Роджер Желязны
Теперь я уже понимаю, что Природа иногда бросает сладкую кость тем, кого она намеревается искалечить. Либо наградит будущего отверженного талантом, чаще всего невостребованным, либо пошлет ему проклятие, одарив незаурядным умом.
Уже в четыре года Сандор Сандор мог перечислить все сто сорок девять обитаемых мира своей галактики. А в пять лет он мог назвать основные земные массивы каждой планеты и вычертить их приблизительный контур мелом на пустом глобусе. К семи годам он знал все провинции, штаты, страны, крупные города основных земных массивов ста сорока девяти обитаемых миров своей галактики. Он проводил за чтением землеографии, истории, землеологии и популярных путеводителей много часов. Он изучал карты и информационные ленты путешествий. Глаза его были оснащены кинокамерой, или, по крайней мере, создавалось такое впечатление, так как никто бы не мог назвать ни одного города в его галактике, о котором Сандор Сандор не знал бы чего-нибудь к десяти годам.
А он продолжал учиться.
Новые места приводили его в восторг.
Он собрал библиотеку дорожных карт и путеводителей по улицам. Он изучал архитектурные стили и основные направления промышленности, расовые типы, образ жизни коренного населения, местную флору, наземные ориентиры, отели, рестораны, аэропорты, морские порты и космодромы, стиль одежды и ювелирные украшения, климатические условия, местные искусства и ремесла, пищу и диету, спорт, религию, социальные институты и традиции.
В четырнадцать лет он защитил докторскую диссертацию в области землеографии. Его устные экзамены транслировались по внутренним каналам телевизионной связи: из-за болезни он не мог присутствовать на экзамене. Только три раза в жизни он пытался выйти из дома. И каждый раз это заканчивалось новой травмой. Ни в одном из ста сорока девяти миров его галактики не было лекарства от дегенеративной мужской болезни. Из-за этой болезни, чувствуя себя усталым до изнеможения и превозмогая сильную боль, он мог только в течение нескольких минут пользоваться даже самыми лучшими протезами. А для того, чтобы выйти из дома, ему нужно было, по крайней мере, три таких протеза: два вместо ног и один вместо правой руки, чтобы заменить в полной мере то, что было утеряно генетически еще до его рождения.
Чтобы не страдать от ужасной физической боли и не усугублять ее присутствием чужих лиц, а не привычных и милых глазу тети Фейи и медсестры Мисс Барбары, устные экзамены он сдавал по внутренним каналам телевизионной связи.
Брилдский университет Домбека располагался на другой стороне планеты, где жил Сандор Сандор. Однако профессора все равно навещали его, так как он пользовался огромным уважением. Его диссертация «Некоторые замечания к гравитационной матричной теории, обуславливающей формирование массивов, подобных земным и отличных от них форм существования планет» — это огромный труд толщиной в восемьсот пятьдесят пять страниц, привлек внимание Межпланетного университета на самой Земле. Сандор Сандор не мог увидеть Землю своими глазами. Его мышцы были приспособлены к гравитации только малых планет, таких как Домбек.
Случилось так, что Межзвездное правительство, которое курирует всю науку, принимало участие в защите его диссертации, а также видело трансляцию его устных экзаменов.
Коллега Сандора Сандора, профессор Бейнз, был одним из немногочисленных друзей Сандора. Они даже несколько раз встречались лично в библиотеке ученого, так как профессор пользовался библиотекой Сандора время от времени.
Когда экзамены закончились, профессор Бейнз оставался на связи в течение нескольких минут, разговаривая с ним. Именно в этот раз Бейнз обмолвился, что недюжинный ум и талант Сандора не достаточно использовались.
Чиновник из администрации — он был жителем Ригеля — спал и видел продвижение по служебной лестнице, поэтому он не пропустил вскользь брошенное замечание мимо ушей. Оно нашло отражение в его служебном отчете.
Профессор Бейнз упомянул, что однажды Сандор Сандор изучал серию, состоящую из тридцати трех фотографий, собранных с разных концов их цивилизованной галактики. Основная информация этих фотографий была введена в LL-компьютер спецминистерства. Сандору удалось назвать правильно все планеты. В двадцати девяти случаях из тридцати была правильно названа масса каждой планеты, ее территориальное деление и деление на графства на двадцати шести планетах. В двадцати трех случаях он определил местонахождение предмета на фото с точностью до пятидесяти квадратных миль. LL-компьютер спецминистерства смог правильно назвать лишь двадцать семь планет.
Это была сложная работа даже для компьютера.
Итак, стало очевидным, что Сандор Сандор знает каждую чертову улицу в своей галактике.
Десять лет спустя он знал абсолютно все.
А еще три года спустя чиновнику из Ригеля до отвращения надоела его работа. Он бросил ее и ушел в частный бизнес, где платили больше и продвигали по служебной лестнице быстрее. Однако его служебный отчет и дискета остались в компьютере…
Бенедик Бенедикт родился и вырос в водном мире Кьюм. Он был наделен способностью наживать врага в каждом, с кем ему приходилось общаться.
Причин для этого было предостаточно. Одни находят наслаждение в крепких напитках, другие — в обжорстве, для третьих — леность или разврат являются усладой жизни. Смыслом жизни Бенедика была болтовня. Он был сплетником. Слухи были для него пищей и воздухом, сексом и религией. Раз поздоровавшись с ним за руку, вы сделали бы ошибку. Возможно, роковую. Так, схватив вас за руку, он будет дружески трясти ее и улыбаться, а глаза его вдруг увлажнятся и по толстым щекам потекут слезы. Это не из-за того, что ему грустно. Отнюдь нет. Это — соматическое действие паранормальной реакции.
Он высматривает вашу жизнь.
И до чего разборчив был при этом. Он видел только то, что хотел увидеть. А интересовали его в вашей жизни скандал и ненависть, или, что еще хуже, любовь. Он искал случаи правонарушения или сильного потрясения; копался в вашей памяти, выискивая беспокойство, боль, пустоту или слабость, когда-либо испытанные вами. Он видел то, что вам хотелось забыть как можно скорее. Видел и постоянно говорил об этом.
Если вам очень повезет, он не станет рассказывать вам о вас. Если выпадет случай и вы познакомитесь с кем-либо, кого он тоже знает, он начнет говорить вам о нем. Он расскажет вам об этом мужчине или об этой женщине, потому что он обожает сплетничать. Его болтовня подавляет. Его глаза и голос завораживают. Он зажмет ваши руки словно в тисках. Вам придется выслушивать его, испытывая полное бессилие, близкое к параличу.
Потом он уйдет и будет говорить другим о вас.
Таким был Бенедик Бенедикт. Возможно, ему было невдомек, насколько все его презирали. Ненависть наступала позже, когда, попрощавшись, он уходил. Уходил, оставив слушателей опустошенными, позднее сгорающими от боли, стыда и отвращения, вынужденными скрываться от него и тщетно пытающимися похоронить его в своей памяти. Некоторые ненавидели его молча, так как он был опасен. То есть, у него были могущественные друзья. Это животное было исключительно социальным. Он любил внимание, он желал обожателей, он страстно нуждался в слушателях.
И ему всегда удавалось найти аудиторию. Поскольку он обладал запасом чужих секретов, его вынуждены были выносить в более высоких сферах взамен на его наветы. Так он стал состоятельным человеком, но об этом несколько позже.
Время шло, и ему становилось все труднее и труднее находить новые знакомства. Его репутация распространялась в геометрической прогрессии к его болтовне. Те, кого он вынуждал слушать себя, предпочли бы сидеть в другом углу комнаты, заглушив воспоминания алкоголем, или поменяться местами с теми, кто сидел у двери.
Источником его благосостояния была также способность обнаруживать залежи ископаемых или косяки рыб по наличию одного предмета. Минералы были редкостью в водном мире, под названием Кьюм. Но, если кто-либо приносил ему экземпляр, он мог, подержав его в руках и пролив при этом немало слез, сказать, где искать основную жилу месторождения.
— Вы должны танцевать, мистер Адамсон, — сказала леди Алабастер, которая устроилась на софе. — Очень мило с вашей стороны, что вы составили мне компанию и принесли лимонаду, но я убеждена, что вам непременно надо танцевать. Наши юные дамы расфуфырились ради вас; надеюсь, они не зря старались.
По одной рыбе, выловленной в безбрежных морях Кьюма, он мог проследить направление целого косяка.
— Да, они все просто очаровательны, — ответил Вильям Адамсон, — но я давно не танцевал на балах.
— В джунглях не очень-то потанцуешь, — заявил Эдгар Алабастер.
Плача, дотрагивался он до ожерелья из крупных жемчужин и определял места скопления жемчужных раковин.
— Напротив. Там все время танцуют. В дни христианских и языческих праздников танцуют недели напролет. А в глубине материка увлекаются индейскими плясками — танцоры часами прыгают, подражая дятлам и вихляниям броненосцев.
Вильям открыл было рот, чтобы продолжить, но осекся: путешественники, возвратившиеся домой, слишком увлекаются бесконечными монологами, стараясь поделиться своими познаниями.
Местная страховая ассоциация и компания по займам имели специальный файл Бенедика: ручку, которой кто-либо подписывал контракт с одной из фирм, кнопочный портсигар, носовой платок, которым кто-либо протирал глаза, предмет, который следует хранить в надежном месте, результаты биопсии и анализа крови. Используя что-либо из этих вещей, Бенедик мог найти того, кто попытается отомстить этим компаниям и исчезнуть или нарушителей их законов.
Леди Алабастер удобнее расположила свои обтянутые черным шелком телеса на софе, обитой розовым атласом. Она не уступала:
Но он не раскрывал секрет своих способностей. Он просто наслаждался ими. Так, он был одним из девятнадцати известных паранормов в ста сорока девяти обитаемых мирах этой галактики, и он не мог жить иначе.
— Если вам самому трудно сделать выбор, я попрошу Мэтти подыскать вам хорошенькую партнершу.
Он также помогал и гражданским властям, если считал их просьбу справедливой. Если просьба не нравилась ему, он терял свои способности до тех пор, пока необходимость в них не отпадала. Хотя это случалось довольно редко. Ведь Бенедик Бенедикт был гуманитарием, хорошо оплачиваемым, проверенным в лаборатории и клинически здоровым. Он мог психометрировать, читать мысли, зарождающиеся в чужом мозгу.
Мимо них проносились, кружась, девушки, и наряды их, небесно-голубые, серебристые, лимонные, из газа и тюля, переливались в свете свечей. Небольшой оркестр из двух скрипок, флейты, фагота и виолончели скрипел, взвизгивал и бухал на галерее. Во фраке, одолженном у Лайонела Алабастера, Вильям Адамсон чувствовал себя немного стесненно, но вполне уверенно. На память ему пришла фиеста на Рио-Манакири; половинки апельсиновой кожуры, наполненные черепаховым жиром, служили там светильниками. Без сюртука, босоногий, он танцевал с Хизой, хозяйкой фиесты. Ему отвели почетное место за столом по той простой причине, что он был белым. Здесь же из-за своего золотистого, немного желтушного загара он казался смуглым. Высокий, от природы очень худой, после тяжких испытаний на море он походил на покойника. Перед ним в неярком свете под звуки польки мелькали бледнолицые пары, тихонько переговаривавшиеся друг с другом. Наконец музыка стихла, и все, смеясь и хлопая в ладоши, разошлись по сторонам. Трех дочерей Алабастеров, Евгению, Ровену и Эниду, кавалеры подвели к кружку, собравшемуся возле их матушки.
Линкс Линкс был похож на шарообразного, бородатого, толстого патриарха с родимым пятном у глаза. Он любил хорошо поесть и выпить, носить простую одежду и находиться в обществе простых людей. Он часто улыбался и говорил мягким мелодичным голосом.
У девушек были светло-золотистые волосы и матовая кожа, большие синие глаза обрамлены светлыми, шелковистыми ресницами, которые можно было разглядеть, если на них падал свет. Энида, самая младшая и все еще по-детски пухлая, была одета в ярко-розовое платье тонкой кисеи, с белыми розетками; головку ее украшал венок из розовых бутонов, сеточка розового цвета поддерживала волосы. Ровена была выше обеих сестер, постоянно смеялась, губы ее были полнее, а румянец ярче, ее волосы, уложенные узлом на затылке, усыпаны жемчужинами и украшены маргаритками в красных ободках лепестков. Старшая, Евгения, была в белом тарлатановом платье и шелковой сиреневой нижней юбке; к груди и талии были приколоты букетики фиалок. Она вплела плющ и фиалки в свои гладко причесанные золотистые волосы. У братьев девушек были такие же золотистые кудри и матовая кожа. Вместе они составляли очаровательную однородную группу.
— Бедняжка мистер Адамсон и не подозревал, что в день его приезда мы даем бал, — сказала леди Алабастер. — Ваш отец тотчас послал ему приглашение, как только узнал, что мистер Адамсон провел пятнадцать ужасных дней в Атлантическом океане, ведь его корабль затонул, но ему, слава Богу, удалось спастись. Конечно, отцу не терпелось поскорее увидеть образцы фауны, привезенные мистером Адамсоном, и он совсем не думал о намеченном празднике. Так что мистер Адамсон застал у нас страшную суету, а слуги носились по дому сломя голову. По счастью, Лайонел почти одного с ним роста и одолжил ему свой костюм.
Еще будучи молодым, он обладал одной из самых впечатляющих характеристик профессиональных убийц, которую когда-либо имел агент Центральной Межзвездной Разведки (ЦМР). На счету Линкса было сорок восемь человек и семнадцать враждебных, чуждых ему форм жизни, уничтоженных им за полувековое пребывание в должности полевого агента ЦМР. Он прекрасно жил на правительственную пенсию, несмотря на трех жен и кучу внуков. К нему часто обращались как к консультанту, и ему иногда приходилось выполнять временное задание на стороне. Он свято верил в то, что жизнь одна, что все люди — братья и что все люди должны руководствоваться любовью, а не ненавистью и страхом в своих поступках. Он даже убивал с любовью. Он часто выражал уважение и почитание к человеку или духу того человека, который приговаривался к смерти во время Сессии Спокойствия.
— В любом случае я не смог бы появиться сегодня во фраке, — заметил Вильям. — Мои вещи либо сгорели, либо ушли на дно, но и среди них не было парадного платья. Последние два года я прожил в Эге[1], там у меня даже пары ботинок не было.
— Тем не менее, — проговорила беспечно леди Алабастер, — ваши выносливость и сила духа безграничны, и я уверена, их достанет на один танец. Лайонел и Эдгар, извольте исполнить свой долг — ведь дам у нас больше, чем кавалеров. Уж и не знаю, как это выходит, но дам всегда больше.
Вот история о том, как его вызвали из Госанны, мира Великого и Всепобеждающего Пламени Божественной Жизни. Как он объединился с Сандором Сандором и Бенедиком Бенедиктом в погоне за Виктором Карго, человеком без сердца.
Вновь заиграла музыка, на этот раз вальс. Вильям поклонился младшей мисс Алабастер и пригласил ее на танец. Она вспыхнула, улыбнулась и приняла приглашение.
Виктор Карго был капитаном корабля «Валлаби». Виктор Карго был главным астронавтом, первым помощником и главным инженером корабля «Валлаби». Виктор Карго был душой корабля «Валлаби».
— Вы с опаской поглядываете на мои ноги, — заметил Вильям, выводя девушку в круг, — вас страшит, верно, что я неловкий танцор и что могу наступить на ваш прелестный башмачок. Постараюсь не причинить вам боли. Приложу все усилия, и прошу вас, будьте снисходительны к моей неловкости.
— Должно быть, вы испытываете странные чувства, — сказала Энида Алабастер, — после стольких лет опасности, лишений и одиночества вам приходится принимать участие в подобного рода увеселении.
Когда-то корабль «Валлаби» был гордым сторожевым летательным аппаратом, черным как смоль, усеянным сверкающими огнеметами, торчащими из его корпуса, словно шипы. Его имя гордо звучало в Межзвездных мирах, следуя во времени и пространстве уникальной справедливости Универсального Галактического Кодекса, и не было для него другого закона. Когда-то гордый корабль «Валлаби» проник далеко в глубь космоса и стал сам легендой под легендарными небесами.
— Я восхищен! — возразил Вильям, внимательно следя за движением собственных ног и постепенно набираясь уверенности.
В некоторых домах общества в Пара и Манаусе вальс было принято танцевать. Вильям кружил в танце дам с кожей оливковой и бархатно-черной, чья добродетель была сомнительна, а то и вовсе отсутствовала. И сейчас, держа в объятиях это мягкое, молочно-белой, незапятнанной белизны, воздушное и почти неосязаемое создание, он ощутил волнение. Тем не менее ноги его теперь двигались уверенно.
В те времена Карго был воплощением ужаса для бандитов и инопланетян, грозой для нарушителей Кодекса, шипом в боку для всех преступников. Карго и его огнемет (который мог сжечь весь континент на земле и под водой в течение одного дня) были гордостью всей охраны, лучшими из лучших, сливки, снятые со всех остальных.
— Вы вальсируете очень умело, — заметила Энида Алабастер.
— По-моему, все же не так умело, как ваш брат, — ответил Вильям.
К несчастью, Карго продался.
Эдгар Алабастер танцевал со своей сестрой Евгенией. Эдгар был крупным, мускулистым мужчиной; его светлые волосы, волнистыми прядями обрамлявшие продолговатое лицо, колыхались в потоках воздуха; держался он очень прямо. Его большие ступни быстро двигались в замысловатых па в унисон с жемчужно-серыми башмачками Евгении, непринужденно и плавно выписывая фигуры вальса. Они танцевали молча. Эдгар с выражением легкой скуки на лице пробегал взглядом по бальной зале. Глаза Евгении были полузакрыты. Они кружились, они скользили в танце, они замирали и делали пируэты.
Он пал…
— Мы подолгу танцуем в классной комнате, — заговорила Энида, — Мэтти аккомпанирует на фортепьяно, а мы все танцуем, танцуем. Разумеется, Эдгар предпочитает верховую езду, но он, как и все мы, обожает двигаться. У Лайонела получается хуже. Он не способен целиком отдаваться танцу. Иногда нам кажется, что мы могли бы танцевать вечно, словно принцессы из сказки.
…Предатель.
— Которым удавалось за одну ночь стоптать башмачки.
— И которые, ко всеобщему недоумению, выглядели утром совершенно разбитыми.
Герой не выдержал славы.
— И отказывались выходить замуж, потому что обожали танцевать.
На сорок шестом году службы в охране он потерял всю свою команду во время неудачного похода на пиратскую твердыню Килш, которая могла бы стать стопятидесятым обитаемым Межзвездным миром.
— Кое-кто из наших замужних дам по-прежнему танцует. К примеру, миссис Чипперфилд, та, что в темно-зеленом. Она танцует очень хорошо.
Эдгар и Евгения вернулись на свое место рядом с софой леди Алабастер. Энида продолжала рассказывать Вильяму о своей семье. Когда, делая очередной круг, они приблизились к софе, она сказала:
Едва живой, он ползком пробирался по заснеженному миру Брилда, основному материковому массиву твердыни Килш. В этот таинственный момент, когда смерть уже начала оповещать о своем приближении, он был спасен и унесен с так называемой тропы вечного покоя четвероногими жителями Дриллена, кочующим племенем, безобразным, но разумным. Они принесли его в свой лагерь, залечили его раны, накормили его и обогрели. Позднее в союзе с жителями Дриллена ему удалось починить корабль «Валлаби», восстановить его оружие и вооружение и продвинуться еще на сотню футов под лед.
— До того как случилось несчастье, Евгения танцевала лучше всех.
— Несчастье?
Оставшись без команды, он стал обучать жителей Дриллена. С обитателями Дриллена на борту «Валлаби» он напал на пиратов.
— Она должна была выйти замуж, но капитан Хант, ее жених, внезапно умер. Бедняжка Евгения только-только начала оправляться от ужасного потрясения. По мне, это как овдоветь, не успев выйти замуж. У нас не принято об этом говорить, хотя все, конечно же, все знают. Не подумайте, что я сплетничаю, но мне кажется и вам следует знать, поскольку вы останетесь на время у нас.
Он выиграл. Но не остановился на этом. Нет.
— Благодарю вас. Вы очень добры. Теперь по неведению я не ляпну какой-нибудь глупости. По-вашему, она согласится танцевать, если я ее приглашу?
Узнав о том, что обитатели Дриллена приговорены к смерти Универсальным Кодексом, он перешел на их сторону. Обитатели Дриллена отказались переселиться в нижний мир Резервации. Они предпочли жить оккупированными на родной земле, став сто пятидесятым миром Межзвездной галактики.
— Может быть.
Поэтому и последовал приказ об их истреблении.
Капитан Карго пытался протестовать, и был объявлен вне закона.
Она согласилась. Она поблагодарила его очень серьезно — ее мягкие губы едва пошевелились, а отсутствующее выражение глубоких глаз — во всяком случае, оно показалось ему таким — ничуть не изменилось, и она протянула ему руки. В его тесных объятиях (ему казалось, он буквально стиснул ее) она была легче, и воздушнее, и менее порывиста, чем Энида. Она двигалась легко и проворно. С высоты своего роста он видел ее бледное лицо, ее крупные веки, почти прозрачные, так что сквозь кожу просвечивала сеточка жилок, видел окаймлявшие их светлые, золотистые густые ресницы. Через перчатку он чувствовал слабое тепло тонких пальцев, лежащих в его руке. Ее непорочно белые плечи и бюст окружала кипень тюля и тарлатана, подобно пене морской, породившей Афродиту. Простая нитка белоснежного жемчуга, мерцая, едва выделялась на белоснежной шее. Ее нагота была гордой и недоступной. Вильям увлекал ее за собой; к стыду своему и изумлению, он ощутил, как его охватывает волнение. Он будто сжался весь под защитой фрака, одолженного у Лайонела, и подумал, будучи прежде всего ученым, натуралистом, что цель танцев и заключалась в том, чтобы пробудить в нем именно это желание, несмотря на целомудренность перчаток, на невинность молодой женщины, которую он держал в объятиях. Он вспомнил, как во время одной из плясок свингующий круг танцоров, опьяненных пальмовым вином, распался при смене ритма на пары, которые, обнявшись, принялись отплясывать вокруг кого-то, кому не досталось партнера. Он припомнил, как темногрудые женщины, блестевшие от пота и масла, прижимались и льнули к нему, припомнил их грубые объятия и бесстыдные прикосновения. Видения из далекого, иного мира, казалось, сопровождали каждое его действие, каждый поступок.
Капитан Карго угрожал, и ему угрожали в ответ.
— Вы думаете об Амазонке, — промолвила Евгения.
Капитан Карго сражался, был побежден, умер, был восстановлен, скрылся от тюремного заключения, и был объявлен вне закона.
— Вы обладаете даром угадывать чужие мысли?
Он сбежал на корабле «Валлаби». А ведь когда-то его называли счастливым «Валлаби».
Как только лучи фар осветили его и черный корпус содрогнулся от вибраций, Карго позвал шестерых верных ему обитателей Дриллена. Гладя шерсть Малы, своей любимицы, он попытался сказать что-то, но слова были прерваны слезами:
— Просто мне показалось, что вы где-то далеко. Амазонка ведь тоже далеко отсюда.
— …Простите, — было все, что он успел сказать.
— Я думал, какая здесь красота: и архитектура, и молодые женщины в тюле и кружевах. Я смотрел на этот чудный готический свод, который, как говорит мистер Рескин[2], подобен первобытной фантазии лесных дерев, сплетающих кроны в вышине, думал о пальмах, возвышающихся, словно башни в джунглях, о прекрасных бабочках с шелковыми крыльями, что парят на недосягаемой высоте.
Однако ему дали новое сердце. Его старое износилось до такой степени, что его нельзя было восстановить. Они положили старое сердце в сосуд. Ему вживили блестящее антисептическое сердце, величиной с яйцо из пульсирующего металла, которое могло расширяться и сокращаться с различными временными интервалами. Интервалы регулировались компьютерами, величиной с семечко, действовавшими на основании данных о дыхании, сахара в крови, результатов работы лимфатических узлов.
От яйца и семечек зависела его жизнь.
— Как это необычно, наверное, — ответила Евгения. Помолчав, добавила: — Я сделала прекрасное панно, что-то вроде лоскутного одеяла, похожее на цветную вышивку, из образцов, что вы прислали отцу. Я очень осторожно приколола их на бумагу, они столь изысканны — и создается впечатление, что перед вами украшенная бахромой подушка; никакой шелк не сравнится с тончайшими, неуловимыми оттенками их окраски.
Когда они удостоверились, что сердце работает и будет работать, ему посоветовали предстать перед полевым судом.
— Туземцы были уверены, что мы ловим бабочек, чтобы использовать рисунки на крыльях для набивки ситца. Только так они могли себе объяснить наш интерес к этим насекомым, поскольку бабочек не употребляют в пищу, а те, что кормятся на ядовитых растениях, могут отравить. Причем это наиболее яркие экземпляры, которые парят неторопливо и гордо, как бы предостерегая об опасности, красуясь перед вами. И это, разумеется, самцы; их великолепие привлекает невзрачных самочек. В этом индейцы на них похожи: мужчины украшают себя пестрыми перьями, краской разнообразных оттенков, самоцветами. Женщины гораздо неприметнее. У нас же мужчины носят, словно черные тараканы, подобие хитиновых панцирей, а вы, женщины, напоминаете пышно расцветший сад.
— Отец очень расстроился, когда узнал, что вы стали жертвой ужасного кораблекрушения и все потеряли. Ему стало жаль и вас, и себя. Он мечтал пополнить свою коллекцию.
Однако он не стал ждать судебного процесса. Нарушив слово офицера, он перешел сторожевой пост, прихватив с собой Малу, единственную обитательницу Дриллена в этой галактике. Пять других обитателей Дриллена не прошли научные испытания на внутренние структуры. Оставшаяся в живых часть жителей отказалась менять место жительства.
Затем человек без сердца объявил войну Человечеству.
— Мне удалось спасти наиболее редкие и красивые экземпляры. Я хранил их в коробке в изголовье кровати, мне нравилось разглядывать их; и они оказались под рукой, когда стало ясно, что надо покинуть корабль. Спасать мертвую бабочку — в этом есть что-то трогательное. Впрочем, одна из них очень редкая; не буду распространяться на эту тему, но уверен, что и ваш отец, и вы рады будете ее получить. Пусть это будет сюрприз.
Насилие над планетой требует колоссальных затрат. Для того, чтобы ввергнуть мир в первозданный хаос, необходимы разрушающие бластеры, мясорубки для человеческого мяса и шлюзы для смывания человеческой крови, а также печи, для превращения всего уцелевшего в пепел. Затем происходит извлечение коммерчески перспективных составных частей. Исторические романы рассказывают о полосном минировании на материнской планете в далекие древние времена. В принципе, незрелые процессы, предпринимаемые в те времена, напоминали по намерениям и результатам насилие над планетой, но проводились в гораздо меньшем масштабе.
— Терпеть не могу, когда мне сообщают о готовящемся сюрпризе, но не хотят рассказать, в чем он заключается.
— Вы не любите неопределенность?
Представьте себе, что Великий Каньон, протянувшийся на сотни миль, появился в одну ночь. Представьте глобальное изменение тысяч землеологических тысячелетий в мгновение ока. Представьте многочисленные века Ледникового периода на Земле — и вместите эти необъятные процессы в трехмесячный период.
— Не терплю! Всегда хочу знать, что меня ждет. Меня пугает неожиданность.
Представив себе все это, вы будете иметь весьма отдаленное понятие о времени и эффекте насилия над планетой.
— Значит, мне следует запомнить: я не должен преподносить вам сюрпризы, — подхватил он, подумав, как глупо прозвучали его слова. Поэтому ее молчание его не удивило.
Теперь перейдем к самой работе. К людям, которые взрывают, рубят, топят. Они не профаны и очень рискованные. Они иногда нанимаются только на год, так как оплата достаточно высока. Из-за высокой оплаты некоторые становятся неразборчивыми в средствах. Они профессионалы в своем деле и в течение одного года могут совершить насилие над тремя мирами одной галактики. Они спускаются на эти миры в космических кораблях, способных вместить целый город, в космических трейлерах, вмещающих целые взрывные лагеря. Эти люди, приходя со всех обитаемых миров галактики, приносят с собой насилие оружием и безоговорочный приговор к смерти. Эти люди имеют клеймо Солнечного Феникса над бровью, и их глаза остекленели от холода Космоса, который они избороздили. Они знают, что делать, чтобы атомы расщеплялись у них на глазах и чтобы прибывали грузоотправители смертоносных шквалов и всепоглощающих водоворотов с другой стороны небес. И делают они все тщательно и эффективно, со вкусом, с определенными традициями, с народными песнями и смехом. Это спаянные команды, работающие против времени (что есть деньги), на увеличение тоннажа оружия (и это деньги), на то, чтобы опередить конкурента на рынке на несколько месяцев. Эти люди в одной руке несут пламя, в другой — смерч. Они появляются со своими семьями и со всем своим скарбом. Они основывают временную метрополию, творят свой магический акт и исчезают только после того, как фокус насилия над планетой завершится.
Теперь, когда у вас есть представление о том, что происходит и кто присутствует при этом, познакомьтесь и с тем, что является препятствием.
В ложбинке, где сходились ее округлые груди и начиналась фиолетовая тень, выделялась ярко-красная родинка размером с небольшого муравья. Под сливочно-белой кожей проступали голубые жилки, желание снова требовательно шевельнулось в нем, и он показался себе нечистым и опасным. Он проговорил:
Насилие над планетой требует колоссальных затрат.
Прибыль, безусловно, будет тоже велика. Прибыль даже может быть больше… Каким образом?
— Для меня большая честь, мисс Алабастер, стать членом вашего счастливого семейства, пусть и на время.
Ну, во-первых, необходимо будет заменить то тяжелое снаряжение, которое будет размещено в метрополии.
При этих словах она взглянула на него, и ее огромные синие глаза распахнулись. Казалось, они светились от невыплаканных слез.
Дорога перевозка? Нет, ни в коем случае. С точки зрения материалов и труда, легче изготовить новое оружие, чем корректировать старое в 2.6 раза.
Минным комбинатам не выгодно выпускать старое оружие. (Они и не хотят делать этого). Им интересно производить новое и оставлять в метрополиях старое.
— Я люблю свою семью, мистер Адамсон. Мы счастливы вместе. Мы очень-очень любим друг друга.
И, конечно, оборудование, взятое в аренду. Или то, за которое еще не полностью расплатились. Наличие текущих платежей облегчает контакты с Межзвездным Департаментом Налогов и Сборов в каждом финансовом году. Самовольное прекращение связей было бы криминалом, нарушением Межзвездного Коммерческого Соглашения между съемщиком и арендатором.
— Судьба улыбнулась вам.
Но было всякое.
И очень часто. Слишком даже часто.
— О да, я знаю. Нам улыбнулась судьба.
Всегда есть выход на не точно обозначенных границах.
Большие страховые компании обязательно произведут расследование. Потом, наконец, подпишут и возместят потери владельцу.
…А грузоотправители делают это, чтобы значительно продвинуть дела на рынке. Тогда не придется демонтировать оборудование и готовить его к отправке и отгрузке.
После десяти лет, что он прожил в лесах Амазонки, и особенно после тех дней, что провел в бреду, дрейфуя на спасательной шлюпке в Атлантическом океане, чистая и мягкая английская постель стала для Вильяма символом райского отдохновения.
Время экономится, обязательства выполняются заранее, более высокие цены оговариваются. Таким образом, рывок к повышению благосостояния обеспечивается.
Он пришел к себе далеко за полночь, но худощавая, молчаливая горничная ожидала его, чтобы принести теплой воды и согреть постель; потупив взор, она беззвучно сновала по комнате. В спальне была небольшая оконная ниша, украшенная резьбой, на круглом витражном стекле изображены две белые лилии. В комнате с готическими сводами были вполне современные удобства: кровать красного дерева с резным узором из листьев плюща и ягод падуба, на которой покоилась перина, набитая гусиным пухом, мягкие шерстяные одеяла, а поверх — искусно расшитое тюдоровскими розами белоснежное покрывало. Однако он не спешил забраться в постель, вместо этого поставил на стол свечу и достал дневник.
Все прекрасно.
Но как быть страховым ассоциациям?
Он вел дневник много лет. В юности, когда жил в деревне Ротерхем в Йоркшире, каждый день письменно экзаменовал свою совесть. Его отец, богатый мясник и непоколебимый методист, определил сыновей в хорошую местную школу, где они освоили греческий, латынь, основы математики, и требовал, чтобы братья ходили в церковь. Вильям, уже тогда любивший все классифицировать, подметил, что мясники, как правило, люди в теле, шумные и упрямые. У Мартина Адамсона, как и у сына, была грива темных, блестящих волос, длинный и крепкий нос и зоркие голубые глаза под прямой линией бровей. Ремесло служило ему источником удовольствия: ему нравилось разделывать туши, он наслаждался искусством приготовления колбас и мясных пирогов и умением выполнять ножом более тонкую работу. Образ адского пламени пугал его несказанно, днем мерцая в закоулках воображения, по ночам разгораясь и пожирая его сны. Он продавал первосортную говядину заводчикам и владельцам шахт, а шейную часть и потроха — шахтерам и фабричным рабочим. Возлагая большие надежды на будущее Вильяма, тем не менее ни к чему конкретному он его не склонял, лишь бы его профессия была хорошей и с перспективой роста.
Хотя, что может случиться с временным Нью-Йорком, начиненным тяжелым вооружением… Между тем, некоторые рассматривают это как саботаж.
Вильям вырабатывал наблюдательность на дворе фермы и на бойне, где пол был покрыт пропитанными кровью опилками. Для призвания, которое он наконец для себя определил, отцовские навыки оказались неоценимы: Вильям научился отменно обдирать, препарировать и коллекционировать экземпляры птиц, зверей и насекомых. Он анатомировал муравьедов, кузнечиков, муравьев с отцовской тщательностью, правда, в микроскопическом масштабе. Дневники дней, что он провел на ферме и на бойне, отражали его стремление стать великим и самобичевание за грехи — за гордыню, недостаточное смирение, самомнение, медлительность и нерешительность на пути к величию. Он попробовал свои силы в школе и в цехе чесальщиков шерсти управляющим, но о своих успехах на этом поприще писал с горечью: он был хорошим учителем латыни и видел, что вызывало затруднения у учеников; способный управляющий, он быстро находил лодырей и прогульщиков, а если надо было, мог быстро помочь, но его дарования, что бы они собой ни представляли, не проявлялись; он топтался на месте, а намеревался пойти далеко. Он не смог бы сейчас перечитать эти дневники, полные навязчивых, мучительных мыслей, жалоб на то, что ему не хватает воздуха, самобичевания, но он хранил их в одном из банков как часть отчета, отчета детального, о развитии ума и характера Вильяма Адамсона, который все еще не оставил надежды стать великим человеком.
…Иные называют это массовым убийством.
…Или несанкционированной войной.
…Или молниеносной войной Карго.
Тон записей изменился, когда он занялся коллекционированием. Он предпринимал теперь долгие прогулки по сельской местности (в той части Йоркшира, где он жил, поля и красивейшая пустошь соседствовали с темными, грязными уголками) и первое время был охвачен религиозным экстазом, который соединялся с преклонением перед поэзией Вордсворта; он искал знаки Божественной любви и порядка в каждой цветущей былинке, в журчащем ручье, в изменчивых облаках. Позже он стал брать с собой коробку, в которой относил растения домой, где их высушивал и с помощью «Энциклопедии растений» Лудона[3] классифицировал. Он находил представителей крестоцветных, зонтичных, губоцветных, розоцветных, бобовых, сложноцветных и великое множество их разновидностей, сменяющих друг друга в зависимости от места произрастания и климата, которые затемняли и размывали строгую упорядоченность ветвей классификации. Одно время в его дневнике стали появляться записи о чуде Божьего промысла, и незаметно для себя он перестал копаться в себе и перешел к описанию венчиков, форм листовых пластинок, живых изгородей, болот и заросших берегов. Впервые его дневник наполнился радостью обретенной цели. Тогда же он принялся собирать насекомых и был поражен, обнаружив на нескольких квадратных милях поросшей вереском пустоши сотни разных видов жуков. Частенько наведываясь на бойню, он подмечал, где предпочитают откладывать яйца мясные мухи, описывал, как двигаются и питаются их личинки, как кишит и плодится вся эта неорганизованная с виду масса, движимая каким-то упорядочивающим началом. Казалось, мир изменился: вырос и стал ярче; зеленые, голубые и серые акварельные краски уступили место яркому, режущему глаз узору из тонких линий и разлетающихся точек, блестящих черных и малиновых пятен и полосок, радужно-изумрудных, темно-коричневых, как жженый сахар, и влажно-серебристых.
Но, как верно написано, лучше сжечь один огромный город в ярком пламени, чем проклинать темноту.
Позже он понял, что его главная страсть — общественные насекомые. Он рассматривал правильные ячейки сотов в ульях, наблюдал за цепочками муравьев, которые общались при помощи тонких усиков и всем скопом перетаскивали крылья бабочки и кусочки клубничной мякоти. Подобно глупому великану, он стоял и смотрел, как эти непостижимые создания, проявляя недюжинный ум, созидают и разрушают в трещинах брусчатки у него под ногами. Вот он, ключ к пониманию мира. Он посвятил целые страницы дневника наблюдению над муравьями. Тогда, в 1847-м, ему было 22 года. В том же году в ротерхемской школе механики он познакомился с энтомологом-любителем, и тот показал ему в журнале «Зоолог» статьи Генри Уолтера Бейтса[4], где, в частности, шла речь об отряде жесткокрылых. Он написал Бейтсу, изложив собственные наблюдения над муравьиными сообществами, и получил благосклонный ответ; Бейтс советовал ему работать и далее, добавив, что «с другом и коллегой Альфредом Уоллесом[5] задумал экспедицию в амазонские джунгли в поисках неведомых доселе животных». Вильям уже был знаком с отчетами Гумбольдта[6] и В. Г. Эдвардса, красочно описавших буйство амазонской флоры, игривых и неунывающих носух, агути, ленивцев; кричаще оперенных трогонов, момолов, дятлов, дроздов, попугаев, манакинов и бабочек «величиной с ладонь, насыщенной металлической синевы». Неизведанные леса, покрывающие миллионы квадратных миль, способны принять в свои сияющие девственные глубины кроме Уоллеса и Бейтса еще одного английского энтомолога. Там ему встретятся новые виды муравьев, которые, не исключено, будут названы в его честь adamsonii, там будет где развернуться сыну мясника на его пути к величию.
Карго предпочитал не возносить проклятий темноте.
…И не единожды.
В тот самый день, когда они встретились на Домбеке, Бенедик Бенедикт протянул руку, улыбнулся и сказал:
Восторженные, фантастические мечты перемежались теперь в его записях со сметами затрат на оборудование, на ящики для образцов, с названиями кораблей и полезными адресами. Вильям покинул Англию годом позже Уоллеса и Бейтса — в 1849 году, а вернулся в 1859-м. Бейтс дал ему адрес своего коммерческого агента Сэмюэла Стивенса, который получал и продавал собранные натуралистами образцы. Он-то и рассказал о Вильяме преподобному Гаральду Алабастеру, который лишь по смерти своего бездетного брата в 1848 году унаследовал титул баронета и особняк в готическом стиле. Страстный коллекционер, Алабастер писал своему новому другу, которого никогда не видел, длинные письма, достигавшие адресата спустя долгое время; его одинаково интересовали как верования аборигенов, так и повадки бражника и муравья Зойба. Вильям отвечал тоном выдающегося натуралиста, забравшегося в глушь, куда до него не ступала нога человека, приправляя письма милым самоуничижительным юмором. В письме, которое Вильям получил через год после того, как оно было отправлено, Гаральд Алабастер поведал ему о жестоком пожаре на судне Уоллеса в 1852 году. Перспектива, что на обратном пути еще один натуралист может потерпеть крушение, почему-то представлялась Вильяму маловероятной, — как оказалось, напрасно. Бриг «Флер-де-Ли» был прогнившим негодным судном, и Вильям не застраховал на случай гибели свою коллекцию. Как всякий человек, избежавший смерти, он был полон простой радости, что жив, когда получил от Гаральда Алабастера письмо с приглашением, и, собрав все, что удалось спасти, включая тропические дневники и самых ценных бабочек, отправился в Бридли-Холл.
— Мистер Сандор.
Его улыбка исчезла, как только он пожал руку.
Сандор кивнул и опустил глаза.
Бенедик повернулся к большому человеку с родимым пятном.
Дневники, что он вел в тропиках, были сплошь в пятнах (коробку он залил парафином, уберегая от жвал муравьев и термитов), в грязи и лиственном соке, что было следствием не всегда удачных перевозок в каноэ; соленая вода, словно обильные слезы, оставила на страницах чернильные разводы. Он сидел в одиночестве в лачуге с кровлей, сплетенной из листьев, и земляным полом и торопился описать все: прожорливые орды муравьев-легионеров, крики лягушек и аллигаторов; замыслы наемных помощников, сговаривавшихся его убить; однообразные зловещие вопли ревунов; языки племен, среди которых жил; бесконечные различия в окраске бабочек, нашествия кусачих мух и утрату душевного равновесия в огромном зеленом мире бессмысленного изобилия, буйной растительности, неторопливого, бесцельного и бездушного существования. Напрягая глаза при свете горящего черепахового жира, он писал, как одинок, как ничтожен по сравнению с рекой и лесом; как полон решимости вынести все, хотя в то же время уподоблял себя мошке, бьющейся в склянке коллекционера. Он привык выражаться, не имея возможности говорить на родном языке, в письменной форме, хотя бегло владел португальским, lingua geral, языком большинства аборигенов, и несколькими племенными наречиями. Изучение древнегреческого и латыни развило в нем вкус к языкам. Упражнения в описании природы сделали его ценителем поэзии. В джунглях он читал и перечитывал «Потерянный рай», «Рай обретенный» и сборник «Перлы наших старых поэтов». Эту книгу он и взялся теперь читать. Было, наверное, не меньше часа ночи, но кровь его кипела, а разум бодрствовал. Сон не шел к нему. В Ливерпуле он купил новую записную книжку в зеленом, мраморного рисунка, элегантном переплете; раскрыв ее на первой чистой странице, он переписал стихотворение Бена Джонсона, которое всегда его влекло к себе, а теперь вдруг заговорило по-новому, злободневно:
— А вы обитатель Линкса?
— Да, вы правы, брат мой. Вы должны простить меня за то, что не подаю вам руки. Мне запрещается это религией. Я верю в то, что жизнь не нуждается в подтверждении в виде жестов.
— Конечно, — сказал Бенедик. — Когда-то я знал человека, жителя Домбека. Его звали Вортен Вортан. Он был отчаянный контрабандист.
— Он отправился в Великое Пламя, — сказал Линкс. — То есть, он мертв. Центральная Межзвездная Разведка приговорила его два года тому назад. Он отправился в Пламя при попытке избежать тюремного заключения.
Те самые слова, которые ему хотелось написать в дневнике. «Столь бела! Столь нежна! Столь прелестна!» — хотелось ему воскликнуть.
— Правда, — сказал Бенедик. Однажды он был контрабандистом, предавшимся…
— Я знаю. Я читал файл о нем в связи с другим случаем.
Его ждала неизвестность. Ему вспомнилась строчка из детской сказки, слова арабского принца, которому шаловливые духи на мгновение показали во сне прекрасную принцессу Китая: «Я умру, если она не будет моей», — сказал принц своим родственникам и слугам. Вильям опустил перо на бумагу и написал:
— Домбек кишит контрабандистами, — добавил Сандор — Давайте поговорим об этом Карго.
«Я умру, если она не будет моей».
Какое-то время, с пером в руке, он раздумывал, затем, строчкой ниже, написал снова:
— Да, — согласился Линкс.
«Я умру, если она не будет моей». И добавил:
«Разумеется, я не умру. Это нелепо. Но знакомая фраза из старой сказки, кажется, лучше всего отражает тот обвал, тот водоворот, что случился сегодня вечером в моей душе. Полагаю, я существо рациональное. Я выстоял, сохранил рассудок и бодрость духа, несмотря на то, что жил впроголодь, несмотря на долгое одиночество, желтую лихорадку, предательство, людскую злобу, кораблекрушение. В детстве, когда я читал сказки, сила любви, выразившаяся в словах: «Я умру, если она не будет моей», — внушала мне скорее ужас, нежели восхищение. Я не торопился любить. Я не искал любви. Составленный мною рациональный план, совпадающий сегодня с моим романтическим планом, предполагает, что, отдохнув, я возвращусь в джунгли; в этом плане не отведено места поискам жены, ибо я полагал, что в ней особенно не нуждаюсь. Верно и то, что, когда я был в бреду, и раньше, когда лечился от лихорадки в хижине той грязной ведьмы, которая причиняла мне страданий больше, чем оказывала помощи, я мечтал временами, чтобы рядом была ласковая подруга, которая была мне очень нужна, но которую я по глупости своей забыл, и когда передо мной возникал бесплотный образ тоскующей девы, проливающей по мне слезы, да, я очень тосковал по ней.
К чему я стремлюсь? Я пишу, будучи почти в такой же горячке, как тогда. Сам факт, что я допускаю мысль о возможности нашего соединения, с традиционной точки зрения покажется оскорбительным, ибо, согласно ей, мы занимаем неравное положение в обществе; и, более того, у меня нет ни денег, ни перспектив. Но общепринятый взгляд не сможет меня поколебать; я не испытываю почтения к придуманным ложным авторитетам, чинам и социальным ступеням, которые сохраняют путем пустой и низкой суеты внутрисемейных браков; какой ни есть, я такой же порядочный человек, как Е. А., и могу поклясться, что я использовал свой разум и физические возможности для достижения по-настоящему достойной цели. Но убедят ли эти рассуждения людей, чья семья устроена так, чтобы давать отпор чужакам, подобным мне? Разумней всего забыть, подавить неуместные чувства, поставить точку».
— Да, — сказал Сандор.
На секунду он задумался и написал в третий раз:
«Я умру, если она не будет моей».
Люди из ЦМР сказали мне, что многие страховые компании выразили протест против некоторых представителей Межзвездной галактики.
Он спал хорошо, и ему снилось, будто он идет по лесу за стайкой золотистых птиц; птицы усаживаются, охорашиваются, подпускают его к себе, а потом летят прочь, пронзительно крича, и вновь садятся подальше от него.
— Это правда, — подтвердил Линкс.
Рабочий кабинет Гаральда Алабастера примыкал к маленькой часовне Бридли-Холла. Он был шестиугольной формы, с деревянными панелями на стенах и двумя вырезанными в камне глубокими окнами в позднем готическом стиле; потолок, тоже каменный, серовато-желтого цвета, состоял из меньших по размеру шестиугольников и походил на пчелиный сот. В центре его находилось необычное окно для дневного света, напоминавшее фонарь Илийского собора, а под ним — широкий, внушительный готический стол, отчего кабинет имел вид совещательной комнаты капитула. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы, полные книг в лоснящихся кожаных переплетах, и тумбы с вместительными выдвижными ящиками. Под стеклянным верхом одной из шестиугольных тумб блестящего красного дерева покоились, приколотые булавками, бабочки семейств геликонид, парусников, данаид, итомид, изловленные когда-то Вильямом. Над коробками были вывешены листы; по краю каждого вился очаровательный узор из фруктов, цветов, листьев, птиц и бабочек, который окаймлял тщательно выписанный готическими буквами текст. Гаральд Алабастер указал на листы Вильяму:
— Да, — сказал Сандор, закусив губу. — Вы не будете возражать, если я сниму протезы с ног?
— Евгения любит разрисовывать их для меня. Они радуют глаз: красиво надписаны и старательно исполнены.
Вильям прочитал вслух:
— Мы сотрудники, нас не должны смущать формальности.
«Вот четыре малых на земле, но они мудрее мудрых:
Муравьи — народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою;
Горные мыши — народ слабый, но ставят домы свои на скале;
У саранчи нет царя, но выступает вся она стройно;
Паук лапками цепляется, но бывает в царских чертогах»[8]
— Пожалуйста, — сказал Бенедик.
— Посмотрите, с каким вкусом подобраны чешуекрылые. Это тоже работа Евгении. Боюсь, она не опиралась на строго научные принципы, но работа тонка и замысловата, словно окно-розетка с живым узором, и в самом деле показывает невероятную красочность и великолепие мира насекомых. Мне особенно по душе пришлась ее идея разместить среди бабочек маленьких радужно-зеленых скарабеев. Евгения говорит, что на эту мысль ее навели шелковые узелки в вышивке.
Сандор наклонился, отстегнул протезы. Послышались два глухих удара под столом. Затем он вытянулся и посмотрел на полки с глобусами.
— Вчера вечером она описала мне свою работу. По всему видно, она очень умело обращается с коллекционным материалом. И результат отменный, просто восхитителен.
— Они вам причиняют боль? — спросил Бенедик.
— Евгения — милая девочка.
— Она очень красивая.
— Да, — ответил Сандор.
— И, надеюсь, ее ожидает настоящее счастье, — промолвил Гаральд Алабастер.
— Это несчастный случай? — поинтересовался Бенедик.
Вильяму, внимательно прислушивавшемуся к каждому его слову, показалось, что Алабастер до конца не уверен в том, что так и будет.
— От рождения, — ответил Сандор.
Гаральд Алабастер был высок, сухопар и сутуловат. Его лицо, худое, цвета слоновой кости, носило фамильное сходство с его детьми; слегка водянистые синие глаза, которые чуть слезились, рот прятался в пышной патриархальной бороде. И борода, и длинные густые волосы были почти седые, но кое-где уцелевший светло-русый цвет сообщал им неожиданно тусклый латунный оттенок. Алабастер носил свободную черную куртку с жестким стоячим воротничком и мешковатые брюки, а поверх — нечто вроде монашеской сутаны из черной шерсти с длинными рукавами и капюшоном — возможно, надевал ее из практических соображений, поскольку, даже растопив все камины, чего почти никогда не делали, не удавалось обогреть очень холодные углы особняка. Вильям вел с ним многолетнюю переписку, но впервые встретился лицом к лицу. Он ожидал увидеть человека более молодого и крепко сложенного, бодрого и уверенного, как те коллекционеры, с которыми он свел знакомство в Лондоне и Ливерпуле, люди дела и любители интеллектуальных развлечений. Свои спасенные сокровища он снес вниз и теперь, не распаковывая, положил на рабочий стол Алабастера.
Линкс поднял графин с коричневатой жидкостью и пристально посмотрел на нее.
Гаральд Алабастер дернул за шнурок звонка, висевшего над столом, и, бесшумно ступая, слуга внес кофейный поднос, разлил кофе по чашкам и удалился.
— Это местный бренди, — сказал Сандор. — Вполне хороший. Что-то вроде ксимили из Бандла, только не наркотический. Выпейте немного.
— К счастью, вам удалось спастись, и мы должны быть благодарны за это, однако гибель образцов — очень тяжелая потеря. Пусть мой вопрос не покажется нескромным, но что вы намереваетесь делать дальше, мистер Адамсон?
Линкс пил, держа графин перед собой в течение всего вечера.
— У меня едва ли было время об этом подумать. Я надеялся выручить сумму, достаточную, чтобы некоторое время пожить в Англии, используя обширный материал своих дневников, написать о путешествиях, заработать денег на снаряжение и вернуться на Амазонку. Те из нас, кто побывал там, едва прикоснулись к таинственной завесе, за которой тянутся миллионы миль неизвестных джунглей, скрывающих миллионы неведомых существ. Я намереваюсь решить ряд проблем… особый интерес представляют для меня муравьи и термиты, я хотел бы посвятить себя долговременному изучению некоторых сторон их жизни. Я, например, полагаю, что смогу найти лучшее, чем у мистера Бейтса, объяснение удивительным повадкам муравьев-листорезов; мне бы также хотелось отыскать муравейник легионеров вида Eciton burchelli, чего до сих пор никому не удавалось. Мне даже приходила мысль, что они вечные переселенцы, разбивающие лагерь лишь на время, такое поведение не свойственно известным видам муравьев, но эцитоны, в поисках пищи разоряющие все вокруг, должны постоянно перемещаться, чтобы выжить. Есть еще одна интересная проблема, решение которой может подтвердить наблюдения мистера Дарвина: муравьи, в течение тысячелетий селившиеся в некоторых бромелиевых, очевидно, обусловили внутреннее строение этих растений: в процессе роста в них образуются пустоты и коридоры, которые служат гостям-муравьям приютом. Мне бы хотелось продемонстрировать эту зависимость, и я также… Впрочем, прошу меня извинить за то, что, нарушая приличия, говорю сбивчиво и без остановок. Когда я жил в лесу, ваши письма, сэр, были мне утешением, редкой роскошью. Они прибывали вместе с самым необходимым — провизией, которой постоянно не хватало: маслом, сахаром, пшеницей, мукой, — я ожидал их с нетерпением. Желая продлить наслаждение, я растягивал чтение, как растягивал запасы сахара и муки.
— Карго — разрушитель собственности, — сказал Бенедик.
— Рад, что сумел кому-то доставить подлинное удовольствие, — ответил Гаральд Алабастер. — Надеюсь, теперь я смогу помочь вам в более практичных материях. Сейчас мы разберемся с тем, что вы привезли, — за экземпляры, которые я оставлю себе, я вам щедро заплачу. Вот только я подумал… мне хотелось бы знать, не согласитесь ли вы погостить у нас какое-то время, необходимое для того, чтобы…
Сандор кивнул.
Видите ли, если бы ваша коллекция уцелела, вам пришлось бы потратить много времени на сортировку и составление описи — труд, что и говорить, объемный… Стыдно признаться, но в пристройках у меня свалены горы ящиков, купленных без особого разбора у мистера Уоллеса, мистера Спруса, у путешественников, вернувшихся с Малакки, из Австралии и Африки, — я недооценил всю сложность приведения в порядок их содержимого. Есть что-то весьма несправедливое в том, что, лишая землю ее красоты и чудес, люди не ищут им применения — ведь только культ полезных знаний и способность любознательности могут оправдать наше хищничество. Я, как дракон из поэмы, владею сокровищем, но не умею им воспользоваться. Мне хотелось бы предложить вам привести все в порядок; если вы согласитесь на мое предложение, у вас появится возможность обдумать дальнейшие шаги…
— Убийца, — сказал он.
— Весьма великодушно, — заметил Вильям, — тем самым у меня была бы крыша над головой и работа, на которую я способен.
— К тому же большой любитель животных, — закончил Бенедик.
— Но вы колеблетесь…
— Я всегда четко видел свою цель, имел ясное представление о том, что я должен делать и как должна протекать моя жизнь…
— Да, — подтвердил Линкс, чмокая губами.
— И вы сомневаетесь, что Бридли-Холл имеет отношение к вашему призванию?
— Такой преступник против общественного порядка, что невозможно не искать его.
Вильям был в нерешительности. Его мысли занимал образ Евгении Алабастер, белая грудь которой поднималась из моря кружев ее бального платья, как Афродита из пены прибоя. Но он не собирался говорить о своих чувствах; ему даже доставляло удовольствие их скрывать.
— И нельзя не пропустить через Пламя очищения и возрождения.
— Я должен изыскать средства для снаряжения следующей экспедиции.
— Да, мы должны обнаружить его и убить, — сказал Бенедик.
— Возможно, — заговорил вкрадчиво Гаральд Алабастер, — в будущем я сумел бы вам помочь в этом. Не как простой покупатель, но более существенным образом. Я хотел бы тем не менее предложить вам остаться у нас подольше и по крайней мере осмотреть мои богатства; разумеется, ваша работа будет оплачена по договоренности, исходя из ваших профессиональных качеств. Я не стремлюсь полностью занять ваше внимание, об этом и речь не идет, так что у вас будет достаточно времени для обдумывания вашего будущего труда. А тем временем и все остальное уладится, будет найдено судно, и, смею надеяться, однажды какая-нибудь гигантская жаба или свирепого вида жук, обитатель нижнего яруса джунглей, увековечат мое имя, будучи названы, скажем, Bufo amazoniensis haraldii или Ceops nigrissimum alabastri. Мне эта мысль по душе, а вам?
— Два орудия… Они здесь? — спросил Линкс.
— Не вижу повода и причины отказываться от подобного предложения, — отозвался Вильям, снимая с коробки обертку. — Я принес вам нечто… нечто чрезвычайно редкое, и, по стечению обстоятельств, у себя дома, в девственном лесу, этот образец уже носит имя одного из членов вашей семьи. Здесь у меня несколько самых необычных экземпляров геликонид и итомид, весьма интересных, а тут несколько роскошных парусников, одни — с красными точками на крыльях, другие — темно-зеленые. Я желал бы обсудить с вами некоторые значимые различия в форме этих созданий, которые вполне могут быть доказательством того, что они пребывают в процессе внутривидовой дивергенции.
— Да, фазоволновод в другой комнате.
— …А? — хотел что-то еще спросить Бенедик.
Взгляните! Вот эти, думаю, особенно вас заинтересуют. Я знаю, вы получили посланный мною экземпляр Morpho Menelaus; я отправился на поиски его сородича, бабочки Morpho Rhetenor, более яркой, с сильнее выраженным металлическим отливом и размахом крыльев более семи дюймов. Одной мне удалось завладеть, однако, как видите, она мало пригодна для коллекции — крылья чуть надорваны и не хватает лапки. Эти бабочки летают над широкими, залитыми солнцем лесными дорогами; летают неторопливо, словно птицы, изредка взмахивая крыльями, и очень редко опускаются ниже двадцати футов, так что их почти невозможно поймать, Они невероятно красивы, когда в зеленоватом свете проплывают у вас над головой. Но я нанял нескольких проворных мальчишек-индейцев, они забрались на деревья и сумели отловить для меня пару бабочек вида, родственного ретенор, не менее редких и по-своему не менее прелестных; и хотя они не голубой окраски, посмотрите: самец — лоснящийся, атласно-белый, самка — бледно-лиловая и неброская, но утонченно красивая. Когда мне принесли бабочек, да еще в таком отличном состоянии, я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, мне показалось, что от волнения я упаду в обморок. Тогда я и не подозревал, как к месту они придутся в вашей коллекции. Эти бабочки — близкие родственники: Morpho Adonis и Morpho Uraneis Batesii. Их видовое название — Morpho Eugenia, сэр Гаральд.
— То — в нижнем ящике стола, с правой стороны.
Гаральд Алабастер смотрел на блестящих мертвых бабочек.
— Тогда почему бы не начать?
— Morpho Eugenia. Замечательно. Какое дивное создание! Как она прекрасна, какая филигранная форма. Удивительно. Будучи столь хрупким созданием, она достигла меня с другого конца земли, пройдя через такие опасности. А какая редкая! Ни разу в жизни не видел такой бабочки. Даже не слышал, чтобы кому-то еще довелось ее видеть. Morpho Eugenia, замечательно.
— Да, давайте начнем, — подтвердил Линкс.
Он снова потянул за шнурок звонка, отчего в комнате послышался слабый скрип.
— Трудно не согласиться с герцогом Аржильским в том, — продолжал он, — что несказанная красота этих созданий сама по себе есть свидетельство работы Творца, который также одарил человека восприимчивостью к красоте и чувствительностью к едва заметным различиям и оттенкам цвета.
— Хорошо, — сказал Сандор. — И все-таки одному из вас нужно открыть ящик стола. Оно в темно-коричневом стакане.
— Мы и в самом деле очень чутко воспринимаем их, — осторожно сказал Вильям, — интуиция подсказывает мне, что вы правы. Но с точки зрения науки я нахожу необходимым возразить: на выполнение какой цели в природе направлены эти яркость и красота? Мистер Дарвин, насколько мне известно, склонен думать, что интенсивная алая или золотая окраска именно самцов бабочек и птиц (тогда как самки часто невзрачны и неприметны), которую они как бы выставляют напоказ, есть преимущество, благодаря которому самец может быть избран самкой в качестве брачного партнера. Мистер Уоллес доказывает, что неброская окраска выполняет защитные функции, помогает самке быть невидимой, когда она прячется под листком, чтобы отложить яйца, или когда сидит в гнезде, сливаясь с окружающей тенью. Я сам замечал, что ярко окрашенные бабочки-самцы кружатся огромными стаями в солнечных лучах, тогда как самки робко прячутся под кустом или в прохладном сыром месте.
Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел лакей.
— Я достану, — сказал Бенедик.
— А, Робин, отыщите, если сможете, мисс Евгению и младших девочек — мы хотим кое-что им показать. Велите ей поторопиться.
— Да, сэр.
Сильные рыдания сотрясали его время от времени. Он сидел, представляя умственным взором проходящие вереницей миры. Слезы струились по его щекам: он ощущал сердце Карго в своих руках.
И дверь снова закрылась.
«Холодно и темно…»
— Есть еще один вопрос, — продолжал Вильям, — который я часто себе задаю. Почему самые яркие бабочки сидят без опаски на листьях с расправленными крыльями; почему они летают неторопливо, лишь изредка взмахивая крыльями? Взять, к примеру, парусников, известных также под именем фармакофагов, иначе «пожирателей яда», потому что они питаются ядовитыми лозами аристолохии; они будто понимают, что могут фланировать безбоязненно, что хищник их не сцапает. Возможно, что дерзкая демонстрация яркого и разноцветного окраса — своего рода бесстрашное предупреждение. Бейтс предполагает даже, что некоторые безобидные виды подражают в окраске ядовитым парусникам, чтобы сделаться столь же неуязвимыми. Он открыл нескольких белых и зеленовато-желтых пиерид, которых не отличил бы от итомид не только брошенный мимоходом взгляд, но и внимательный наблюдатель, не вооруженный, правда, микроскопом…
— Где? — спросил Линкс.
В комнату вошла Евгения. Она была очаровательна в платье из белого муслина, украшенном вишнево-красными лентами и бантом и перехваченном пояском того же цвета. Когда она приблизилась к отцовскому столу, чтобы посмотреть на бабочек, Вильям растерялся, и ему почудилось, что ее окутывает облако волшебных пылинок, которое притягивает и в то же время отталкивает его, не пуская за незримый барьер. Он вежливо ей поклонился и тут же вспомнил о безрассудных отчаянных словах, которые записал в дневнике: «Я умру, если она не будет моей»; представил себе корабль, взлетающий на волнах бурлящей зеленой воды, скатывающихся с носа судна, водяной пыли, клубящейся в воздухе. Опасность его не пугала, но он обладал трезвым рассудком, и мысль о том, что бесплодный жар может иссушить его, не принесла радости.
«Какое-то маленькое помещение. Комната? Хижина? Полки с инструментами… Жужжащий звук. Холодно… странные углы… Вибрация… Больно.»
— Какое чудное создание, — проговорила Евгения. Ее мягко очерченные губы были приоткрыты. Вильям видел влажные, ровные, молочно-белые зубы.
— Что он делает? — спросил Сандор.
— Это Morpho Eugenia, дорогая. Названа не в твою честь, но отдана мистером Адамсоном в твое распоряжение.
— …Сидит, полулежит. Кушетка, паутина вокруг него. Кто-то пушистый, сидя, спит рядом с ним. Все. Нет… Больно!
— Какая прелесть. Она изумительна — такая белая, такая блестящая…
— Корабль «Валлаби» скрывается, — предположил Линкс.
— Нет-нет, это самец. Самка — та, что поменьше, светло-лиловая.
— Куда он направляется? — спросил Сандор.
— Больно, — закричал Бенедик.
— Какая жалость. Меня привлекает как раз его атласно-белый окрас. Это, впрочем, естественно, ведь я женщина. Мне хотелось бы представить их в полете. Но, как ни пытайся сохранить их естественный вид, они все равно выглядят застывшими, как палые листья. Я бы хотела держать дома бабочек, как мы держим птиц.
У Сандора сердце упало в пятки. Его начало трясти. Он протер глаза тыльной стороной руки.
— У меня разболелась голова, — объявил Бенедик.
— Их вполне можно держать в оранжерее, если должным образом ухаживать за личинками, — ответил Вильям.