Сани, запряженные непородистой, но резвой лошадкой, споро неслись к южной оконечности Батальонной улицы. Снег к вечеру пошел с новой силой. Крупные, с лебяжье перо, хлопья покрывали белую, как блузка гимназистки, булыжную мостовую. Два следа от полозьев, казалось, вели в бесконечность. Уставший, морозный январский день медленно засыпал.

— Вы уж простите, уважаемый Клим Пантелеевич, что я на ночь глядя потащил вас к черту на кулички. Странной кажется мне эта смерть. Я его не реже, чем раз в неделю, наблюдал, здоров был старик, как бык. И вдруг скончался. Тут уже моя репутация как врача под сомнением! А гонорар я вам оплачу сполна, не беспокойтесь. Единственное, на что старик жаловался, так это на некоторое ослабление своего мужского потенциала. «Вот, — говорил, — по молодости я шкалик пропущу, да к милой в постель. Так за ночь и бутылочку выкушаю, и свою мамзель ублажу. С утреца — банька да купанье в проруби. А нынче, как студент чахоточный, один разок и все, ко сну тянет. Пропишите, доктор, сигнатуру — каких-нибудь капелек, чтобы наново силу прежнюю обресть…»

Все это объяснял адвокату во время их поездки частнопрактикующий врач Нижегородцев.

— Согласен, Николай Петрович, дай бог каждому такие «жалобы» на старости лет иметь. Вы не беспокойтесь, разберемся. Это хорошо, что вы комнату до моего прихода на ключ велели закрыть. В таком деле главное — детали, они нам о многом сказать могут: что делал в последние минуты жизни покойный, с кем общался. А что собачка его издохла, случай довольно редкий, хотя бывает и такое. Животные тоже ведь твари сердешные, от горя и тоски помереть могут, — удобно расположив руки в перчатках на кожаном английском саквояже, философски рассуждал присяжный поверенный Ардашев. — А какие родственники у покойного остались?

— Жену Вахрушев лет пять назад похоронил. Подозреваю, что экономка ему ее последние годы с успехом заменяла. Уж больно ласков он с ней был. Сулился ей свои доходные дома завещать. Еще и вдовушка портниха к нему последнее время зачастила на примерки. А недавно он без согласия Изольды на работу принял молодую горничную. От этого немка ему сцены и закатывала. Один раз даже при мне. До сих пор эта девушка работает. Было у покойного три страсти: деньги, женщины и, как ни странно, шахматы. Детей, считайте, у него нет. От единственной дочери Ерофей отрекся лет двадцать назад. Против отцовской воли пошла — обвенчалась с сапожником-армянином. Папаша этого не простил. А спустя год после рождения сына ее муж сбежал вместе с циркачкой заезжего шапито, которой он шил тапочки для гимнастических кульбитов. От горя и безысходности молодая мать сошла с ума. До сих пор содержится у Зубова, в Александровской лечебнице. Сына воспитывает армянская семья ее деверя. К своим пятерым отпрыскам эта небогатая супружеская пара добавила и шестого, Григория. Армяне народ дружный. Парень скоро гимназию закончит. Учится успешно. Весь в мать — на вид русский, хоть и фамилия Аветисов. Летом работал помощником приказчика в конторе кожевенного завода братьев Деминых, что на Ташле. Сметливый парнишка и к наукам способный, дед его в шутку Менделеевым называл. Ну, а он деду цветы разные выращивал и на день рождения дарил.

Извозчик остановил сани у парадного подъезда. Господа расплатились и отпустили возницу. Наверх вела широкая мраморная лестница. В коридоре, у добротной двери, сидел полусонный, уставший от томительного ожидания дворник.

— Попрошу, милейший, никого в комнату эту пока не пускать. А если появятся родственники или соседи, скажите, что доктор осмотр еще не закончил и мешать не велел, — распорядился Нижегородцев. Мужик часто закивал в ответ.

Картина была удручающая. В глубоком деревянном кресле, по колено укрытый шотландским клетчатым пледом, уронив голову на грудь, сидел покойник. На полу, прямо у его ног, вытянув вперед лапы и положив на них морду, лежала огромная, пушистая собака. Глаза ее были закрыты. Излюбленная порода чабанов-горцев, собака-пастух. Хотелось верить, что пес и хозяин заснули, и, стоит человеку проснуться, обрадованный его пробуждением четвероногий друг мгновенно наполнит дом раскатистым веселым лаем. Но, к глубокому прискорбию, оба были мертвы.

Перед креслом располагался низкий дубовый столик с резными ножками, на котором была расставлена шахматная партия, белыми фигурами обращенная к старику. Рядом лежал вскрытый конверт, а внизу, под столом, валялся лист бумаги.

Комната была большая, пять-шесть квадратных саженей, и завершалась эркером. В полукруглом пространстве, на подставке в горшке, рос огромный рододендрон, верхней веткой почти дотрагиваясь до украшенного лепниной потолка.

— Николай Петрович, я вас попрошу перчатки не снимать. Если есть необходимость что-либо взять в руки, берите только в перчатках. Знаете, уже целый год в России применяется так называемый дактилоскопический метод установления личности по папиллярным линиям подушечек пальцев. Установлено, что у каждого человека образуемый ими узор своеобразен и неповторим. Двух людей с одинаковым рисунком не найти. Кстати, у собак и коров отпечатки носа тоже строго индивидуальны. В качестве средства для обнаружения отпечатков пальцев, оставленных, предположим, на бумаге, можно использовать наструганный порошок карандашного грифеля, — открывал доктору тайны криминалистики, полученные еще в «прошлой жизни», бывший начальник Азиатского департамента министерства иностранных дел России, отставной коллежский советник Ардашев, вот уже два года живущий новой для себя жизнью провинциального адвоката.

— Не перестаю вам удивляться, Клим Пантелеевич. Горизонт ваших познаний широк и многообразен. Народ до сих пор судачит о вашем недавнем разоблачении известного в губернии чиновника. Кто бы мог подумать, что злодеем окажется человек столь уважаемый и, на первый взгляд, честный? А вы все равно вывели его на чистую воду, — будоражил Нижегородцев тщеславие адвоката. — Вот так бы и нам, врачам, научиться безошибочно диагнозы ставить. Да чтобы при жизни пациента, а не после вскрытия.

— Кстати, Николай Петрович, не кажется ли вам, что здесь лечебной микстурой пахнет? Хотя лекарств я вокруг не вижу, — втягивая носом воздух, Ардашев на мгновенье замер.

— Да, легкий запах присутствует, — неуверенно ответил врач.

Присяжный поверенный несколько минут молча смотрел на разложенную шахматную доску. Достал из кармана жилетки маленький пинцет, взял им раскрытый конверт с наклеенной красной трехкопеечной маркой, долго рассматривал через лупу смазанный почтовый штемпель. Про себя отметил, что дата на штемпеле относится к сентябрю прошлого, 1907 года. Что ж до адресов, то они почему-то были набраны на пишущей машинке, и отправителем значился некто Ф. Н. Безбрежный — партнер в игре по переписке. Тем же пинцетом поднял из-под стола несколько пожелтевший лист плотной недорогой бумаги, на котором вверху от руки было написано — Сg4: d1.

Адвокат, не проронив слова, открыл саквояж, вынул из бювара большой конверт из вощеной бумаги, с помощью пинцета поместил в него письмо, затем достал чистый лист, согнул вдвое и вложил в старый, распечатанный конверт. За дверью слышались нетерпеливые голоса.

— Ну а теперь, уважаемый доктор, мне хотелось бы пообщаться с родственниками и прислугой. Но прежде давайте всех пригласим сюда, — с этими словами Клим Пантелеевич отошел в неосвещенный угол комнаты и стал почти незаметен.

Врач отворил дверь, и в помещение по одному боязливо стали заходить незнакомые Ардашеву люди. Армянин с достаточно взрослым мальчиком и три женщины. Гимназист, увидев мертвого пса, кинулся к нему, обнял за шею, расплакался и, не переставая гладить собаку, запричитал: «Потапыч, миленький мой!» Мужчина подошел к мальчику, обнял за плечи и усадил на диван.

— Я — присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев, — послышался голос откуда-то сзади. — Причина внезапной смерти хозяина этого дома вызывает некоторые сомнения. Именно поэтому я и нахожусь здесь. Мне придется вам задать несколько вопросов. Смею надеяться, что получу исчерпывающие ответы. Для начала попрошу всех представиться, — официальным тоном проговорил адвокат.

— Изольда Генриховна Манн, экономка, — недовольно произнесла не лишенная привлекательности женщина.

— Глафира Константиновна Зарубаева, горничная, — пропела стройная брюнетка лет двадцати трех.

— Аветисовы мы. Я — Саркис Аветисов, моя жена Ксения и наш приемный сын Григорий, живем у Казанской площади, — с еле заметным акцентом тихо проговорил невысокого роста мужчина.

Адвокат и доктор расположились в столовой, куда по очереди приглашали всех присутствующих. Саркис, его жена и приемный сын Григорий заходили по одному, но много времени их опрос не занял. Дольше всех задержалась Изольда Генриховна. Несмотря на то, что адвокат дал ей понять, что разговор окончен, немка не могла успокоиться:

— Если здесь что и нечисто, так во всем виновата Глашка, подстилка бесстыжая. Молодая, да наглая. Ей все сразу подавай. Ни стыда, ни совести. Все к Ерофею липла! Да и покойник, прости господи, кобель кобелем был, — вытирая платком раскрасневшееся лицо, возмущалась женщина.

— Скажите, какие яды имеются в доме? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Мышьяк в кладовой в жестяной банке. Крыс травить. Рядом ведь мясная лавка, вот они к нам в гости и ходят.

— А кто за цветами ухаживает?

— Опять же она. Да что-то плохо смотрит. Вон у этого все цветки обломаны, да и листья тоже. А когда ей? Стоит мне из дома выйти — она к нему и давай окручивать. Вот выучусь, говорит, в шахматы играть, и назло тебе буду с ним с утра до вечера партии разыгрывать. Да где уж там, умишка-то маловато, — с нескрываемым чувством обиды и ревности тараторила Изольда.

— Благодарю вас. Пригласите, пожалуйста, горничную, — сухо распорядился присяжный поверенный.

Глафира Зарубаева отвечала на вопросы адвоката с надменной, столь нехарактерной для обычной прислуги улыбкой. Своего бывшего хозяина она называла не иначе, как «этот похотливый старикашка». Манера держаться и вести беседу никак не свидетельствовала в пользу скромности горничной. Вскоре она покинула комнату, оставив после себя шлейф узнаваемого аромата дешевых брокаровских духов.

Любуясь стоящим у окна в кадке цветком, чьи душистые розовые соцветия плотными пучками облепили ветки высокого, почти в два аршина, кустарника, Клим Пантелеевич достал любимое монпансье, выбрал прозрачную конфетку, но потом почему-то передумал, положил леденец обратно и закрыл коробку.

— Что ж, уважаемый доктор, придется вызывать полицию. К сожалению, ваши подозрения полностью оправдались. Убийца находится среди нас, — спокойно проронил адвокат.

От неожиданности доктор поперхнулся дымом папиросы и закашлялся.

— И кто же?

— Дабы не повторять разъяснение дважды, я попрошу вас телефонировать в полицейский участок и вызвать сюда кого-нибудь из подчиненных Поляничко. И попросите, чтобы прибыл городовой второго участка. А родственники и прислуга пусть дожидаются.

Уже через полчаса топот казенных сапог на лестнице оповестил, что подоспела сыскная полиция. Ардашев первым делом расспросил о чем-то городового, вежливо раскланялся с начальником губернского сыска, который не преминул явиться собственной персоной. Все вошли в кабинет, где еще находились тела хозяина и собаки. Трупы были накрыты простынями.

— Господа, я вынужден с прискорбием сообщить, что Ерофей Феофилович Вахрушев был сегодня убит довольно коварным способом. Злоумышленник стремился направить нас по ложному следу, чтобы все подозрения легли на партнера по шахматной партии, которая велась по переписке. С этой целью на конверте, дабы не определить убийцу по почерку, напечатали адрес и наклеили марку, а с помощью сваренного вкрутую, очищенного яйца перевели со старых конвертов на новый почтовые штемпеля, что подтверждается слегка заметными, характерными желтоватыми пятнами. Далее, на уже пропитанном ядовитым веществом и затем высушенном листе написали шахматный ход, запечатали в приготовленный конверт и опустили в почтовый ящик Ерофея Феофиловича. Характер смеси таков, что, соприкасаясь с руками, яд легко проникает через кожу в кровь, и жертва мгновенно погибает. Тем более, если этот листок лизнуть, как сделал пес. Однако преступник допустил несколько серьезных просчетов.

Во-первых, надо сказать, что указанный в письме пятый ход, который якобы произвел играющий черными соперник покойного — Сg4: d1, — сразу же ведет к проигрышу. С превеликим удовольствием и с вашего разрешения позволю пояснить с самого начала… — Клим Пантелеевич подошел к раскрытой шахматной доске. — Итак, рассматриваемая нами партия складывалась следующим образом:


1. e2-e4 e7-e5.
2. Kg1-f3 Kb8-c6.
3. Cf1-c4 d7-d6.
4. Kb1-c3 Cc8-g4.
5. Kf3:e5…


А в случае хода черных Сg4: d1 и ответа белых Cс4: f7+ черному королю остается единственный ход — Кре8-е7. И последующий — 7. Кс3-d5+ — приводит к неминуемому мату. Теперь, я надеюсь, вам понятно, что такую ошибку в дебюте мог допустить только начинающий игрок, а не опытный участник матча по переписке. Таким образом, любые подозрения в отношении господина Безбрежного снимаются, — с этими словами Ардашев опять достал коробочку леденцов и, полюбовавшись красной конфеткой, словно вознаграждая себя за блестяще проведенную комбинацию, отправил ее в рот.

Во-вторых, я заметил, что в кабинете произрастает рододендрон золотистый — опаснейшее ядовитое растение, а в столовой цветет яркими бутонами встречающееся на Кавказе так называемое волчье лыко. В нем содержится гликозид дафнин — тяжелый яд. Более того, оба растения лишились части своих листьев. Именно смесь соков, полученных из листвы этих представителей флоры, и образует высокотоксичное соединение. Но только если его выпить, а не нанести на кожу. Помните, Николай Петрович, — обращаясь к Нижегородцеву, продолжал Ардашев, — еще в самом начале я обратил внимание на присутствие в комнате характерного запаха лекарства или микстуры? Так пахнет диметилсульфоксид — препарат, полученный более пятидесяти лет назад как побочный продукт при производстве бумаги. Особенно широко его используют как растворитель при кожевенном производстве. Как вы знаете, доктор, в небольшой пропорции его применяют в медицине, добавляя в разные лекарства наружного применения, поскольку это химическое соединение легко проникает в организм из-за способности растворять жир, покрывающий поверхность кожи. Но при большой концентрации и с добавлением ядов он вызывает мгновенную смерть.

Конечно, эту дьявольскую смесь следовало испытать. Я не случайно попросил пригласить городового второго участка, поскольку дом, где живут Аветисовы, относится ко второму полицейскому участку. И городовой подтвердил, что несколько дней назад на Армянской улице странным образом сдохли кошки.

Вы успели заметить, что в столовую ко мне все посетители заходили по одному. Надев кожаные перчатки, я вручал вошедшему распечатанное письмо, ранее вскрытое погибшим, с уже вложенным туда моим безобидным листком, якобы для того, чтобы прочесть его содержимое. Понятно, что для этого его надо было вынуть из конверта. Побоялся выполнить это только один человек… Внук убиенного, один из лучших учеников мужской гимназии по химии и биологии. Парень не предполагал, что его любимый пес лизнет выпавшее из рук старика письмо. Все видели, как горько оплакивал Гриша любимую собаку, именно собаку, а не своего деда, в случае смерти которого внук оставался единственным прямым наследником всего состояния. Если, конечно, не было бы завещания или дарственной в пользу третьего лица, например Изольды Генриховны, — закончил монолог Ардашев и поймал на себе чей-то пристальный ненавистный взгляд. Он повернулся. В упор, не отрываясь, сжимая кулаки, на него смотрел Гриша. Его маленький, чуть заостренный нос, удерживающий окуляры толстых очков, делал его похожим на озлобленного крысенка.

…На суде подросток объяснил, что, получив наследство, он надеялся вылечить свою безумную мать в одной из швейцарских клиник.

Иван Любенко

29 ФЕВРАЛЯ

Совершенно СЕКРЕТНО № 2/237 от 02/2009

Приказчик из книжной лавки Савелий Пахомов опаздывал на работу. Выпавший за ночь снег остановил и без того неспешную жизнь губернского города. До угла Николаевского проспекта и Варваринской улицы, где располагался популярный среди гимназистов и учащихся реального училища магазин «Читальный город», если поторопиться, можно было поспеть минут за десять-пятнадцать. Утром, перед открытием, у дверей уже толпились нетерпеливые покупатели. Опоздание могло стоить молодому человеку места.

Хозяин книжной лавки, известный в Ставрополе присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев, цены на свой товар распорядился установить самые умеренные, чем снискал уважение местной просвещенной общественности.

Савелий шел привычным маршрутом по улице Ясеновской и, не дойдя саженей двадцати до бывшей аптеки Минца, от неожиданности вздрогнул — из открытой форточки в окне сложенного из тесаного ракушечника дома раздался страшный женский крик: «Помогите! Помогите!»

Ни минуты не раздумывая, юноша рванул на себя ручку парадной двери, оказавшейся незапертой, и попал на широкую площадку, куда, в свою очередь, выходили две другие двери, одна из которых была приоткрыта. Он вошел в комнату, по-видимому, служившую хозяевам кабинетом. В воздухе витал запах дорогих духов, а в тусклом свете настольной керосиновой лампы, спиной к вошедшему, в черном кожаном кресле сидел мужчина, облаченный в лиловый атласный халат. Седая голова упала на крышку письменного стола.

— Извиняюсь, я услышал крик и вошел… — бормотал испуганный молодой человек. — Вам плохо?

Ответа не последовало. В доме стояла гробовая тишина. Сава подкрался ближе и, почти не дыша, аккуратно, откинул корпус незнакомца назад. И тут же отпрянул: из уголка рта стекала струйка крови, а в груди торчал нож с диковинной рукоятью.

Человек сидел за дубовым столом, с покрытой зеленым сукном столешницей, сплошь залитой чернилами, вытекшими из опрокинутого письменного прибора. Уже немного подсохшая темная лужа имела с одной стороны правильную прямоугольную форму. Тут же лежал лорнет.

Настольный прибор состоял из чернильницы с серебряной крышечкой, массивного пресс-папье с резной ручкой, стакана для карандашей из черного мрамора, отделанного серебром, и календаря в форме Московского Кремля, с колесиками, вращающими числа и дни недели. В окошках значилось: среда, 29 февраля, 1908.

Из-за стоящей у стены плотной ширмы раздался шорох. Молниеносно бросившись за нее, Савелий увидел распахнутый пустой сейф, на тяжелую дверцу которого сел огромный, пестрый, как костюм клоуна, попугай, который, завидев человека, заорал, хлопая крыльями: «Помогите!» Одновременно, видимо, сквозняком, захлопнуло дверь в кабинете и послышался, легкий поворот ключа. Обезумев от страха, приказчик кинулся назад, ухватился за массивную медную ручку, начал трясти, но дверной замок не поддавался. Боковая дверь в проходную комнату тоже оказалась запертой.

«Попал, как кур во щи», — вертелось в голове. Почему-то вспомнилась мама, ее добрая улыбка и вкусные блины на масленицу. Савелию захотелось расплакаться, уткнуться лицом в ее пахнувший печеным тестом и ванилью фартук и, как в детстве, найти там спасенье и защиту.

Внезапно послышались шаги, возбужденные голоса, поворот ключа в замочной скважине; в дверном проеме показались какие-то люди и городовой, вооруженный большим пистолетом. Не опуская ствола, «фараон» грозно приказал:

— Отойти к стене. Сесть на стул и не двигаться.

— Я ни в чем не виноват… Я шел на работу… Прошу известить моего хозяина, адвоката Ардашева, Клима Пантелеевича, — шмыгая носом, лепетал молодой человек.

— До прихода сыскной полиции никому ничего не трогать, — продолжал распоряжаться блюститель порядка, обращаясь к дворнику, истопнику, кухарке и горничной.

Только попугай не обращал ни малейшего внимания на строгие указания полицейского чина — перелетал с место на место и горланил заученные ранее слова: «Помогите!», «Поедем к актрисам!», «Всем шампанского!»

По прошествии получаса к злосчастному дому прибыл начальник сыскной полиции Ефим Андреевич Поляничко со своим заместителем, а также фотограф и врач. Сразу за ними в комнату вошел Ардашев и с молчаливого согласия полиции вполголоса побеседовал с задержанным приказчиком, после чего незаметно начал осматривать помещение.

Дом фасадом выходил на улицу и имел четыре больших комнаты с высокими, в пять аршин, потолками, пристройку для прислуги, подвал с ледником и деревянный каретный сарай. С кабинетом соседствовала столовая, оттуда можно было пройти в гостиную и затем в спальню. Прямо на улицу выходили большие окна трех смежных комнат. Только кабинетное окно смотрело в сад.

Помещение для прислуги представляло собой небольшую пристройку, поделенную на две части, каждая со своим входом. В одной, совсем маленькой, жила горничная — двадцатипятилетняя Вероника Лошкарева, в другой — истопник, пятидесятилетний Фрол Евсеевич Матюхов, с моложавой и бойкой кухаркой Авдотьей.

Каждый занялся своим делом. Поляничко допрашивал приказчика, фотограф делал снимки, доктор извлек из бездыханного тела нож, заместитель, действуя по циркуляру, собрал у прислуги паспорта и допрашивал горничную, кухарку, истопника и дворника. Только адвокат успевал присутствовать всюду одновременно, и, похоже, это ему удавалось.

Горничная в это время рассказывала, что она собиралась с утра протереть пыль на книжных полках кабинета. Подошла, приоткрыла дверь и увидела, как незнакомый молодой человек склонился над хозяином, чья рука безжизненно свисала к полу. Испугавшись, она закрыла дверь на ключ, выбежала на улицу, стала кричать и звать на помощь. Почти сразу прибежали истопник Фрол Евсеевич и кухарка. Как Вероника пояснила, Фрол с топором ринулся к двери кабинета, чтобы не дать злоумышленнику уйти.

По словам истопника, накануне вечером он, как обычно, затопил во всех трех смежных комнатах печи и камин в кабинете.

— Они, ваше благородие, беспокоились, чтобы утром я золу из камина выгреб. Должен, говорит, один человек важный визит нанесть, — немного волнуясь, вполголоса, теребя полы старого поношенного сюртука, изъяснялся Фрол, — не люблю, говорит, когда в камине зола, она потом на книги садится. Я поутру дров наколол и думал в дом идти, слышу — кричит ктой-то, потом вот Верка, горничная, вылетает и меня кличет, я с топором так и прибежал, быстрей к двери и давай стеречь его, окаянного, пока городовой не прибыл.

Допрошенная Авдотья рассказала, что рано-рано ушла на Нижний базар, что на Казанской площади, и принесла набитую продуктами корзину. Почти уже приготовила завтрак, чтобы подать к восьми, как требовал хозяин. А тут переполох. Еще добавила, что владелец дома жил бобылем, но «до женского полу был особенно охоч».

Ключи от комнат хранились у горничной, но пользовались ими все по надобности.

Спустя час тело антрепренера местного театра Якова Модестовича Веселухина на больничной карете было отправлено в морг.

— А нож, господа, зашел неглубоко, но до сердца достал, что и явилось причиной мгновенной смерти. Узкое и тонкое лезвие — штука опасная. Да, тут на нем надпись, по-моему, на итальянском: «Chela mia ferita sia mortale!» И узоры на костяной ручке с изображением головы. Что сие означает? — рассуждал вслух доктор.

— Это вот душегуб нам и расскажет. Да, господин убивец? — ехидно спросил полицейский чин у не попадавшего от страха зубом на зуб Савелия. И, уже обращаясь к городовому: — Забирайте его. Нарассказывал он тут мне басен да сказок персидских. Пусть теперь судебный следователь этой шахерезадой забавляется.

Тем временем Клим Пантелеевич бегло обследовал весь дом, но дольше всего задержался в кабинете. С любопытством рассматривал книги, потом зачем-то достал белоснежный платок и водил им по книжным полкам. После этого адвокат стал на колени, вынул из кармана пиджака складную лупу, с ее помощью что-то внимательно изучал в каминной нише, а затем аккуратно, небольшим пинцетом извлек оттуда женскую шпильку и части обуглившегося, но еще не испепеленного документа, и разложил кусочки на чистом белом листе.

— Я попрошу, господа, купить немедленно в аптеке бутылочку глицерина, а у стекольщика возьмите два стекла, размерами с этот бумажный лист, — молвил наконец присяжный поверенный.

Поскольку аптека была совсем рядом, а куски стекла нашлись у дворника, уже через несколько минут снедаемые любопытством полицейские молча наблюдали занимательную картину: расположенные на бумаге обрывки сгоревшего документа были аккуратно смочены раствором глицерина, после этого в определенной последовательности переложены на прозрачную поверхность и накрыты вторым стеклом. Оба прозрачных прямоугольника адвокат еще и перемотал крест-накрест крепкой бечевой.

Подняв к свету соединенные вместе пластины, Ардашев начал читать, делая паузы в местах, где буквы отсутствовали: «Дорогая доченька, я ухожу из жизни… не могу больше терпеть унижения… в театре теперь нет для меня работы… он растоптал мою любовь… лишил меня всего… будь он проклят… знай, негодяя зовут… Одесского театра… Яков Веселухин… прости меня… 29 февраля 1896 года».

Сделав паузу. Ардашев обратился к присутствующим:

— Итак, господа: из объяснений истопника нам известно, что камин в этом доме чистят от золы на следующий день. Значит шпильку, которую я на ваших глазах вытащил из каминной решетки, мог случайно обронить сегодня утром только человек, который бросил туда и залитое чернилами письмо. Оно ярко вспыхнуло, но потом медленно тлело и не сгорело дотла. Подгоревшая бумага под действием глицерина приобретает прочность, благодаря чему мы смогли прочитать, что на ней было написано. Учитывая, что шпилька — атрибут женского туалета, смею предположить, что именно женщина находилась в кабинете в момент убийства. Во всяком случае, ясно, что прежде письмо было залито чернилами из опрокинувшегося прибора, на это указывает правильная с одной стороны, прямоугольная форма огромной кляксы на зеленом сукне стола. Касательно орудия убийства — надпись на клинке гласит: «Да принесет ему смерть нанесенная мне рана!». Это корсиканский нож, о чем красноречиво свидетельствует герб Корсики на рукояти костяной ручки — голова мавра на серебряном поле в виде щита. Такие ножи делают для туристов жители острова, где кровная месть стала частью традиций. Особенность этого холодного оружия такова, что для убийства не нужно прилагать большого усилия — длинное и тонкое лезвие легко входит в ткань человеческого тела. К нам их обычно привозят на продажу из дальних стран русские моряки. Кроме того, убийство не случайно произошло сегодня. В такой же последний зимний день, двенадцать лет назад, покончила с собой мать бедной девочки…

Адвокат сделал паузу, полез во внутренний карман пиджака, вытащил миниатюрную жестяную коробочку монпансье «Георг Ландрин», не торопясь, извлек маленькую красную конфетку и неспешно отправил ее в рот. Напряжение нарастало. Клим Пантелеевич продолжал:

— Хочу обратить ваше внимание, господа, и на тот факт, что Фрол Евсеевич затопил печи вчера во всех трех комнатах, в том числе и в столовой, однако форточка там осталась открытой, хотя всем известно, что после растопки все фрамуги обязательно закрываются, чтобы зря не выстуживать помещение. Вполне понятно, что преступник открыл или оставил ее открытой, с тем чтобы криком о помощи привлечь внимание какого-нибудь легковерного простачка. Ну а смертельный удар был нанесен сзади сверху вниз в левую часть груди, в момент, когда жертва склонилась над столом, читая с помощью лорнета письмо. В предсмертной судороге умирающий сбросил лорнет, зацепил им чернильницу, и ее содержимое растеклось по листку бумаги. Теперь залитое письмо нельзя было забрать, его оставалось только сжечь. Кстати, пыль в кабинете протерли вчера, поэтому сегодня протирать там было нечего. Я проверил это носовым платком. Опять же и нежный аромат духов, который почувствовал наблюдательный юноша, до сих пор источает благоухание, и не только в комнате… Ну и последний вопрос: есть ли у вас, господа, предположения относительно личности предполагаемой злоумышленницы, якобы собиравшейся протирать пыль в кабинете покойного, обронившей в камине шпильку, пользующейся тонкими французскими духами, к тому же прибывшей в наш замечательный город из Одессы?

— А чего тут думать, тут и так все ясно, — листая паспорт горничной, невозмутимо заключил Поляничко. И, глядя ей в лицо, с притворным состраданием предложил: — Давай, сердешная, покайся.

Девушка разрыдалась. Из ее торопливых и сбивчивых слов стало ясно, какую трагедию пришлось пережить Веронике Лошкаревой после самоубийства матери, провинциальной актрисы. Ее, тринадцатилетнюю гимназистку, насильно отдали в портовый публичный дом и годами калечили душу. Миллионы раз она прочитывала предсмертное письмо матери и клялась отомстить человеку, по чьей вине на ее долю выпали столь тяжкие страдания. Но после смерти матери он покинул Одессу, и его след затерялся.

В конце прошлого года, как раз на Рождество, один морячок влюбился в нее и подарил купленный в Марселе флакон духов Jicky от парфюмерного дома Герлен и памятный нож с острова Корсика. Она клялась, что бросит бордель и обязательно дождется его. Но на следующий день он ушел в плавание и больше не вернулся.

Однажды в местной газете на глаза ей попалась рецензия на спектакль Ставропольского театра, в которой упоминалось имя антрепренера Якова Веселухина. Она нашла его в Ставрополе. Устроилась горничной и считала дни до наступления долгожданной даты возмездия. Она «назначила» его на годовщину материнской смерти, которая, по иронии судьбы, случается раз в четыре года.

Рассказывая все это, Вероника плакала. В комнате было так тихо, что, казалось, слышно, как в непотушенной лампе горит керосин.

Джеффри Уильям

ТИШИНА

Совершенно СЕКРЕТНО № 3/238 от 03/2009


Перевод с английского: Сергей Мануков


Заросшая плющом и виноградом гостиница «Кингс Хед» была мрачным и одновременно величественным зданием. К тому же она была единственной гостиницей в этих редко посещаемых туристами краях.

Прямо у входа размещалась небольшая стойка портье. За ней раскинулась просторная зала, нечто вроде холла, способная вместить несколько десятков человек. Большую часть стены напротив входа занимал громадный камин. Огонь в нем разжигали нечасто, лишь в тех случаях, когда в «Кингс Хед» останавливались постояльцы. В другом углу расположился бар с удивительно хорошим для провинциального питейного заведения подбором вин, виски и бренди. Две оставшиеся стены от пола до потолка были закрыты бархатными драпировками. Мебель, темная и массивная, состояла в основном из кресел с высокими спинками и длинных диванов. С высокого потолка свисала хрустальная люстра. На маленьких столиках, расставленных на некотором расстоянии друг от друга с таким расчетом, чтобы посетители не мешали друг другу разговорами, стояли настольные лампы. Обстановка располагала к покою и отдыху.

В тот вечер, как, впрочем, и в большинство других вечеров, кресла и диваны были заняты несколькими десятками леди и джентльменов очень почтенного вида. Их объединяла одна отличительная черта — возраст. Всем им было за шестьдесят. В зале царила тишина, которую посторонний наблюдатель, наверное, назвал бы оглушительной. Мужчины читали «Таймс» и «Манчестер Гардиан», потягивая бренди с содовой, шотландское виски и имбирный эль. Женщины вязали или вышивали и пили шерри и чай с молоком и сахаром.

Гробовую тишину, повисшую в громадной комнате, изредка прерывал негромкий шепот. Время от времени между столиками неторопливо проходил пожилой флегматичный официант по имени Петерс. Он подливал в стаканы напитки и опустошал пепельницы. Единственным постоянным звуком в зале в четверть одиннадцатого вечера было негромкое потрескивание огня в камине.

Потрескивание огня неожиданно прервал шум подъехавшей к гостинице машины. В гостиницу вошел румяный мужчина в мешковатом твидовом пальто, шелковом шарфе и дорогих кожаных перчатках. Он громко хлопнул тяжелой дубовой дверью и огляделся по сторонам. Увидев слева от арки стойку с бутылками и стаканами, кивнул ночному портье Хэтэвею и решительно направился к бару.

— Скотч со льдом, — громко бросил незнакомец бармену Майклсу, который в это время неторопливо подливал в стакан с бренди содовой.

— Сэр? — с легким испугом произнес явно захваченный врасплох Майклс, точная копия Петерса, только немного моложе.

— Скотч со льдом, — повторил рослый гость, — и поторопитесь, пожалуйста.

— Да, сэр.

Майклс поставил стакан на серебряный поднос, который взял Петерс, и повернулся к рядам бутылок и стаканов.

— Далеко ближайший гараж? — спросил незнакомец, стягивая перчатки.

— Гараж, сэр?

— Гараж! — недовольно повторил он. — Из-за ваших кошмарных дорог у меня что-то случилось с рулем. Придется теперь показывать его механику.

— Единственный механик в наших краях — Джером Босли, сэр, — тихо ответил Майклс. — Но он по большей части ремонтирует трактора.

— Трактора?!

— Да, сэр, — Майклс осторожно поставил перед гостем маленький поднос, в самом центре которого красовался хрустальный стакан. Бармен проверил, чтобы эмблема «Кингс Хед» была повернута к клиенту, как его учили при поступлении на работу много лет назад. — Ну и время от времени грузовики, — торопливо добавил он. — Но вся беда в том, что Босли уехал в Бридглинтон навестить мать и вернется не раньше завтрашнего вечера. Боюсь, другого механика в радиусе сорока миль у нас нет.

— Замечательно, просто замечательно! — язвительно пробурчал незнакомец, качая головой, и еще сильнее нахмурился. — И что мне прикажете делать все это время?

— Не знаю, сэр, — пожал плечами Майклс и налил на три пальца скотча.

— Лед, — мрачно произнес незнакомец.

— Простите?

— Черт побери, приятель, лед! Лед! — громко пояснил мужчина в пальто и показал пальцем на стакан. — Вы забыли лед. Или вы думаете, что я стану пить теплое виски?

— Нет, сэр. Конечно, нет, сэр… Петерс, ты не…

Петерс с легким поклоном двинулся к выходу. Он прошел темную столовую и скрылся в расположенной за ней кухне. Незнакомец проводил официанта недовольным взглядом и повернулся к зале. Присутствующие в комнате старательно избегали его взгляда.

Ночной путешественник громко хмыкнул, повернулся к Майклсу и бросил перчатки на отполированную до блеска стойку. Затем произнес, как бы разговаривая сам с собой, негромким, наверное, по его мнению, голосом:

— Мечта археолога — гробница, нашпигованная ископаемыми окаменелостями.

Майклс напряженно замер с таким видом, будто не мог поверить своим ушам. Глостер-Смит, полковник в отставке, шумно втянул в себя воздух, а вдова Пемблингтон от неожиданности уронила спицы. Все остальные сделали вид, будто ничего не слышали. Зала по-прежнему напоминала лесную поляну в тихий день.

— Мне срочно нужно позвонить, — сообщил гость. — Где тут у вас телефон?

— У нас нет телефона, сэр.

— Что??? — не поверил тот.

— У нас здесь нет телефона, — робко повторил Майклс.

— Как это нет телефона? Везде есть телефоны!

— А у нас нет, сэр, — терпеливо объяснил бармен. — Местные жители прекрасно обходятся без телефонов. К тому же у них отвратительная привычка громко звенеть по ночам и рано утром и будить людей.

— Послать телеграмму отсюда я, конечно же, тоже не могу? — глаза незнакомца были широко раскрыты от удивления.

— Боюсь, не можете, сэр, — со вздохом подтвердил его опасения бармен.

— Черт побери, приятель! — взорвался незнакомец. — Я во что бы то ни стало должен связаться со своими партнерами в Лондоне и сообщить им, где нахожусь. Они не знают, что я сегодня отправился в Манчестер.

— Извините, сэр, но ничем не могу помочь.

— «Извините», черт побери! — возмущению вечернего гостя, казалось, нет предела. Когда к бару подошел Петерс, осторожно державший фарфоровую чашу с четырьмя кубиками льда, он насмешливо воскликнул: — Наконец-то! А я уже испугался, что вы заблудились.

Собравшиеся в просторной зале люди начали недовольно отвлекаться от своих дел. Мужчины бросали на шумного незнакомца взгляды поверх газет, женщины откладывали вышивки и вязания и украдкой смотрели в сторону бара.

Если развязный автомобилист и почувствовал возмущенные взгляды постояльцев у себя на спине, то никак не показал этого. Он нетерпеливо ждал, когда Петерс с помощью сахарных щипцов опустит в его виски два кубика льда. Потом помешал янтарного цвета жидкость кончиком указательного пальца, поднял стакан со словами: «Ну, вздрогнули!» и осушил одним глотком. Облизнув губы, поставил стакан на стойку и потребовал повторить.

Майклс налил виски.

— Закусить найдется? — поинтересовался незнакомец.

— Столовая закрыта, сэр.

— Вижу, — раздраженно буркнул приезжий. — Может, где-нибудь завалялся сэндвич или хотя бы сыр с крекерами?

— Боюсь, не завалялся, сэр.

— Что, во всем доме нет ни крошки съестного?

— Пойду посмотрю, сэр, — пожал плечами Майклс.

После продолжительных поисков он нашел наполовину пустую пачку засохшего печенья. Незнакомец хмуро заглянул в пачку и недовольно спросил:

— Что это такое?

— Печенье, сэр. Мы изредка подаем его к чаю.

— Печенье? — недоверчиво переспросил вечерний гость и вытряхнул несколько кусочков на стойку. — Значит, печенье? — повторил он и осторожно откусил кусочек. — Не может быть. Вы, наверное, хотели сказать «окаменевший мел»! — хмыкнул он с недовольной гримасой.

— Боюсь, это единственное, что у нас есть, сэр.

Приезжий пробормотал явно что-то нелестное в адрес гостиницы и доел печенье, после чего сунул в рот второе и принялся громко жевать.

— Есть свободные номера, или мне придется ночевать в машине? — проговорил незнакомец с набитым ртом.

— О, конечно, у нас есть номера, которые вам наверняка понравятся, сэр.

— Только не надо заливать, я этого не люблю! — приезжий повернулся на вертящемся табурете в сторону арки и громко крикнул: — Портье! Эй, портье!..

Несколько пожилых людей испуганно вздрогнули. Через полминуты в холле послышались шаркающие шаги, в арке показался Хэтэвей.

— Сэр?

Незнакомец без предупреждения бросил ему брелок со связкой ключей. Портье не успел поймать их, и они с громким звоном упали на пол. Хэтэвей уперся рукой в колено и медленно нагнулся за ними.

— Достаньте чемоданы из оранжевой машины и запишите меня в журнал. Меня зовут Расмуссен. Гарольд Дж. Расмуссен. С двумя «с», только не в начале, а в конце. Смотрите, не перепутайте.

Хэтэвей с трудом вернулся в вертикальное положение и робко поинтересовался:

— На одну ночь, мистер Расмуссен?

— Чертовски надеюсь, хотя кто знает, что стряслось с моей машиной? Может, не дай бог, придется проторчать в этой дыре неделю, — он сунул в рот очередное печенье и предупредил: — И позаботьтесь о том, чтобы номер был с ванной и чтобы в ней была горячая вода. Знаете, мне как-то не хочется рисковать здоровьем из-за того, что вы не топите.

— Да, сэр, — кивнул Хэтэвей и вышел из холла.

— Надеюсь, с ним не случится сердечного приступа, пока он будет нести мои чемоданы, — с хохотом пошутил Расмуссен, поворачиваясь к бару.

Посмеявшись с полминуты своей шутке, Гарольд Расмуссен вытер глаза и оглушительно высморкался в ярко-красный шелковый платок. Он посмотрел на Майклса и спросил:

— А как насчет музыки?

— Простите?..

— Музыка. Вы плохо слышите, приятель? Только что-нибудь посовременнее, пожалуйста, и погромче. Если уж мне суждено застрять в этой забытой богом дыре, то я хочу оттянуться на полную катушку… Так что хватит притворяться, будто плохо слышите и не понимаете меня. Давайте слегка встряхнем этот мавзолей.

Сейчас ему удалось привлечь всеобщее внимание. Его слова, как холодный ветер, пронеслись над тихой лесной поляной, заставив негромко зашелестеть потревоженные листья.

Полковник Глостер-Смит с печальным вздохом встал, медленно обвел комнату взглядом и снова вздохнул, после чего четким воинским шагом направился к бару. Он остановился около Расмуссена и откашлялся.

— Кто вы? — поинтересовался приезжий и смерил седого полковника холодным взглядом. — И что вам угодно?

— Полковник в отставке Глостер-Смит к вашим услугам, сэр. Вы не согласитесь выпить со мной?

— Что? Вы хотите угостить меня, капрал? — рассмеялся Расмуссен.

— Полковник, — поправил задетый за живое Глостер-Смит. — Да, мой милый, я хочу угостить вас. Проявить, так сказать, гостеприимство и вежливость.

— Чертовски мило с вашей стороны, капрал, — продолжал язвить Гарольд Дж. Расмуссен.

— Совершенно верно, — кивнул полковник и пристально посмотрел на Майклса. — Самое лучшее виски для нашего гостя.

— Да, сэр, — Майклс достал откуда-то из-под стойки небольшую желтую бутылку, вытащил пробку и налил темно-коричневой жидкости на тающие кубики льда.

— А вы не выпьете со мной, капрал? — слегка удивился Расмуссен.

— Я предпочитаю бренди.

— Жаль, — пожал плечами шумный приезжий. — Нет ничего лучше старого доброго шотландского виски… Ваше здоровье, старина, — он поднес стакан к губам, понюхал виски и, одобрительно кивнув, одним глотком выпил половину. Потом почмокал губами, снова кивнул с видом знатока и вторым глотком допил содержимое стакана. — Неплохо, капрал, очень даже неплохо. Это, должно быть…

Гарольд Дж. Расмуссен внезапно замолчал, словно вспомнил что-то важное. Глаза у него полезли на лоб, рот широко раскрылся, правая рука метнулась к горлу, как будто ему было жарко и он хотел поскорее расстегнуть воротник. Затем он захрипел и, как подкошенный, рухнул на ковер. Пару раз дернулся и замер…

В зале воцарилась гробовая тишина. Полковник Глостер-Смит тяжело опустился на колени. Не найдя у Расмуссена пульса, он так же медленно встал и молча дал сигнал Петерсу и Майклсу. Официант и бармен подняли тело вечернего гостя, протащили его через залу, темную столовую и кухню и вынесли через запасной вход на вересковую пустошь. Полковник отправился с ними.

В зале, как будто ничего не произошло, вновь замелькали спицы, мужчины уткнулись в свои газеты. Единственным звуком, нарушавшим тишину, опять стало потрескивание огня в камине. Через несколько минут в залу вернулся Глостер-Смит. Он сел в свое кресло и взял газету.

Сидевшая справа Сесиль Уайтхед наклонилась к нему и тихо спросила:

— Какой это по счету, полковник?

— Одиннадцатый, кажется, — ответил Глостер-Смит.

— И надеюсь, последний, — прошептала Уайтхед. — Терпеть не могу, когда такие вот невоспитанные молодые люди нарушают эту очаровательную тишину.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул полковник в отставке Глостер-Смит и принялся осторожно складывать «Таймс», стараясь не шелестеть.

Теодор Матисон

КРУШЕНИЕ

Совершенно СЕКРЕТНО № 4/239 от 04/2009


Перевод с английского: Сергей Мануков


В возмущенный атмосферный фронт четырехместный самолет Дунбара попал милях в трехстах от Портленда, штат Орегон, пролетая над невысокими холмами. Несколько минут двигатель чихал и кашлял, потом замолчал. Самолет устремился вниз. Дунбар старался замедлить падение и лихорадочно высматривал внизу место для аварийной посадки.

— Говард, смотри, внизу один снег и деревья! — закричала в панике с заднего сиденья жена Эмма.

— Сесть удастся? — спокойно поинтересовалась Халли.

Он мельком посмотрел на свою красивую секретаршу.

— У нас нет иного выхода. Придется садиться.

— Говард, мы разобьемся! — в ужасе завопила Эмма.

— Если знаешь, что делать, скажи, — буркнул он в ответ.

Самолет уже задевал днищем верхушки самых высоких сосен. Дунбар выбрал место, где деревьев было поменьше и они были помоложе. Он потянул штурвал до отказа на себя и начал молиться.

Самолет врезался в деревья. Страшную тряску дополнил оглушающий треск. Дунбар ударился головой о крышу и на мгновение потерял сознание. Когда он пришел в себя, самолет лежал на склоне невысокого холма. Сзади доносилось хныканье жены, но первым делом он посмотрел на Халли. На ее лице была написана растерянность, но крови и следов травм не было.

— Похоже, у Эммы проблемы, — спокойно констатировала она.

Как только Дунбар пошевелился, тело пронзила боль. Он заскрипел зубами, но с облегчением подумал, что переломов, кажется, нет. Дунбар распахнул дверцу самолета и спрыгнул на снег. Было теплее, чем он ожидал. В нескольких местах осыпавшиеся иглы создавали островки сухости и тепла на белой поверхности.

— Нужно положить Эмму на иголки, — он забрался в самолет и начал расстегивать ремень безопасности на талии жены.

— Думаю, нужно убедиться, что у нее не сломан позвоночник, прежде чем выносить ее, — остановила его секретарша каким-то странным голосом.

— Сам разберусь, — неожиданно грубо ответил Дунбар. Он осторожно взял Эмму на руки и вынес из самолета. Она застонала, когда он положил ее на ковер из иголок, но не открыла глаза.

— Ну что? — спросила Халли, сидевшая в своем кресле, когда он вернулся за одеялом.

— Трудно сказать. Все станет ясно, когда она придет в себя.

— Мы могли бы быть вместе все время, Говард. Никто ничего не узнает.

Последние слова, которые прошептала ему Халли, не выходили у него из головы. Они сидели под сосной. Секретарша забинтовала сломанную лодыжку Эммы куском обшивки из салона. Дунбар облегченно предоставил все Халли в полной уверенности, что она сделает все, что надо. Прежде чем стать секретаршей Дунбара, президента компании «Дунбар электроникс», она не один год работала медицинской сестрой. Вскоре она стала незаменимым помощником. Неудивительно, что он всегда брал Халли в деловые поездки вроде этой в отличие от Эммы, которую брал только из чувства долга.

Эмма уже пришла в себя. Ее бледное лицо исказилось от боли, и она жалобно вскрикнула.

— Держитесь, Эмма, — сказала Халли. — Нам повезло, что все живы.

— Знаю, — со слезами согласилась миссис Дунбар, — но я не переношу боль.

Они летели на важную деловую встречу в Лас-Вегас. Ночевать Дунбар собирался в Реддинге. Скоро их наверняка начнут искать. К сожалению, он зачем-то выключил радар, чем значительно затруднил поиски их самолета. Плохая видимость и низкая облачность еще сильнее уменьшали шансы, что их быстро найдут.

Придется ночевать в лесу, подумал Дунбар. Нужно собрать кустарник и ветки, облить их керосином и развести костер. Он пошел на поиски дров, но, сделав несколько шагов, остановился и подумал: а хочет ли он, чтобы их быстро нашли?

Дунбар оглянулся и встретился взглядом с Халли.

— В самолете много одеял, — крикнула она, словно прочитала мысли. — Не так уж и холодно. Можно будет переночевать на свежем воздухе, а завтра отправиться за помощью.

— Да, так мы, наверное, и поступим. — Ему неожиданно показалось, что он сидит за столом в своем кабинете в Портленде и слушает ее всегда точный и эффективный доклад о предстоящих делах.

Около полуночи пошел легкий снег. Халли сидела рядом с Дунбаром, а Эмма лежала на спине и тихо похрапывала. Она наконец устала после многочасового хныканья и жалоб и к радости Дунбара и Халли уснула.

— Думал об этом? — прошептала Халли, прижимаясь ногой к его бедру. Она не сказала, о чем. Это и так было ясно.

Дунбар посмотрел на секретаршу в слабом отражении снега, которое окрашивало мрак салона в серый свет. Из нее бы вышла отличная королева для короля «Дунбар электроникс»! Она не только отлично разбиралась в бизнесе, но и обладала отменным вкусом и стилем, а также была очень горячей женщиной, которая ловко скрывала свою страсть за фасадом ледяного спокойствия.

— Да, — наконец ответил он.

— Ну и?

— Я никогда не смогу это сделать, Халли.

— Если хочешь, я сама о ней позабочусь.

— Я… не… знаю, — с трудом выдавил из себя Дунбар.

Халли промолчала. Они молча сидели в полумраке, остро сознавая близость друг друга. Сон не шел. Дунбару совсем не хотелось спать. Бессонница всегда мучила его перед важными заседаниями совета директоров. Наконец, когда на востоке ночная тьма начала неохотно уступать место серому свету зари, он принял решение. Принял и сразу почувствовал облегчение. Хотя он не произнес ни слова и не шелохнулся, Халли уловила этот момент. Она знала, что решение принято…

После завтрака, состоящего из шоколада и теплого чая из термосов, Дунбар выбрался из самолета, собрал на полянке большую кучу из веток и обильно полил их керосином.

— Слушай внимательно, Халли, — сказал он. — Как только услышишь шум самолета, немедленно разводи костер. Я попробую найти дорогу.

— Дайте мне, пожалуйста, ваши спички.

Впервые за утро их взгляды встретились. Они понимали друг друга с полуслова. Дунбар прекрасно знал, что спички у Халли в сумочке вместе с сигаретами.

— Конечно, — он протянул коробок. — Только не потеряй.

— Не потеряю.

— Будь осторожен, Говард, — напутствовала его Эмма из самолета. Он оглянулся и с отвращением посмотрел на ее костлявые ноги в спортивных брюках, которые выглядывали в дверь. — Поторопись, пожалуйста. У нас совсем нет еды.

— Я все помню, дорогая. Сделаю все, что смогу.

— Мы все сделаем все, что можно, — многозначительно сказала Халли.

— Уверен в этом, — так же многозначительно кивнул Дунбар.

Точно таким же взглядом Дунбар всегда смотрел на нее в конторе после того, как было принято важное решение. Он еще раз едва заметно кивнул и медленно скрылся в деревьях.

Его мысли сейчас были больше заняты не тем, что лежит впереди, а тем, что осталось позади.

Эмма не была плохим человеком. Просто она не была ему хорошей женой. Последние двадцать лет где-то в глубине его мозга засела мысль, что от нее нужно освободиться. Ее присутствие он мог терпеть только при помощи любовниц. Желание стать свободным человеком стало нестерпимым год назад, когда он познакомился с Халли. Вспоминая прошлое, он не мог поверить, что столько лет терпел рабство.

Дунбар предложил жене развестись. Сначала она устроила истерику, потом попыталась совершить самоубийство. Дунбар не стал настаивать на разводе. Это вполне устраивало Эмму. Если она и знала о его романе с Халли, то не показывала этого.

Негромкое жужжание самолета Дунбар услышал часа через два после того, как отправился в путь. Самолет летел низко в считанных метрах над верхушками сосен. Говард бросился к поляне, чтобы дать о себе знать, но тут же остановился. Ему нельзя было торопиться.

Через пару минут Дунбар забрался на груду валунов и посмотрел в ту сторону, откуда шел. Никакого дыма над деревьями не было. Самолет скрылся в юго-западном направлении, так и не сделав круга. Он понял, что их самолет летчики не заметили.

Дунбар пошел дальше. Его терзали тревоги и сомнения. Может, он напрасно не дал о себе знать? Что, если теперь их вообще не найдут или найдут через несколько дней? Дорог в этом районе, насколько он помнил по картам, очень мало. Искать их можно было не один день. Вот только нескольких дней у него не было. С собой у Дунбара была только плитка шоколада и немного воды в бутылке из-под кока-колы. Столько же еды осталось у Халли. С такими запасами она тоже долго не протянет.

Дунбар хотел уже поворачивать назад, чтобы отменить негласный уговор относительно Эммы, но вспомнил, как эффективно и быстро секретарша выполняла все поручения. Как бы он ни торопился назад, ему все равно не успеть.

Дунбар покачал головой и побрел дальше. Ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, он вышел на луг без снега, по краю которого проходила дорога.

Говард замер, как вкопанный. Сначала ему показалось, что едва слышный звук — биение его сердца, но через полминуты он понял, что по дороге едет машина.

К тому времени, когда свет фар показался из-за крутого поворота, Дунбар уже стоял на обочине и дико махал руками, как сумасшедший. Он успел разглядеть двух человек на переднем сиденье, когда его, как молния, пронзила страшная мысль.

Президент «Дунбар электроникс» бросился в темноту и скрылся в кустах. Машина остановилась. Послышался звук открываемой дверцы. Он услышал голоса, но не мог разобрать, о чем они говорят. Потом дверца захлопнулась, и машина уехала.

Говард Дунбар еще долго лежал в кустах, ругая себя за глупость. Он понимал, что едва не поставил себя и Халли в ужасное положение. У него уже вошло в привычку оставлять мелочи Халли. Сейчас же, когда нужно было обо всем думать самому, он показал себя с не лучшей стороны. Его неосторожность могла стоить им обоим свободы…

К самолету Дунбар вернулся, шатаясь от усталости, на рассвете. Халли сидела на пне в элегантном пальто и обрабатывала пилочкой ногти. Эммы нигде видно не было.

Секретарша подбежала к нему и крепко обняла.

— Ну как, нашел дорогу? Вчера над нами пролетело несколько самолетов, но я еще не была готова.

— Ты сделала это? — выдохнул Говард.

— Конечно.

— Где она?

— Не беспокойся. Все в порядке.

— Да, я нашел дорогу. Она там, — он показал рукой, — в четырех-пяти часах ходьбы. Но нам не стоит торопиться. Я едва не остановил машину, но потом мне пришло в голову, что это может быть опасно. Если она погибла во время приземления позавчера, то ее тело должно остыть. Трупное окоченение и все такое. На джипе добраться сюда можно быстро. Если бы спасатели нашли ее еще теплой…

— Не беспокойся, дорогой, — прервала Халли, показывая на холмик снега, — я обо всем позаботилась.

— Ты хочешь сказать…

— Она там со вчерашнего вечера. Думаю, сейчас ее можно достать, — с этими словами она подошла к холмику и начала разгребать снег. — Почему тебя так долго не было, Говард? Ведь до дороги четыре часа пути.

— Заблудился на обратном пути. Пришлось всю ночь просидеть у костра. — Дунбар отвернулся, когда увидел край розового одеяла, в которое была завернута Эмма. — К… как ты это сделала?

— Я бы не хотела вдаваться в подробности.

— Но я хочу это знать.

— Единственным разумным способом. Во время экстренного приземления Эмма сломала шею.

— Она не страдала? — продолжал допытываться Дунбар.

— Конечно, нет. Сначала я надавила на сонную артерию.

— Спасибо. Ты поступила милосердно.

— Можешь отнести ее в самолет. Одеяло даже не намокло.

Говард положил Эмму на заднее сиденье.

— Нам нужно развести костер, — сказала Халли. — Скоро поиски возобновятся… Говард, еще один момент. Люди из той машины наверняка захотят узнать, почему ты убежал.

— Без проблем. У меня от голода и усталости совсем помутился рассудок, и я неожиданно испугался, что они меня задавят.

— Потом ты ударился головой и на какое-то время потерял сознание, — задумчиво кивнула секретарша. — На обратном пути заблудился и вернулся только сегодня утром…

Джипы с шерифом и помощниками выехали на полянку вскоре после того, как Говард Дунбар развел костер.