Я задумался над ГГП. То ли это «Гундерсон гнобит подружку», то ли «гребем где-то понемногу», то ли «грабят, гонят, пытают». Я решил выбрать наиболее оптимистичный первый вариант.

Ближе к вечеру столы в кладовке оказались завалены обожженными фарфоровыми плитками, похожими на плашки из доспехов. Алекс научила меня, как из колбасок слепить цилиндры, которые пойдут потом на руки и ноги. Сама она на гончарном кругу изваяла кисти, ступни и голову. Все они имели форму горшков, дотошно изукрашенных скандинавскими рунами.

Несколько часов Алекс провозилась с лицами. Их было два, и располагались они рядом, щека к щеке. Как у той самой скульптуры, которую отец Алекс разбил в моем сне. У левого лица были тяжелые веки, подозрительный взгляд, закрученные усы, как у мультяшного злодея, и огромный перекошенный рот. А правое лицо представляло собой ухмыляющийся череп с пустыми глазницами и высунутым языком. И почему-то, глядя на эти две физиономии, я думал о разных глазах Алекс.

Под вечер мы разложили все части нашего воина на большом столе. Получился у нас восьмифутовый монстр Франкенштейна, только еще не собранный.

– Убедительно. – Ти Джей вытер пот со лба. – С такими рожами можно лезть на рожон.

– Точно, – согласился я. – И, кстати, о рожах. Почему…

– Это маска двуединства, – пояснила Алекс. – Мои предки из Тлатилько часто лепили двуликие фигурки. Или с разделенными надвое лицами. И никто не знает, почему. Дедушка говорил, это отражает две души в одном теле.

– Как мой приятель индеец-ленапе по прозванию Мама Уильям! – кивнул Ти Джей. – Выходит, в индейских культурах тоже есть аргры! То есть все эти трансгендерные ребята, – быстро поправился он.

«Аргр» – это скандинавское слово, обозначающее человека с изменчивым гендером. Алекс этого словечка не выносит, потому что оно переводится как «немужественный».

Я разглядывал маску.

– Знаешь, неудивительно, что вся эта двуликая культура тебе близка. Твой дедушка… он догадался, кто ты.

– Он догадался, – подтвердила Алекс. – И он уважал это во мне. Но, когда дедушки не стало, отец начал из кожи вон лезть, чтобы оплевать все его дела и мысли. А из меня вырастить хорошенькую бизнес-особу. Но как бы не так.

Алекс потерла татуировку на шее – наверное, неосознанно, просто, чтобы коснуться восьмерки из переплетенных змей. Она не стала отказываться от оборотничества. Она присвоила этот дар и не позволила Локи направить его против себя. И точно так же она поступила с гончарным искусством, хотя папочка и расстарался, чтобы ее с души воротило от семейного бизнеса.

– Алекс, – сказал я, – чем больше я о тебе узнаю, тем больше тобой восхищаюсь.

Алекс посмотрела на меня со смесью умиления и досады. Словно я был милашкой-щеночком, который только что напустил лужицу на ковре.

– Ты погоди. Вот поставим эту образину на ноги, тогда и восхищайся сколько влезет, о Сладкоречивый. Фокус-то весь в этом. А пока что давайте-ка развеемся немного. – И она кинула мне в руки еще пачку купюр. – Идем, поищем, где поесть. Ты угощаешь.

Глава XIX

Оказывается, у зомби все неплохо с пропагандой



Ужинали мы рыбой с жареной картошкой в заведении под названием «Мистер Рыбник». Ти Джей решил, что название дико уморительное. Пока мы ели, он то и дело провозглашал громким бодрым голосом:

– Мистер Рыбник!

Судя по всему, парня у кассы это нехило раздражало.

Покончив с едой, мы вернулись в студию на ночлег. Ти Джей предложил пойти на корабль и ночевать с ребятами, но Алекс сказала, что ей надо приглядывать за своим глиняным воином.

Она отправила Сэм эсэмэску с последними новостями.

Сэм ответила: «НП. Все норм. Деремся с водяными лошадьми».

Причем «деремся с водяными лошадьми» было изображено смайликами: кулак, волна, лошадь. Наверное, Сэм уже столько этих лошадей завалила, что писать словами у нее не было сил.

– А ей ты международный тариф подключила? – поинтересовался я.

– Ну, а как иначе? – хмыкнула Алекс. – Мне же надо общаться с сестрой.

Я хотел было спросить, почему она обо мне не поду-мала. Но тут же вспомнил, что у меня нет телефона. Эйнхерии обычно с телефонами не заморачиваются. Во-первых, завести номер и оплачивать счета – слишком много возни для мертвого. Во-вторых, найди еще такой тариф, чтобы действовал во всех Девяти Мирах. Ну, и к тому же в «Вальгалле» связь хуже некуда. Наверное, это из-за золотых щитов на крыше. Но при всех этих неудобствах Алекс предпочла не отказываться от телефона. Уж не знаю, как ей это удается. Может, Самира подключила ей особый тариф «Все свои: живые&мертвые».

В студии Алекс сразу кинулась проверять свое детище. Детище пока что не ожило, и я даже не знал, то ли горевать по этому поводу, то ли втайне радоваться.

– Проверю еще через несколько часов, – объявила она. – А сейчас…

Она проковыляла к ближайшему кожаному креслу – довольно роскошному и удобному, хоть и заляпанному глиной, – плюхнулась в него и, мгновенно отключившись, захрапела. Ой, мамочки, она, оказывается, храпит! Мы с Ти Джеем решили расположиться в кладовке, подальше от стонов умирающей газонокосилки. В смысле, от храпа Алекс.

Там мы соорудили себе из брезента что-то вроде тюфяков.

Ти Джей занялся чисткой винтовки и затачиванием штыка – у него такой ежевечерний ритуал.

Я улегся и стал смотреть на дождь, который барабанил по стеклянной крыше. Крыша немного подтекала, и вода просачивалась внутрь, капала на металлические стеллажи, отчего в кладовке стоял запах влажной пыли. Но мне все это даже нравилось. Пускай себе барабанит, так спокойнее.

– И что будет завтра? – спросил я Ти Джея. – Если поконкретнее?

Ти Джей рассмеялся:

– Поконкретнее? Я сражаюсь с двадцатифутовым великаном, пока один из нас не убьет противника или не выведет его из строя. Тем временем великаний глиняный воин сражается с Алексовым глиняным воином, пока кто-то из них не разобьется. Алекс… ну, не знаю, всяко подбадривает свое пугало. А ты лечишь меня, если можешь.

– А это разрешается?

Ти Джей пожал плечами:

– Насколько я знаю, разрешается все, только вам с Алекс нельзя вступать в бой.

– А ничего, что твой противник на пятнадцать футов выше тебя?

Ти Джей расправил плечи:

– Это ты загнул. Не такой уж я коротышка. Во мне почти шесть футов!

– Почему ты так спокоен?

Ти Джей изучал лезвие штыка, держа его вертикально перед глазами. И от этого его лицо казалось располовиненным, как маска двуединства.

– Я столько раз принимал неравный бой, Магнус. Ну, вот на острове Джеймс, в Северной Каролине. Мы стоим плечом к плечу с моим другом Джо Уилсоном, и тут снайпер мятежников… – Ти Джей нажал воображаемый спусковой крючок. – Это мог быть и я. Мог быть любой из нас. Я упал наземь, перекатился и стал глядеть на небо. Тут-то меня и накрыло покоем. Я перестал бояться.

– Ага. Обычно это называется шок.

Он помотал головой:

– Не-а, я ведь тогда увидел валькирий, Магнус. Всадниц, круживших в небесах над нашим полком. И я наконец поверил, тому, что мне все время внушала мама: что мой отец – бог Тюр. И во все эти сказки про скандинавских богов в Бостоне. И тогда я решил… В общем, что будет, то и будет. Мой отец – бог храбрости, так пускай он мной гордится.

Случись со мной такое, я бы, наверное, решил что-то другое. Мой отец гордится мной за то, что я исцеляю раненых, люблю природу и терплю говорящий меч. И это меня устраивает.

– А ты с отцом встречался? – спросил я. – Он ведь тебе подарил твой штык, да?

Ти Джей бережно укутал штык в замшевый лоскут – словно в колыбельку уложил.

– Штык меня ждал, когда я заселился в «Вальгаллу». Я никогда не видел Тюра воочию. – Ти Джей пожал плечами. – Но каждый раз, принимая вызов, я будто делаюсь к нему ближе. Чем опаснее, тем ближе.

– Сейчас-то ты к нему, наверное, совсем вплотную, – предположил я.

– Ага. – Ти Джей ухмыльнулся. – Славное времечко.

За сто пятьдесят лет этот бог даже не пожелал взглянуть на сына. А ведь такого храбреца, как Ти Джей, еще поискать. И все же Ти Джей не чувствовал себя брошенным. Я знаю многих эйнхериев, которые в глаза не видели своих родителей. Все эти скандинавские божества не особо рвутся проводить время с детьми. Может, оттого, что детей у них сотни, а то и тысячи. Или оттого, что они, эти божества, – порядочные придурки.

Ти Джей вытянулся на брезентовом тюфяке:

– А сейчас мне надо придумать, как победить великана. Боюсь, лобовой штурм тут может не прокатить.

Для рядового Гражданской войны на редкость творческий подход.

– И какой у тебя план? – поинтересовался я.

– Да никакого! – Он натянул на глаза козырек фуражки. – Может, во сне что привидится. Спокойной ночи, Магнус.

И Ти Джей захрапел почти так же громко, как Алекс.

А мне вот что-то не храпелось.

Я лежал без сна и гадал, как там Сэм, Хафборн и Мэллори. Я беспокоился за Блитцена с Хэртстоуном. От них уже пять дней ни слуху ни духу. И что это за точило такое, если они столько с ним возятся? Ньёрд ведь обещал, что я увижу их до того, как начнется самая жесть. Надо было заставить его поклясться ножками мирового стандарта.

А потом в голову полезли мысли о моем грядущем поединке с Локи. Состязаться в оскорблениях с самым красноречивым божеством! Взбредет же такое в голову! Да будь этот мед Квасира хоть трижды волшебным – где гарантия, что я побью Локи на его поле?

Нет, никакого напряга, правда. Ну, подумаешь, я умалюсь до жалкой тени и низринусь в Хельхейм, все мои друзья поумирают, а Рагнарок погубит все Девять Миров. Поискать, что ли, сборник викингских ругательств в местной сувенирной лавке?

Ти Джей похрапывал. Вот это, я понимаю, мужество и оптимизм. Мне бы хоть десятую долю и того и другого, когда я сойдусь в поединке с Локи.

Но что-то мне подсказывало, что даже на десятую долю рассчитывать не приходится. И отчего-то у меня вдруг случился отчаянный насморк.

Спасибо дождю: он меня убаюкал, и я наконец заснул. Правда, сон не принес мне ни отдыха, ни облегчения.

Я стоял на палубе Нагльфара, корабля мертвецов. Вокруг так и толпились драугры, в лохмотьях и полусгнивших доспехах. Заржавленные копья и топоры смахивали на обгоревшие спички. В костлявых грудных клетках теплился воинский дух – угасающее синее пламя едва цеплялось за остатки головешек.

Тысячи и тысячи драугров тащились по палубе к носу корабля, увешанному знаменами. И еще больше знамен колыхалось под стылым ветром на реях. На знаменах было от руки начертано: ЗАПЕВАЙ! ДРАУГР, ШИРЕ ШАГ! ДАЕШЬ РАГНАРОК! И другие кошмарные лозунги, которые сочинить в состоянии только бесчестные мертвые.

Локи не показывался. Зато у штурвала на возвышении, склепанном из обрезков ногтей, стоял великан. Такой старый, что мне он тоже сначала показался зомби. Я никогда его прежде не видел, но слышал о нем немало. Хрюм, капитан Нагльфара[48]. Само его имя означает «дряхлый». Голые руки выглядели совсем иссохшими. С обтянутого кожей черепа свисали клочья белых волос. Прямо доисторический человек, которого нашли в тающем леднике, – я таких видел на фотографиях. Запрелый белый мех прикрывал его изможденное тело.

Но бледно-голубые глаза, напротив, казались очень даже живыми. Не такой уж он, видно, доходяга, как можно подумать. Хрюм потрясал топором размером с меня. В другой руке он держал щит, видимо, сделанный из грудинной клетки какой-то большущей зверюги. Пустоты между ребрами зверюги при производстве залили металлом и утыкали шипами.

– Воины Хельхейма! – взревел великан. – Узрите!

Он сделал жест рукой в сторону серой воды. На другом конце бухты по-прежнему отламывались от берега ледяные утесы – только теперь они это делали еще быстрее. Лед трескался, и глыбины соскальзывали в море, издавая звук, похожий на отдаленный артиллерийский залп.

– Скоро путь будет свободен! – проорал великан. – И мы устремимся в битву! Смерть богам!

Вокруг меня поднялся крик – унылые, злобные голоса мертвецов подхватили: «Смерть богам!»

Тут, к счастью, сон изменился. Теперь я угодил на свежевспаханное пшеничное поле. Стоял солнечный летний денек. Вдалеке маячили склоны холмов, заросшие полевыми цветами. А надо всем этим с уступов живописных гор низвергались молочно-белые водопады.

«Ох, ну наконец приятный сон, – подумал я, не веря своей удаче. – Наверное, я в рекламе органического цельнозернового хлеба!»

Навстречу мне, прихрамывая, шел старик в синем плаще. Одежда у него была потрепанная и перепачканная, словно он много времени провел в пути. Лицо скрывала широкополая шляпа; из-под нее виднелись только седеющая борода да загадочная улыбочка.

Он приблизился и посмотрел вверх, демонстрируя единственный глаз, который лучился недобрым смехом. А вместо второго глаза на лице зияла пустая глазница.

– Я Бёльверк, – представился он, хотя я и так сто раз успел догадаться, что передо мной Один. Во-первых, замаскировался он так себе. А во-вторых, если вы когда-нибудь слышали приветственную речь Одина на показательных выступлениях берсерков, то вам вовеки этот голос не забыть. – Я здесь, чтобы предложить самую грандиозную сделку в твоей жизни.

Из складок плаща он извлек какой-то круглый, завернутый в тряпицу предмет размером с небольшую головку сыра. Я было испугался, что сейчас он мне подсунет коллекцию CD-дисков с мотивационными презентациями. Но Один развернул тряпицу, и оказалось, что это точило из серого кварца. Совсем как асфальтовый боек Хрунгнировой самодельной кувалды из столба. Только маленький и без кувалды.

Вот его-то Один-Бёльверк и протягивал мне:

– Готов ли ты заплатить за него?

Внезапно Один пропал. Теперь надо мной нависла какая-то морда, такая огромная, что я даже не мог ее толком разглядеть: сверкающие зеленые глаза, вертикальные полоски вместо зрачков, кожистые ноздри, сочащиеся слизью. Легкие мне обожгло кислотным смрадом и запахом тухлятины. Чудище раззявило пасть. В ней обнаружились ряды щербатых треугольных зубов, которые вот-вот примутся меня терзать… И тут я с воплем подскочил и уселся на брезентовой постели.

Через стеклянную крышу пробивался тусклый серый свет. Дождь перестал. Напротив сидел Ти Джей и уминал бублик с начинкой. На носу у него красовались нелепейшие очки. У каждой линзы имелся четкий центр, окруженный кольцом из стекла янтарного цвета. Как будто Ти Джей обзавелся второй парой радужных оболочек.

– Наконец-то! – провозгласил Ти Джей. – Что, кошмары замучили?

– Что… что вообще творится? – спросил я. – Что это за очки?

В дверях возникла Алекс Фьерро.

– Так визжит только Магнус. Ну, хорошо. Значит, ты проснулся. – Она кинула мне бумажный пакет, пахнущий чесноком. – Давай, погнали. Время не ждет.

Мы вслед за ней прошли в студию. Глиняный двуликий мужик все так же лежал в разобранном виде на столе. Алекс обошла стол кругом, проверяя что-то и удовлетворенно кивая. Хотя, по мне, так со вчерашнего дня мужик не изменился.

– Отлично. Да. Мы молодцы!

Я раскрыл пакет и насупился:

– А мне вы чесночный бублик оставили?

– Кто успел, тот и съел, – глубокомысленно изрекла Алекс.

– Но от меня же вонять будет ужасно!

– Ты хотел сказать «еще ужаснее», – поправила Алекс. – Ну и ладно. Мне с тобой не целоваться. А ты с ним будешь целоваться, Ти Джей?

– Да вроде не собирался. – Ти Джей закинул в рот остатки своего бублика и расплылся в улыбке.

– При чем тут… – промямлил я. – Я вообще не о том… – По моему лицу словно прошагало войско кусачих красных муравьев. – Ладно, Ти Джей, лучше скажи, что это за очки?

Я большой мастер незаметно сменить тему разговора в случае конфуза. Такой вот у меня редкий дар.

Ти Джей поправил на носу свой новый аксессуар:

– Ты мне помог расшевелить память, Магнус. Хорошо, что я вспомнил про того снайпера! А потом я уснул и во сне видел Хрунгнира и эти его чудны́е янтарные глаза. И еще я видел себя: как я смеюсь, и стреляю в него, и убиваю. И, проснувшись, я вспомнил, что у меня в ранце завалялись эти очки. А я-то про них и думать забыл!

Кажется, у Ти Джея сны были поприятнее моих. Что, впрочем, неудивительно.

– Это снайперские очки, – пояснил он. – Мы такими пользовались вместо оптического прицела. Я эту пару в Вальгалле купил, лет сто назад. Они наверняка волшебные. Скорее бы их испробовать!

Как-то сомнительно, что Хрунгнир будет стоять на месте и ждать, пока Ти Джей подстрелит его с безопасного расстояния. И та часть Ти Джеева сна, где он смеется, тоже какая-то неубедительная. Но я решил не портить ему боевой настрой.

Я обернулся к глиняному воину:

– А как там наша крафтовая керамика? Почему она все еще в разобранном виде?

– Крафтовая?.. Точно, Крафт-Керамика! – просияла Алекс. – Отличное имя! Только не надо моему творению гендер навязывать.

– Э-э-э… ну ладно.

– Пожелайте мне удачи. – Алекс набрала в легкие побольше воздуха и пробежала пальцами по лицам глиняного воина.

Глиняные части тела брякнули и слетелись вместе, будто намагниченные. Творение по имени Крафт-Керамика уселось и поглядело на Алекс. Лица так и остались глиняными, застывшими, но две ухмылки вдруг сделались злее, ненасытнее. В глазницах правого лица вспыхнули золотые огоньки.

– Получилось! – Алекс выдохнула с облегчением. – Крафт-Керамика – небинарная личность[49], как я и предполагала. Предпочтительные местоимения – «они» и «их». И они готовы к битве.

Крафт-Керамика спрыгнули со стола. Их ступни проскребли по цементному полу как два камня. Росту в Крафт-Керамике было футов восемь, что для меня выглядело достаточно устрашающе. Но вот вопрос: выстоит ли КК против Хрунгнирова глиняного детища?

Крафт-Керамика почуяли, что я в них усомнился. Они развернулись ко мне обоими лицами и занесли правый кулак – тяжеленный глиняный сосуд в кровавой глазури.

– Стоп! – скомандовала Алекс. – Он не враг!

Крафт-Керамика посмотрели на Алекс, всем своим видом говоря: «А ты уверена?»

– Может, им не нравится чеснок, – предположила Алекс. – Магнус, доедай живее свой бублик и давайте уже выдвигаться. А то враг заждался!

Глава XX

Твейрвиги – это точно не для меня



Мы шли по улицам рассветного Йорка, я дожевывал свой несчастный бублик и попутно пересказывал друзьям свои сны. Наш новый приятель Крафт-Керамика погромыхивали следом за нами и ловили на себе неприязненные взгляды сонных йоркцев: «Совсем ополоумели эти туристы!»

Хорошо хоть моя история отвлекла внимание Ти Джея и он не тряс благодарно руку каждому прохожему.

– М-да, – задумчиво потянул он, выслушав мой рассказ. – Хотел бы я знать, зачем нам это точило. Наверняка Один описал случай с Бёльверком в какой-то из своих книг. Может, в «Асах на пути к успеху»? Или в «Искусстве выкрасть»? Но я не помню подробностей. Говоришь, здоровая тварь с зелеными глазами?

– И кучей зубов, – уточнил я, пытаясь прогнать жуткое видение. – Может, Один убил этого зверя, чтобы добыть точило? Или, может, он врезал зверю по морде точилом и так добыл мед?

Ти Джей свел брови и пристроил новые очки на козырьке фуражки.

– Нет, все не то. Не помню никакого чудовища. Один украл мед у великанов.

Я припомнил мой прошлый сон про Фьялара, Гьялара и цепную пилу.

– Но Квасира-то убили гномы, так? Как мед попал к великанам?

Ти Джей пожал плечами:

– Обычная история: те напали на этих, всех перебили, добро отняли. Примерно так.

Иногда прямо гордость распирает от того, что ты викинг.

– Ладно, у нас все равно нет времени, чтобы все выяснить. Льды тают очень быстро. До летнего солнцестояния осталось двенадцать дней, но мне кажется, корабль Локи отчалит задолго до срока.

– Слушайте, ребята, – вмешалась Алекс. – Давайте сперва разберемся с великаном, а потом поговорим о других невыполнимых задачах.

Вполне разумно. Хотя, по-моему, Алекс просто хотела меня заткнуть, чтобы я не дышал на нее чесноком.

– Кто-нибудь, кстати, знает, куда мы идем? – спросил я. – Конунгсгурта – это что?

– Это значит «королевский двор», – ответил Ти Джей.

– В путеводителе написано?

– Нет. На курсах древнескандинавского для начинающих выучил. Ты на них не ходил?

– Везде не поспеть, – пробурчал я.

– Мы сейчас в Англии. Здесь где-то должен быть король и его двор.

Алекс встала на перекрестке и махнула рукой на указатель:

– А Королевская площадь годится? Как считаете?

Крафт-Керамика, похоже, были согласны на Королевскую площадь. Они развернули оба лица и затопали, куда указывала стрелка. Мы двинулись следом. Не оставлять же восьмифутовую громадину на улице без присмотра.

Мы нашли это место. Ура-ура.

Королевская площадь, вообще-то, не являлась площадью и вид имела не особо королевский. Просто две улицы разбегались рогаткой, а между рогами разбили треугольный сквер с дорожками из серого камня, чахлыми деревцами и парочкой садовых скамеек.

Вокруг темнели дома с зашторенными витринами. Единственной живой душой на площади был великан Хрунгнир. Он стоял, расставив ноги, и между его башмаками как раз умещалась аптека под названием «Бутс»[50]. На великане была та же заплатанная одежда, с косматой известняковой бороды только что сошла свежая лавина, а в янтарных глазах горел характерный такой блеск из серии «скорее-бы-вас-убить».

Завидев нас, Хрунгнир расплылся в улыбке, которая повергла бы в трепет любого каменщика и строителя.

Маша Трауб

– Славно, славно! Вы, значит, явились! А я-то уж было подумал, что сбежали. – Он свел каменистые брови. – Почти все люди сбегают. До чего досадно.

Плохая мать.

– И почему они так делают? – съязвил я.

Я только сейчас поняла, что это такое. Кровиночка. Я веду себя как животное – могу лишь нюхать своего детеныша, кормить и облизывать. Когда она только родилась, я закрывалась в комнате и мечтала только об одном – чтобы к нам никто не заходил. Я, словно волчица или собака, бросалась на тех, кто меня тревожил и хотел ее забрать у меня. Я не хотела гостей, не хотела мужа, маму, сына, никого не хотела. Мне нужна была только моя девочка. Это прошло. Не до конца – я по-прежнему очень тяжело от нее отлипаю, но уже могу спокойно пережить двухчасовое расставание. Это правильно. Так должно быть. Но то ощущение я помню до сих пор, как муж помнит ощущение в ладони, когда он клал руку мне на живот.

– М-м-м. – Хрунгнир кивнул на Мужичка-Черепка. – Это ваш глиняный помощник, да? С виду неказист.

Я стала мамой девочки. Теперь я всегда во всем буду виновата. Теперь я должна буду бросать все и бежать к ней. Теперь я буду всю жизнь бояться за ее здоровье. Теперь я буду сидеть с внуками. Теперь я поняла, насколько сильно я люблю свою маму и насколько сильно она любила меня. Чтобы это понять, мне нужно было родить девочку. Чтобы решиться написать про маму, я должна была сама стать мамой. Такой маленькой, удивительно красивой малышки, с длинными ресничками, бровками, глазками и пухлыми губками. Я смотрю на нее и умираю от счастья.

– Погоди, еще увидишь его в деле, – пообещала Алекс.

Эта книга не только о моей маме и ее жизни, но и о матерях – женщинах и даже мужчинах, которые стремились к одному: «быть хорошей матерью». Я расскажу о маме не в хронологическом порядке, а в том, в каком я вспоминала свое детство. Память так часто шутит – цепляется за какую-то незначительную деталь из настоящего, и раз – ты уже не здесь, а в тех временах, которые старалась все эти годы забыть или, наоборот, хранила как воспоминание.



– Да я уж и так жду не дождусь! – прогудел великан. – До чего люблю убивать на этом месте. Давным-давно вот здесь, – он махнул в сторону ближайшего паба, – располагался двор тутошнего короля-датчанина. А где вы сейчас стоите, христиане устроили церковь. Видали? Могилки ногами топчете, вот так-то.

Я не знаю, как воспитывать девочек. Совершенно ничего в них не понимаю.

И правда, под ногами у меня была каменная плита с надписью – стертые буквы уже не читались. Вся площадь оказалась вымощена могильными плитами – наверное, это был пол той самой церкви. Мне стало как-то не по себе: все-таки нехорошо ходить по чужим могилам и тревожить мертвецов. Хотя, строго говоря, я ведь тоже из их братии.

Когда Серафиме, Симе, так зовут мою дочь, было несколько месяцев, я испугалась до обморока. Я же помню, какая должна быть грудь у младенца! Я же вырастила сына Василия, в конце концов! У Симы с грудью явно было что-то не то. Я вызвала врача.

Великан крякнул:

– Что с ней? – спросила я, когда врач послушала и посмотрела малышку.

– Годится, а? И так-то тут мертвецов хоть пруд пруди, одним больше, одним меньше. – И он повернулся к Ти Джею. – Ну что, готов?

– Поздравляю, – ответила врач, – вы родили девочку. Маша, это молочная железа!!!

– Всегда готов, – отчеканил Ти Джей. – Рожден готовым, погиб готовым, воскрес готовым. Но я даю тебе последний шанс, Хрунгнир. Соглашайся на бинго, пока не поздно.

Я ей нужна, и это самое для меня удивительное. Когда я брала маленького сына на руки, он начинал активно дрыгать ногами и сползать с «ручек». Ему нужно было ползать, ходить, только не сидеть на руках.

– Ха! Ну уж нет, малыш эйнхерий. Я всю ночь творил себе помощника. Не стану я растрачивать его мощь на какое-то бинго. Муккеркалфе, выходи-ка, покажись нам!

– Что? Что? Я не понимаю! Почему она плачет? – спрашивала я мужа, когда Сима хныкала. Я хватала ее на руки и прижимала к себе. Девочка замолкала.

– Наверное, она так просит, чтобы ее поносили, – сказал муж.

И в этот миг земля содрогнулась от звучного ЧАВК-ЧАВК. Из-за угла появился глиняный человек. Он был девяти футов ростом, сляпан кое-как и все еще поблескивал влажным глиняным блеском. Ходи я на керамику для начинающих, наверняка изваял бы что-то в этом роде: безобразное кривое создание с очень тонкими ручками и толстенными ножищами, с головой в форме шишки, с дырками вместо глаз и хмурой физиономией.

Мы носим ее по очереди. Оба до сих пор удивленные.

– У нее какашки черного цвета! – кричу я мужу. – Скорее дай мне телефон! Почему они черные? Это желудок! Нет, кишечник! У нее даже язык черный! Как у собаки чау-чау!

Крафт-Керамика рядом со мной начали нервно побрякивать, и, как мне показалось, не от восторга.

И уже с телефоном в руке, набирая номер врача, вспоминаю, как точно так же кричала девять лет назад, когда накормила сына черникой. Только тогда я была покрепче нервами.

– Больше не значит сильнее, – ободряюще шепнул я им.

Крафт-Керамика обратили ко мне оба лица. Конечно, выражение этих лиц никак не изменилось, но я почти явственно слышал, как два рта хором сказали: «Заткнись, Магнус».



Алекс скрестила руки на груди. Желтый плащ она повязала на поясе, оставшись в своей обычной зелено-розовой жилетке с ромбами. По-моему, это ее боевой доспех.

– Я тебе вообще ничего не должна! Я тебя родила! Я твоя мать! Что ты из меня кровь пьешь?! – Моя мама стояла в коридоре, срывала с вешалки куртку, кричала и плакала.

– Сыровато твое творение, Хрунгнир, – произнесла Алекс. – И ты зовешь это глиняным воином? И что это за имя дурацкое: Муккеркалфе?

Мама приехала рано утром в субботу. Обычно она приезжает уже после завтрака – когда мы все красивые, умытые и улыбающиеся. А тут приехала специально рано, чтобы накормить завтраком. И увидела меня, свою дочь, – уставшую, задерганную, еще не восстановившуюся после родов. Увидела внука с синими кругами под глазами, худющего и измотанного к концу учебного триместра. Увидела зятя, который в этой ранний час был похож на старую грустную панду. И маленькую девочку, свою внучку, которая, услышав незнакомые звуки, начала плакать навзрыд.

Мама ушла на кухню. Гренки сгорели, кофе убежал.

Великан поднял брови:

Тут прибежала я – варить кашу. Мама, решившая сварить борщ, мне мешала.

– Мам, давай ты потом все приготовишь?

– Мы поглядим, кто тут сыроват, когда начнем биться. Муккеркалфе означает Туманный Теленок! Это поэтичное имя, достойное воина!

Вот с этого все и началось, как начинаются скандалы в большинстве семей. С ерунды. С фразы, которую потом никто не помнит.

– Э-э-э… н-да, – хмыкнула Алекс. – А это Крафт-Керамика.

Мама начала ругаться. Я знала, что она кричит от страха и от бессилия – она не может мне помочь, не может сделать так, чтобы мне было легче. И вместо этого произносит банальные бабские фразы типа: «Ты знала, на что шла, когда рожала второго ребенка!»

Хрунгнир поскреб бороду:

Именно поэтому она когда-то переехала жить за город. Чтобы ненароком не вмешаться в мою жизнь. Чтобы дать мне возможность жить самой так, как я считаю нужным.

– Я не лезу к тебе со своими замечаниями, не треплю тебе нервы и не сижу у тебя на шее, – говорит она.

– Должен признать, и это имя поэтично и достойно воина. Но может ли оно драться?

И никак не может понять, что я хочу, просто мечтаю о том, чтобы она лезла ко мне, трепала нервы и сидела на шее. Я по ней безумно скучаю. Так сильно, что все время с ней разговариваю. Советуюсь, рассказываю про детей, про работу. Я могу ей позвонить в любой момент. Но не нарушаю этот заключенный ею не пойми с кем, скорее с самой собой, пакт о невмешательстве в мою жизнь. Не звоню, потому что запросто могу услышать, что ей некогда или она занята, хотя совершенно точно знаю, что ей есть когда.

– Они могут драться, – заверила Алекс. – Им твоего слизняка в лепешку раскатать – пара пустяков.

– Мама, почему ты мне не звонишь?

Крафт-Керамика взглянули на свою создательницу, словно спрашивая: «Правда, что ли?»

– Зачем?

– Довольно слов! – Хрунгнир взметнул кувалду и уставился на Ти Джея. – Начнем, человечек?

– Просто поговорить.

Томас Джефферсон-младший водрузил на нос свои янтарные очки. Затем снял с плеча винтовку и вынул из подсумка бумажный цилиндрик с порохом.

– Тебе больше заняться нечем? Если что-то случится, я позвоню. Точнее, тебе позвонят. Ты же знаешь, я паспорт всегда с собой ношу. Чтобы легче было опознать.

– Мам, перестань так шутить. Пожалуйста. Я уже не воспринимаю такие шутки.

– У моей винтовки тоже имеется поэтичное имя, – сообщил он. – «Спрингфилд» образца тысяча восемьсот шестьдесят первого. Сделано в Массачусетсе, как и я сам. – Он надорвал бумажку зубами и высыпал содержимое цилиндрика в дуло. А потом шомполом протолкнул туда пулю. – Раньше мы с этой красоткой делали три выстрела в минуту. Но я тренировался больше сотни лет. Так что, пожалуй, сейчас я сдюжу все пять.

– Что ты от меня хочешь? Я уже старая и тупая.

– Неправда. Ты еще молодая и мудрая.

Ти Джей извлек из сумочки на поясе маленький капсюль и надел его на шпенек. Я сто раз видел, как он это проделывает, и каждый раз восхищался. И как у него получается заряжать, говорить и идти одновременно? Сущий кудесник, точь-в-точь Алекс с ее гончарным кругом. По-моему, это примерно как распевать американский гимн, прыгая со связанными ногами.

– Я уже давно ничего в этой жизни не понимаю. Не хочу понимать. Уже ничего не хочу.

Я смотрю на Симу и хочу... Хочу быть ей должна. Столько, сколько смогу. Столько, сколько выдержу. И пусть она пьет из меня кровь. Пусть всю выпьет, только не перестанет во мне нуждаться. Пусть зовет, просит, требует. Моя мама мечтала о том, чтобы я выросла сильной и, по ее собственному выражению, «не пропала в этой жизни». Я выросла сильной и теперь хочу, чтобы моя дочь выросла слабой.

– Вот и славно! – взревел Хрунгнир. – ТВЕЙРВИГИ ОБЪЯВЛЯЮ ОТКРЫТЫМ!





– Ты меня хоть любишь?! – кричит мой сын Василий, когда я прошу его сделать то, что он не хочет, – уроки, уборку...

Дети часто об этом спрашивают. И остаются совершенно равнодушными, когда им отвечаешь: «конечно, люблю», «не говори глупости», «как ты можешь такое спрашивать?» и тому подобное. Они хотят слышать «я тебя люблю» через каждые пять минут. К ним нужно подходить и надоедать с поцелуями. Они будут отмахиваться, вытираться и говорить: «Ну хватит!» И будут ждать, когда ты снова подойдешь и начнешь чмокать в шею, в руку, в нос – куда придется.

Сперва мне выпало заниматься моим любимым делом – не путаться под ногами.

Когда Вася был маленький, я старалась сдерживаться. Он мальчик, с ним нельзя сюсюкаться, нельзя облизывать. Сейчас я уже не сдерживаюсь. Наверстываю упущенное. Заворачиваю по вечерам в одеяло так, чтобы даже повернуться не смог, и начинаю зацеловывать. Он хохочет и вырывается.

Маленькую Симу целуют все безостановочно.

Я едва спасся от великаньей кувалды, которая грохнула о дерево, разметав его в щепки. Винтовка Ти Джея издала сухое БА-БАХ! Великан застонал от боли и попятился. Его левый глаз дымился и был уже не янтарный, а черный.

– Слушай, мы ее уже затискали, – сказала я мужу.

– А зачем мы ее рожали? – удивился он. – Чтобы целовать и тискать.

– Какое хамство! – возопил Хрунгнир и вскинул кувалду.

Я до сих пор спрашиваю у мамы, любит ли она меня... Она меня редко целовала в детстве. И бабушка тоже. Я была не одна такая. Вот не помню я ни одной подружки, которую мама целовала, когда та уходила погулять. Или встречала поцелуем после школы.

Но Ти Джей быстренько перебежал на его незрячую сторону и спокойно перезарядил винтовку.

– Мама, а тебя бабушка целовала? – спросила я.

– Нет... Тогда время другое было...

Тем временем Муккеркалфе вперевалку топал навстречу противнику, махая тонкими ручонками, но Крафт-Керамика оказались проворнее. (Все-таки шедевральные вышли конечности из моих колбасок!) КК увернулись, обошли неприятеля сзади и двинули обоими горшками-кулаками ему в спину.

– Ты меня хоть любишь?

К несчастью, их кулаки прочно засели в липкой непросохшей глине. Муккеркалфе развернулся в попытке оказаться с недругом лицом к лицу. У намертво увязших Крафт-Керамики подкосились ноги. Теперь Крафт-Керамика волочились за Муккеркалфе, словно глиняный хвост.

– Любишь, не любишь... я не понимаю, что это такое. Ты моя жизнь.

– Отпусти! – заорала Алекс. – Крафт-Керамика! Вот же мейнфретр![51]

– А Вася?

И Алекс взялась за гарроту. Как она собиралась ею пользоваться, не участвуя в битве, для меня оставалось загадкой.

БА-БАХ! Пуля отскочила от великаньей шеи и, срикошетив, расколотила вдребезги окно на втором этаже. Поразительно, как местные жители до сих пор не сбежались на шум. Наверное, все дело в мощном гламуре. Или добрых йоркцев уже давно не удивишь славной утренней потасовкой между викингом и великаном.

– Вася – моя страсть.

Ти Джей перезаряжал винтовку, но Хрунгнир его теснил.

Мне всегда казалось, что мама меня не любит. Когда заставляла мыть полы, поднимая, а не отодвигая стулья. Когда учила готовить. Когда отправляла в новую школу, в другой город, к незнакомым людям...

Королевский двор для йотуна что песочница. Ти Джей, конечно, старался держаться у слепого бока, но, честно сказать, великану всего-то и требовалось, что ступить поточнее или ударить поприцельнее. И раскатать рядового Томаса Джефферсона-младшего в тоненький блин.

Только теперь я понимаю, что это была безумная материнская любовь. Только благодаря этой любви мне ничего не страшно в жизни.

Хрунгнир снова взмахнул кувалдой. Ти Джей ушел от него в прыжке, и столб, разнеся с полдесятка надгробий, оставил в земле глубокую вмятину.



Алекс между тем присоединилась к побоищу. Она обвила гарротой ноги Крафт-Керамики и дернула. Только дернула она очень уж сильно и, как назло, Муккеркалфе тоже метнулся в ту же сторону. В общем, инерция вышла такая, что Крафт-Керамика перелетели через всю площадь и вмазались в витрину конторы, предоставлявшей займы до получки.

Вася стоит в вестибюле роддома. Они с отцом приехали меня встречать. Вася путается в ногах и дергает ручку двери. До этого он лежал с температурой сорок. Всю ту неделю, которую я провела в роддоме. Врач сказала, что это из-за меня – на нервной почве.

– Васенька, малыш, я скоро вернусь. Потерпи еще чуть-чуть! – шепчу я в трубку. – Я тебя очень люблю!

Муккеркалфе обернулся к Алекс. Туманный Теленок издал грудью рычаще-булькающий звук, похожий на кваканье плотоядной жабы.

– Я тебя сильнее люблю, – хрипит он.

– Нет, я тебя сильнее.

– Эй, малыш, полегче, – предупредила Алекс. – Я в состязании не участвую. Я тебе не…

– Нет, я тебя.

ВСХЛИП! Не успел я опомниться, как Муккеркалфе ринулся вперед с проворством, достойным борца-чемпиона. И Алекс моментально оказалась погребена под тремя сотнями фунтов[52] вязкой глины.

Дома я кормлю грудью новорожденную девочку – Вася уже большой, и я прошу его выйти из комнаты и закрыть дверь. Я вижу, как он смотрит. Это мой взгляд. Муж его называет «вся скорбь еврейского народа». Мне хочется его обнять, посадить на колени и поговорить. Но на руках плачет девочка, Сима, которая не может ухватить грудь.

– ХА! – Хрунгнир потряс кулаком. А из кулака торчала голова беспомощно брыкавшегося Ти Джея.

Вечером Вася застывает в проеме двери.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я – Сима только-только уснула.

– Сожму кулак, – самодовольно пророкотал великан, – и конец состязанию.

– Ты... можешь полежать со мной?

Я замер как вкопанный. Самое время разорваться на две части и обрести двуединство, подобно глиняному воину. Но, даже если бы у меня получилось, я все равно не знал, чем помочь друзьям.

– Ты же уже взрослый! – говорит муж. Он страдает от того, что не может лактировать, и на время кормления вынужден выпускать дочь из рук.

Вася уходит. Он не плачет. Плачу я.

Великан начал сжимать кулак. Ти Джей отчаянно закричал.

Вася нашел своего старого медвежонка и обнялся с ним. Я ложусь, прижимаюсь.

– Ты меня хоть любишь? – спрашивает он.

Глава XXI

– Ты моя жизнь, – отвечаю я.

Занимательная хирургия: оперируем на открытом сердце

– А Сима?



– И Сима.