему шесть больших листов.

– Надеюсь, что это поможет вам в работе.

– Я вам так благодарен. Как… как жаль, что мы не успели…

– Не беспокойтесь. Я вас так понимаю, – ответила она. – Ведь вы мне скажете, если моя помощь потребуется вам еще раз?

– Видите ли… может быть, если мы …

– Давайте, уходите, пожалуйста! – Голос дежурной сестры, которая прошла мимо кровати, прозвучал для него почти также неприятно, как голос Несси.

– Я вам бесконечно благодарен, – изрек Морс. – Правда! Как я сказал…

– Да, – ответила тихо Кристин.

– Вы завтра придете? – быстро спросил он.

– Нет – завтра, нет. Завтра в библиотеку прибывают какие-то гости из Калифорнии.

– Давайте, уходите, пожалуйста!



Миссис Грин, сержант Льюис, Кристин Гринэвей – все ушли; столик с лекарствами уже привезли в отделение и сестры отправились в свой очередной тур с измерениями и раздачей таблеток.

А Морс чувствовал себя ужасно расстроенным.

Только в 21:20 он, наконец, облокотился на сложенные горкой подушки и просмотрел по-быстрому ксерокопии материалов, которые нашла для него Кристин. И вскоре, счастливый, погрузился в чтение, а его меланхолия мигом испарилась.

Глава четырнадцатая

В те времена быть живым само по себе было достижением, ибо многие выжившие могли вспомнить своих братьев и сестер, не переживших рождения, младенчества или детства. Рой и Дороти Паркер, «В болезни и в здравии»
Документы, которые развернул Морс, были как раз того вида (в этом он не сомневался), какой считался удовлетворяющим самым современным требованиям, согласно которым учебные программы в старших классах должны основываться на аутентичных материалах. Что же касается Морса, то для его «отлично» по истории не требовалось ничего более, чем половинчатые представления о первых моделях сеялок и других сельских приспособлениях в конце XVIII века. Поэтому для него было истинным удовольствием читать подобные документы. Особенно волнующим ему показалось предисловие к изданию «Справочник и руководство по страховому делу – 1860 год» (Господь, благослови девушку! – она даже нашла точный год), в котором анонимный автор декларирует свою личную решимость служить в этой «юдоли слез» настолько долго, насколько это возможно.