У бойцов настроение было хорошее, и мы ждали банду с минуты на минуту, но никаких признаков басмачей не было.

Старик уехал на двенадцатую заставу. Эта застава стояла в долине, и мимо нее должен был пройти Шайтан-бек.

Ну, хорошо. Солнце поднялось высоко, стало нестерпимо жарко, и бойцы начали нервничать.

Часа в два снова приехал Старик. Он был весь в пыли, но по-прежнему веселый и спокойный.

— Ничего, ничего, — сказал он. — Выдержка, выдержка и еще раз выдержка. Шайтан-бек, старая лисица, догадался, что мы ждем его, и он тоже ждет, он ждет, пока мы устанем от нетерпения и от проклятой жары.

— Начинаю верить тебе, — громко сказал он, чувствуя собственную кровь, текущую по руке. — Вполне возможно, что я не смогу убить тебя.

Никто не знал привычек басмачей так хорошо, как наш Старик.

— Верно. Но я могу расправиться с тобой, — ответил двойник. — Я убью тебя.

Мы изнывали от жары, воздух был похож на расплавленный металл, и трескалась земля, и вода в ручье напоминала жидкое масло. Было тихо. Так тихо, будто все умерло, и даже цикады перестали трещать. Нам казалось, что жара больше не может усиливаться, но с каждой минутой становилось все жарче и жарче. И вот тогда-то в мертвой тишине мы услыхали топот копыт, и дозорные наверху, над оврагом, увидели всадника. Красноармеец прискакал с двенадцатой заставы. Весь в поту, почти обезумевший от жары, он доложил, что банда Шайтан-бека перешла границу и идет по долине. Доложив, красноармеец лег животом на землю возле ручья и погрузил голову в теплую воду.

Билли ножом полоснул противника по щеке. Раны не было, крови тоже.

Потом мы услыхали визг басмачей и выстрелы, и в облаке раскаленной пыли банда пронеслась мимо нас, и тогда мы выскочили из оврага и ударили им во фланг.

Мы молча рубились с ними, а безжалостное солнце жгло нас. Ветра не было, и пыль неподвижно стояла над нами.

— Почему бы тебе не прекратить? — спросил тот.

Вы знаете, что значит бой в такую жару? Если вы знаете, то вам все понятно. Рассказать об этом нельзя.

Я думаю, ад должен быть примерно таким.

Ну, словом, мы опрокинули их, взяли в кольцо, захватили всю банду, и вот тогда-то и выяснилось, что Шайтан-бека нет. Его нигде не было.

— Предлагаешь бросить нож и послать тебя к черту? — съязвил Билли.

На потрескавшейся земле лежали убитые. Жадные птицы — грифы и беркуты — прыгали возле трупов и не боялись нас. Мы отгоняли их, и они прыгали, не взлетая, и хрипло кричали. От них пахло гнилью. Мы осмотрели всех убитых, а Шайтан-бека не было среди них. И среди пленных его не было.

Старик ничего не сказал. Он велел мне ехать с ним и шоферу приказал газовать изо всех сил, и мы понеслись в управление отряда. Всю дорогу Старик молчал.

В отряде он приказал мне связаться со всеми заставами.

— Я убью тебя.

Не знаю почему — прежде всего я позвонил на тринадцатую заставу. Мне долго никто не отвечал, а потом подошел дежурный. Я спросил его, где он был, и он сказал, что он остался один на заставе и был снаружи. Я не понял и велел позвать начальника. Тогда дежурный ответил мне, что он уже, мол, сказал — он один на заставе, а новый начальник с бойцами уехал. Я разозлился и выругался: «Куда уехал? Почему ничего не доложили?» Дежурный невозмутимо ответил, что этого он не знает, потому начальник ничего ему не приказывал и ничего не велел докладывать.

Я побежал к Старику. Он выслушал меня и нахмурился.

— Считаешь, что прикончишь меня независимо от того, буду или нет я драться?

Минуты три я ждал, а он молчал и пыхтел трубкой.

— Да.

— Очень плохо, — сказал он потом и больше ничего не прибавил.

Через пять минут мы с ним неслись в автомобиле на тринадцатую заставу.

— Тогда я буду драться, — закончил Билли и снова бросился с ножом и ударив ниже, затем отскакивает, кружа вокруг противника.

Это была бешеная езда. Мы задыхались от пыли, в радиаторе кипела вода, машина дрожала, как загнанная лошадь, и солнце, желтое солнце, пылало на белом от жары небе.

— Для чего?

Я не спал уже трое суток, несколько раз тяжелая дремота овладевала мной, и я забывался, несмотря на сумасшедшие толчки. Я просыпался с таким чувством, будто сейчас умру, и видел перед собой сутулую спину Старика и землю, сожженную солнцем, и снова засыпал на несколько минут.

— Бойцовская привычка. А почему бы нет? Так лучше сражаться.

Старик торопил шофера, и мы неслись по страшной дороге со скоростью восьмидесяти километров в час.

Повернувшись для новой атаки, Билли едва не споткнулся правой ногой о камень, похожий на яблоко. Он со злостью пнул его в сторону, срывая свое раздражение. Потом еще раз яростно пнул его. Отступил назад, крепко упершись ногами…

Я думаю, только счастливой случайностью можно объяснить, что мы не разбились.

Затем пнул камень со всей силой прямо в двойника. Камень летит, точно выпущенный из катапульты, ударившись в правое колено врага и радуя Билли.

На тринадцатой заставе нас встретил дежурный. Это был тот самый парень, с которым я говорил по телефону. Украинец родом, огромного роста, красивый и, очевидно, очень сильный человек, он был на редкость хладнокровен.

Двойник наклоняется вперед, опуская нож. Голова падает, и Билли бьет его левым кулаком в челюсть, вложив в этот удар всю свою силу.

Тот опрокидывается назад слева от Билли, и он бьет по ножу в руке двойника, вышибив его башмаком: нож с треском ударяется о скалу. Следопыт кидается на упавшего, занося над ним свой нож.

Встретив Старика, он встал по команде «смирно» и доложил так спокойно, будто вообще ничего не случилось. По его словам выходило так: еще утром новый начальник поднял всех бойцов, велел седлать и вообще привел заставу в полную боевую готовность. Днем пришло известие о бое в долине, и тогда начальник приказал садиться на коней, и сам сел на коня бывшего начальника и со всеми бойцами заставы, кроме дежурного, поскакал вдоль границы по направлению к двенадцатой заставе. Вот и все, что знал хладнокровный дежурный.

Он вонзает его лежащему в горло, а противник левой рукой хватает Билли за запястье. Рука зажата в тиски со страшной силой.

Старик очень встревожился и сам позвонил на двенадцатую заставу. Ему ответили, что начальник заставы тринадцать не появлялся.

Мы ничего не понимали и больше ничего не могли узнать. Я предложил Старику возвращаться обратно, в управление отряда, но Старик сказал:

Потом поднялась правая рука противника и потянулась к горлу Билли. Он же снова наносит левый удар в челюсть. Голова откидывается в сторону, и рука, схватившая Билли за запястье, слабеет.

— Нет. Позвони туда и предупреди. До утра я буду здесь.

Билли бьет снова и снова. Потом ощущает мощный толчок снизу.

Было похоже, будто Старик в каком-то мрачном оцепенении. Он сидел неподвижно возле стола, с погасшей трубкой в зубах.

Противник согнул ноги, рванулся и стал подниматься, таща Билли за собой. И снова тот бьет и снова безрезультатно.

Я больше не мог бороться с усталостью. Я расстелил бурку на полу и уснул.

Еще рывок сбивает обоих с ног. Правая рука снова тянется. Билли хватает ее, стараясь удержать. Отталкивает изо всех сил, но не может пошевелить своей рукой с ножом.

Потом левая его рука снова обретает силу. Но правое запястье стискивает обруч.

Мне ничего не снилось в ту ночь. Я несколько раз просыпался и видел, что Старик все так же сидит за столом. Несколько раз звонили из управления отряда, и Старик говорил негромко. Он не спал всю ночь. Утром он сидел на том же месте, с потухшей трубкой в зубах, и глаза его были воспалены от бессонницы. Я уже сказал: было похоже, что он в каком-то оцепенении.

— Вы — чинди, сильные, сукины сыны, — ворчит Билли. Другой огрызается и разжимает пальцы.

Ночью было прохладней, но ночь кончилась, небо стало красным, и из-за гор вылезло неумолимое оранжевое солнце.

Билли ударил его коленом в пах. Двойник хрюкнул и согнулся. А следопыт равнодушно пырнул его ножом.

Я встал и подошел к Старику.

Но в момент, когда двойник согнулся, Билли посмотрел вверх и начал петь песнь, которой научил его старик, призывая Икме\'емзо — Большой Гром, взывая к нему, вверяя свою жизнь всевышнему.

Он вздрогнул и потер ладонью лицо. Мне показалось, что он сильно постарел за эту ночь.

Мы вышли из помещения заставы. Уже было жарко. Шофер возился возле запыленного автомобиля.

— Очень плохо, — тихо сказал Старик.

Видит…

Первое, где стоит тотем — четыре фигуры внизу, но призрачная пятая фигура, венчающая шест духов, сейчас выросла и светится неземным светом. Казалось, что она улыбается ему.

Я старался не глядеть на него.

— Ты переиграл, я вижу. Ну что ж, — казалось, говорит она, потом шест начинает вытягиваться к сверкающим небесам…

Второе: радуга сейчас заиграла всеми цветами.

Он направился к автомобилю. Он шел медленно, сильно сутулясь и устало волоча ноги.

И вот тогда-то мы услыхали топот копыт. Нас было четверо на дворе заставы — Старик, дежурный по заставе, шофер и я, — и все четверо сразу услыхали, как топочет быстро скачущая лошадь. Мы не успели добежать до ворот заставы, когда всадник влетел в ворота.

Взгляд Билли был устремлен ввысь к радужному кресту. Там он увидел Воинов-близнецов, смотревших на него, как бывало и прежде.

Темное существо кружит над ними.

Это был сын Старика. Это был именно он, но как непохож он был на того мальчика, с которым я прощался накануне утром у разветвления дороги. Сейчас он сидел на огромном вороном жеребце, — я хорошо знал этого коня, это был конь Петрова. Жеребец был серым от пота. Сын Старика на полном скаку осадил его, так что конь присел на задние ноги, подняв облако пыли. Сын Старика соскочил с седла и пошел прямо к отцу. Он шел кавалерийской походкой, легко покачиваясь. Его гимнастерка была изодрана. Загорелое лицо почернело и осунулось, и какое-то новое выражение появилось у него. Его лицо стало суровым, почти мрачным, и, вместе с тем, гордая веселость была в его глазах.

Нэйенезгани натягивает свой огромный лук, накладывает стрелу. Темное существо — Черный Бог садится на его плечо. Двойник, между тем, сильнее сжимает запястье Билли и выворачивает руку; нож выпадает из пальцев. Билли чувствует, как кровь струится по его левой руке и как силы покидают его. А двойник подтаскивает его все ближе и ближе. Билли продолжает петь, взывая…

Он тяжело дышал.

Шест достиг сейчас невероятной высоты; фигура на вершине — склонившийся мужчина с поднятой правой рукой и опущенной вниз левой, направленной на него. Он тянется, тянется…

Он подошел к отцу и сказал отрывисто и очень громко:

Барабан бьет громче и быстрее. Его грохот можно сравнить с сильным градом. Несмотря на последнее усилие ударить в спину, двойник тащит Билли в своем смертельном объятии. Билли, задыхаясь, продолжает выкрикивать слова.

— Докладывает Тарасов, начзаставы тринадцать. Я самовольно повел всех бойцов заставы, кроме одного, в направлении заставы двенадцать.

Нэйенезгани оттягивает тетиву, с шумом выпуская стрелу.

Он замолчал и облизал запекшиеся губы.

Мир взрывается вспышкой, больше похожей на сверкание бриллиантов, чем на солнечный свет. В этот момент он понял, что входит в двойника, а тот в него, что они становятся одним целым, что его куски возвращаются домой, чтобы воссоединиться, что он победил…

Я посмотрел на Старика. Никогда раньше я не думал, что у него может быть такой вид. Он сказал хрипло, не спуская глаз с лица молодого Тарасова:

И это все, что он помнит.

— Ну, и что же? — сказал Старик. — Что же дальше?

Его сын молчал.

— Где твои бойцы? — неистово крикнул Старик. Он мертвенно побледнел и шагнул к сыну.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Его сын улыбнулся. Да, да, улыбнулся спокойно и чуть-чуть снисходительно. Он смотрел на своего отца и улыбался ему в лицо. Когда он заговорил, мы снова услышали топот копыт.

ДИСК 4

— Вот они едут, — сказал сын Старика. — Они едут с пленными. Я поймал Шайтан-бека. Я поехал вперед, чтобы скорей сообщить тебе, отец…

КОМПЬЮТЕР БАНКА «НОВА-СКОТИЯ»

Он вдруг назвал Старика отцом, и Старик бросился к нему, и обнял его, и поцеловал прямо в губы.

ОТКАЗЫВАЕТСЯ В СУДЕ ОТ ЗАЩИТНИКА

— Очень хочется пить, — тихо сказал сын Старика.

ДОГОВОР О ТОРГОВЛЕ СО СТРЭДЖИЕЙ СКОРО СТАНЕТ РЕАЛЬНОСТЬЮ

Во двор заставы въезжали бойцы. Они конвоировали пленных. Халаты басмачей были изодраны. Густой слой пыли покрывал их, и сквозь пыль виднелись бурые пятна запекшейся крови. У некоторых пленных белели повязки на головах, у иных руки были забинтованы.

Красноармейцы окружили их с оружием наготове.

ДЕЛЬФИНЫ ПОКИДАЮТ ЗАЛ СУДА

Впереди басмачей на прекрасной лошади ехал старик. У него было серое морщинистое лицо и красные слезящиеся глаза. Давно заживший розовый шрам пересекал его левую щеку.

Я сразу понял, что это Шайтан-бек.

ИМЖ СООБЩАЕТ О ПРОПАЖЕ МЕТАМОРФА

Трое красноармейцев не спускали с него глаз.

На середине двора Шайтан-бек остановил лошадь, медленно слез на землю и, прихрамывая, пошел к нам.

Теперь ты идешь по тропе один.

— Кто из вас начальник Тарасов? — сказал он, чисто выговаривая русские слова.

Наш Старик ответил ему:

Кем ты теперь стал, мы не ведаем.

— Здравствуй, Шайтан-бек. Я давно хотел повидаться с тобой.

Какой теперь твой клан, мы не знаем.

Шайтан-бек оскалил зубы и резко повернулся к сыну Старика.

Теперь уж ты не от мира сего.

НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ФИЛАРМОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР ДАЕТ ПРЕМЬЕРУ СИМФОНИИ «ЛЕВИАФАН»

— Вот этот джигит взял меня, — громко и быстро заговорил старый басмач. — Он мальчишка, но мне не стыдно, что он взял меня. Он смелый человек. Он рубился со мной в ущелье. Я не хотел стрелять. Я боялся, что горное эхо разнесет звуки выстрелов и ты, начальник Тарасов, пришлешь своих аскеров. Поэтому я приказал моим людям не стрелять, и мы рубились в узком ущелье. Я не знаю, почему он не стрелял. Может быть, он еще недостаточно умен. Или он хотел взять меня живым. Я не знаю. В бою он нашел меня, и мой клыч сломался о его клинок. Он не убил меня, хотя я ранил его в руку. Он взял меня в плен, и тогда те мои джигиты, которые остались в живых, тоже сдались на твою милость, начальник Тарасов. Если ты угадал, что я пойду здесь, пока другие мои люди бьются с твоими аскерами там, в долине, если ты угадал и послал мне навстречу смелого мальчишку, тогда я по праву твой пленник. Но я думаю, что не твоя хитрость победила сегодня мою хитрость. Молодость и судьба! Вот что победило Шайтан-бека. Судьба любит помогать молодым, начальник Тарасов. Судьбе надоедают старики. Я старик и воин. Я не боюсь смерти и не жалею ни о чем. Я ненавижу моих врагов, но больше всех я ненавижу тебя, начальник Тарасов, и я рад, что не тебе суждено было взять меня.

Чарли, пожилой кит-горбач, обосновавшийся в Скаммонской лагуне, услышит первое исполнение своего опуса с помощью спутниковой связи через высококлассные колонки, установленные под водой. Хотя он отказался комментировать репетиции, Чарли, по-видимому

БОРЦЫ С НАЛОГАМИ НЕ ОСТАНАВЛИВАЮТСЯ Когда изрешеченное пулями тело клона их лидера было найдено в Ист-ривер, ситуация потенциального бунта была избегнута лишь временно

Тогда наш Старик улыбнулся и положил руку на плечо молодого Тарасова.

КОСТРЫ, РАЗВЕДЕННЫЕ В КРАТЕРЕ ВУЛКАНА, ВЫЗЫВАЮТ ПАНИКУ

— Может быть, — сказал Старик Шайтан-беку. — Может быть, ты кое в чем прав, Шайтан-бек. Но знаешь ли ты, кто взял тебя?

ИНОПЛАНЕТЯНАМ СДЕЛАНО ЗАМЕЧАНИЕ Пара туристов с Джетакса-5, где культура славится эксцентричным чувством юмора, находящиеся

Старик говорил, все время улыбаясь.

ГЕНЕРАЛ ПОЛУЧАЕТ НОБЕЛЕВСКУЮ ПРЕМИЮ МИРА

— Знаешь ли ты, Шайтан-бек, — сказал он, — знаешь ли ты, старая лисица, что смелый человек, победивший тебя, — сын мой?

…ползком он добрался до укрытия. Прислонился спиной к стене и окунул палец в кровь. Вытянув руку

Шайтан-бек пристально посмотрел на Старика и потом на молодого Тарасова. Наверное, он увидел, как похожи они друг на друга. Он поклонился Старику.

СТАИ АМЕРИКАНСКИХ ЖУРАВЛЕЙ БУДУТ СОКРАЩЕНЫ Будут выдаваться разрешения на отстрел для борьбы с проблемой перенаселения в стаях некогда очень редкого журавля, который теперь превратился в помеху. «Разве могут нормальные американцы спать при таком шуме?» — жалуются местные жители

— Тогда я твой пленник, — сказал он, выпрямляясь и закрывая глаза.

ОБЕЗУМЕВШИЙ ЗАВОД КРУШИТ СВОЮ ПРОДУКЦИЮ В ТЕЧЕНИЕ ВОСЬМИ ЧАСОВ СДЕРЖИВАЕТ НАЦИОНАЛЬНУЮ ГВАРДИЮ ЗАЛОЖНИКИ ОСВОБОЖДЕНЫ ЦЕЛЫМИ И НЕВРЕДИМЫМИ

Старик повернулся к сыну. Он улыбался все время. Он сказал:

— Но за самовольство ты отсидишь десять суток.

Старый педик из Кентрионар Спирт на член свой сумел расплескать.

Сын Старика хмурился и глядел в землю.

Его бросило в жар, Не хватил чуть удар.

— Слушаюсь, — сказал он и, помолчав, прибавил: — Прошу об одном: вороного коня оставить мне.

Он не кончил, а начал орать,

Он говорил о коне Петрова, о чудном вороном жеребце, на котором ездил покойный Петров.

— Хорошо, — ответил Старик.

КОМПЬЮТЕРНЫЙ ПСИХИАТР ОБВИНЕН В НЕБРЕЖНОМ ЛЕЧЕНИИ

Он все время улыбался. У него было очень счастливое лицо.

ЧЕРНАЯ ДЫРА БУДЕТ ВЫСТАВЛЕНА НА АУКЦИОНЕ В следующую среду на аукционе «Соттби» в Парк-Бернете

Вот с тех пор знаменитый вороной жеребец остался у сына Старика.

ВЛАЖНАЯ ВЕСНА ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА НАЦИИ

Жеребец был чудесный, и на нем сын Старика два раза выигрывал окружные скачки, а через год вороного жеребца убили в бою, но это уже совсем другая история.

Гром летит рядом с водой вниз разрывая после огненный поток вперед мастер но круг песка слияние каждого с плеском наше стекло адский бег больше дней рулетка распространяется огонь вниз где-то сужаются туннели из существ мы идем огненный поток часть часть дремота новые сны пакля касается мозга шамана внизу бусина огненный поток ветреные дни внизу условия существа сфокусированы сквозь огненный поток линза охота сам добрался скорость от дождя снег резкий ветер удар ножом огненный поток охотятся и сам охочусь ландшафт сонный говор над землей от мозга через сердце к звездам пока бежать вечный бег больше как я что кес молния жар творения вечное течение огненный тотем отделяет часть одну навечно и убежит



Мерси Спендер наслаждалась чаем и смотрела, как бегает собака; ей пришла странная мысль вызвать Фишера и попросить его прийти в столовую. Потом приняла душ, оделась, причесалась и стала думать, чем заняться первое время.

1940

Фишер порылся в своих мыслях, подумав, а не могли бы его иллюзии охватить большее. Когда он последний раз был в художественной галерее? Посмотрел в зеркало. Решил, что следует отрастить волосы подлиннее.

ХОЛОДНОЕ МОРЕ

За окном новый ясный день; тает снег и капает с крыш. Ведь он мурлыкает песенку Айронбэра, подумалось ему. Ритм не плох.

Очерки

Алекс Мансин решил уйти в монастырь; он слышал, что есть такой в Кентукки.





О деньгах от торговли можно позаботиться; собак накормит владелец хижины — бедный байстрюк. Но это все мелочи.

ТОРЖЕСТВО

Айронбэр повернулся и боком прошел по узкой тропе между скалами. Он шел вперед, а его способность читать следы возрастала и усиливалась, как в давно забытые дни в Арктике. Сейчас, входя в каньон, чувствовал, что скоро след оборвется.

Он не остановился, чтобы рассмотреть развалины, а шел в зону между обугленными кустами и травой, где следы на земле рассказывали о происшедшей схватке.

Он долго сидел на корточках, прежде чем заняться изучением места. Кусочки бирюзы, застывшая кровь…

Здесь случилось что-то жестокое.

«…Кто хочет видеть гений человечества в его благороднейшей борьбе с суеверием и мраком, тот пусть прочтет о людях, которые с развевающимися флагами стремились в неведомые края. Человеческий дух не успокоится до тех пор, пока и в этих странах не станет доступна каждая пядь земли, пока не останется здесь ни одной неразрешенной загадки…» Fridtjof Nansen
Наконец, он встал и пошел к развалинам слева. Кто-то полз или кого-то тащили в том направлении. Он настроился и попытался осторожно прозондировать обстановку, но ничего не обнаружил.

Четыре человека стояли во весь рост в шлюпке и стреляли в воздух.

Неясные образы бродили в его мозгу, когда Айронбэр приблизился к руинам. Он был как бы частью существа, придуманного Сэндсом, сформировавшегося здесь при символических обстоятельствах; чувствовал телепатическую энергию, чувствовал проклятья. Но все прошло. Он был подавлен, уничтожен и уже не мог идти дальше.

Захлебываясь, тарахтел мотор, и шлюпка прыгала на бурых волнах.

…И потом он увидел его, прижатого к стене возле угла развалин. Сразу трудно было сказать, дышит ли он, хотя глаза были открыты и смотрели на него.

Четыре человека — все население Северной Земли. Два года провели они совершенно одни на обледенелых островах. Через два года к Северной Земле подходил ледокол.

Подойдя ближе, он увидел пиктограмму Зингера, нарисованную на стене его кровью. Это был большой круг с двумя точками рядом, окружающими третью. Ниже была выгнутая дуга.

Глубоко вздохнув, Айронбэр потряс головой: до того все было необычно и мощно. Вероятно это не продлится вечно. Жизнь — азартная игра. Но именно в этом мгновении было что-то высокое.

Еще за сутки до прихода с зимовщиками связались по радиотелефону. В белой рубке хрипловатый репродуктор заговорил прерывающимися от возбуждения голосами. Был точно назначен час прихода ледокола.

Высоко на огненной горе в тайном убежище Старого Некто, пламя стихает справа от меня, слева от меня, спереди, сзади, сверху, снизу.

В полночь, когда показался дымок, зимовщики столкнули в воду шлюпку и завели мотор.

Я встречусь с моим чинди, чинди — я сам.

Было лето, и тусклое незаходящее солнце низко висело над горизонтом.

Сейчас назову свое имя, чтобы он меня съел?

На берегу, у маленького бревенчатого домика, остались одни собаки. Они с лаем подбегали к морю, возвращались к дому, снова подбегали к берегу. Некоторые, беспокойно повизгивая, совались в холодную воду и отскакивали обратно, отряхивая пушистые шкуры.

Я иду по радуге.

Шлюпка ушла далеко в море. В белесом тумане показались очертания ледокола. Тогда зимовщики дали первый салют. Они стреляли без перерыва до тех пор, пока шлюпка не подошла к борту ледокола. Потом они поднялись по трапу и стали обниматься со всеми людьми, которые стояли на палубе.

По времени из льда и пламени в тайное убежище Старого Некто.

Они забросали прибывших вопросами. Им отвечали наперебой сразу все. Они ничего не понимали в этом веселом гомоне. Стояли, смущенно улыбаясь, оглушенные криками и объятиями.

Я встречу своего чинди, станет мой чинди мной.

Потом их повели в кают-компанию, и они сделали доклад о своей работе.

Я путешествую по мирам.

Они рассказали, как после ухода «Седова», который высадил их на берег и построил им хижину, они долго приводили в порядок снаряжение и продовольствие. Охотились, чтобы заготовить мясо собакам.

Я — охотник во всех местах.

Потом море замерзло, и они стали совершать небольшие походы на собаках. Они устраивали базы продовольствия для людей и корма для собак. Короткими переходами двигались по намеченным маршрутам и забрасывали припасы все дальше и дальше в глубь островов.

Мое сердце разбито на четыре части и съедается ветрами.

Я восстановлю его.

Они рассказывали, как заносило снегом их дом, потому что они сложили дрова с той стороны, откуда обычно дули ветра. Снег наметало очень высоко. Засыпало дом до самой крыши. Летом они переложили дрова на другое место, и вторую зиму их не заносило.

Я сижу в центре Вселенной, распевая свою песню.

Потом они рассказали, как весной они уезжали на собаках за сотни миль. Жили в палатке неделями. Продвигались от одной базы до другой, составляя карту Северной Земли. Возвращались к хижине, чтобы дать отдых собакам. Мылись в бане, спали и через два или три дня снова уезжали.

Я везде, как дома, и все существа возвращаются ко мне.

К нартам они приделали велосипедное колесо, и счетчик отмерял их путь милю за милей.

Я иду по тропе моей жизни и встречу себя на ее конце.

Ездило их трое: начальник, геолог и зверобой-промышленник. Четвертый, радист, все время сидел на зимовке. В крохотной комнатке была радиостанция.

Потом снова наступила зима, и стало темно. Они обрабатывали собранные весной и летом материалы и устраивали новые базы продовольствия.

Красота вокруг меня.

В следующую весну они снова уехали. Им приходилось проезжать по ледникам и горам или пробираться по льду проливов, которые разделяют острова Северной Земли. Снова они шли от одной базы до другой. Собаки выбивались из сил, и люди впрягались в нарты.

Нэйенезгани пришел за мной в дом Мрака, положил рядом свой жезл; извивающиеся существа, переменчивые существа.

Геолог собирал образцы пород. Обломки камней в аккуратных холщовых мешочках складывали в нарты.

Потом они рассказывали, как, открывая новые острова, проливы и горные хребты, они давали им имена и заносили на карту: мыс Серп и Молот, острова Октябрьская Революция, Комсомолец, Большевик, Пионер, мыс Визе, мыс Лаврова, мыс Шегенова.

Черный охотник вспоминает меня; небесные люди вспоминают меня, эта земля помнит меня, Старый Некто помнит меня, я помню себя сам.

Они нашли признаки олова и полезных ископаемых.

Поднялся в мир.

Карта Северной Земли возникала все отчетливее.

Сижу на огромном рисунке на песке из Динетаха, здесь в его центре.

Они убили сто белых медведей и очень много моржей, нерп и морских зайцев.

Кончив доклад, они показали свою карту: они привезли один экземпляр в подарок ледоколу. На карте обозначены астрономические пункты и магнитные аномалии. Она совершенно непохожа на расплывчатый пунктир, который был на месте Северной Земли на всех картах мира до их зимовки. Зимовщикам пришлось сделать несколько тысяч миль на собаках, для того чтобы нарисовать берега островов тонкой чертежной линией на голубой кальке.

Их мощь помнит меня.

Над серым морем бурые камни горных хребтов. Тускло поблескивают ледники. В низинах снег кое-где стаял. Там проступают чернотой голые каменистые прогалины. Легкий туман окрасил горы и низкое небо в белесые, лиловые тона. У самого берега стоит на мели огромный айсберг. Айсберг, изумрудно-зеленого цвета, странной формой напоминает утку.

Хижинка зимовщиков — маленькая точка с черточкой-радиомачтой на фоне мрачного великолепия скалистых нагромождений, придавленных расплывчатыми свинцовыми облаками большого неба.

Койот зовет из-за темной ограды…

Тихо подходит ледокол к низкому берегу островов Каменева.

Мы провели с зимовщиками тридцать суматошных часов. Все это время никто не ложился спать, были отменены сами собой обеды и ужины, исчез размеренный судовой распорядок.

Я ем себя и делаюсь сильнее.

Мы слушали рассказы зимовщиков, с уважением рассматривали их оружие и меховую одежду. На берегу мы видели аккуратно сложенный и покрытый брезентами штабель свернутых медвежьих шкур.

Все прекрасно вокруг меня.

Вокруг домика кружились собаки. Их было три поколения: ветераны, прибывшие на Северную Землю два года тому назад, ободранные и старые; молодые — их первое потомство, и совсем маленькие щенки, прекрасной породы, веселые и сытые. Среди ветеранов ковылял мохнатый, мрачный и глухой Юшар. У него вместо пальцев были ровненькие, голые костяшки. Он стер лапы на бегу о твердый, как битое стекло, снежный наст и, непригодный уже к работе, жил теперь как на персональной пенсии.

Передо мной, за мной, справа и слева от меня.

Мы облазили все уголки зимовки. В скупой обстановке домика все было приспособлено для суровой работы.

Пыльца, кукуруза и радуга.

Показался дымок второго ледокола, который должен был сменить зимовщиков, и мы отошли от островов Каменева.

Белый амулет поднимает меня своей рукой.

Четыре человека проводили нас ружейным салютом. Несложное это приветствие прекрасно выражает любые радости и огорчения.

Танцор живет в сердцах всех существ, поворачивается пыльным дьяволом…

ХОЛОДНОЕ МОРЕ

Моя молния-бусина разбита.

«Что делать: полярные путешествия, говорят, приучают к большому терпению…» И. С. Соколов-Микитов. «Море, люди, дни»
Я установил свой закон.

Океанские лесовозы везут в Арктику людей, продовольствие и снаряжение. В трюмах не хватает места, и палубы завалены экспедиционными грузами. Бочки, вперемежку с бревнами для домов, ящиками и мешками, беспорядочно затиснуты между высокими фальшбортами. Грузы принайтовлены запутанной сетью канатов. В сложном лабиринте с трудом пробираются по палубе люди.

Мой враг — я сам возродился в том танцоре.

Тут же в маленьких закутках стоят коровы и свиньи: живые запасы мяса. Коровам так тесно, что они трутся друг о друга впалыми боками.

В шторм, когда корабль неуклюже и надоедливо болтается из стороны в сторону, бочки скрипят, передвигаясь и перекатываясь, коровы стонут от мучительной морской болезни. Они тяжело переступают дрожащими ногами, с низко опущенных морд стекает обильная слюна. В больших слезящихся глазах смертельный ужас.

Моя тропа, мой разум заполнены звездами, что вертятся в огромном колесе к весне. Звезды.

Вода ударяет в борта, и холодные брызги перекатываются через палубу.

Я похож на дождь с ветром и всех растущих существ.

В шторм люди на палубе превращаются в эквилибристов.

Часто на корабль обрушиваются огромные массы воды. Море грозит начисто смыть ящики и бочки. Тогда бросаются крепить груз заново. Люди мечутся по палубе, скользят и падают. Мокрые и озябшие, вяжут негнущиеся концы и забивают тяжелые деревянные клинья.

Тут же на палубе живут собаки. Некоторые из них привязаны цепями к релингам. Другие свободно ходят по судну. Собаки, голодные и тощие, спят, свернувшись клубком на сырой соломе. Они дрожат от холода и воют заунывно, по-волчьи.

Белое зелье поднимает меня своей рукой.

Черные корабли грузно переваливаются в свинцовых волнах. Белые гребни с монотонным всплеском разбиваются о борта. Иногда вода бьет на палубу, стремительно моет судно и с шумом сбегает по клюзам. За кормой бурные водовороты. Вдруг обнажается винт, и лопасти хлещут по поверхности, поднимая фонтаны блестящие брызг. Волны порывами натягивают лаглинь, и неравномерно крутится колесико лага.

Здесь пропавший Люкачукай, я говорю ему:

За кораблем вьются чайки. Они то проносятся вперед, низко спустившись над водой и зацепляя крыльями пенистые гребешки, то поднимаются выше и отлетают назад. Ветер крутит их и топорщит белые перья.

На грузовых пароходах нет жилых помещений для пассажиров. В кубрик для людей экспедиции превратили один из угольных бункеров. В темном, низком и мрачном помещении тесные ряды нар из грубых, некрашеных досок. Узкие нары так коротки, что еле-еле можно вытянуться во весь рост. Нары в два этажа, причем верхний так придавливает нижний, что сесть на нарах невозможно. Над верхними нарами — палуба.

— Охоте нет конца.





Лежат люди в невероятной тесноте и, ворочаясь во сне, переплетаются руками и ногами. Все свободное пространство завалено вещами и одеждой.

Дорога прекрасна.

Едят здесь же, за длинным дощатым столом. Места за столом слишком мало, и обед проходит в три смены.

Зелье дает силу.

Стены кубрика — борта парохода, клепанные железные листы. Тоненькие струйки ржавой воды стекают со стен. Потолок кубрика — палуба. Два квадратные люка выходят наверх. Это «окна» и «вентиляторы». Люки заделаны деревянными навесами, но снег и дождь все-таки проникают в кубрик.

Темно. Под потолком круглые сутки горят шесть тусклых лампочек.

Призрачный поезд не остановится здесь больше. Я — охотник.

В кубрике невероятное смешение запахов. Смолой пахнут доски, из которых сколочены нары, жирный запах пищи смешивается с едким махорочным дымом и кисловатым запахом прелых тел.

Целюсь в глаз. Если я позову, они придут ко мне с горы Мрака.

Пресной воды не хватает. Пьют воду солоноватую, тошнотворную и мутную, а умываются морской, забортной. Соленая морская вода не мылится, от нее волосы становятся твердыми, как проволока. Белье не сменяют неделями.

В кубрике стоит непрерывный гул громких разговоров и песен. Одновременно играет несколько расхлябанных гармошек, бренчат балалайки и гитары. В короткие паузы слышно назойливое хрипенье патефона. Особенно мучительна одна визгливая «испанская песня в исполнении артистки Неждановой». Треск расколотой пластинки и простуженное сипение аккомпанемента перекрывает пронзительный женский голос.

Из полумрака выступают выхваченные желтым светом бородатые лица. Люди играют в карты, домино, читают, пишут дневники и спят.

В пути научных наблюдений не ведут. После погрузки и сборов на берегу люди отдыхают, набираются сил для трудной работы.

Так едут на зимовку ученые, рабочие, промышленники, столяры и плотники.

После нескольких дней однообразного, скучного плавания по темным волнам Баренцева моря корабли подходят к Новой Земле.

В туманном полусвете летней полярной ночи встали горы. Стихает волна, корабли замедляют ход. После непрерывного шума воды, бьющей в борта, непривычной кажется тишина в защищенной от ветра лагуне.

Корабли подходят совсем близко к берегу, и тогда открывается узкий вход между скалами. Кажется, будто это бухта. Медленно проплывают корабли в глубину. За неожиданным поворотом коридор продолжается дальше. Теперь уже скалы закрывают море со всех сторон. Вода зеркально-гладкая, как в озере. Здесь очень тихо. Эхо гулко повторяет редкие гудки.

За новым поворотом снова открывается полоса воды между скалами. Корабли идут проливом Маточкин Шар.

Пустынные горы круто обрываются в узкий пролив. Горы, коричневые, зеленоватые внизу, становятся лиловыми и синими к вершинам. Серые облака срезают острые оснеженные купола. Горы нагромождены друг на друга, трещины и ледники извилистыми руслами прорезают склоны. Во впадинах лежит желтоватый оттаявший снег. Пасмурно. Моросит частый дождь.

Вдруг снизу, за горами, расходятся облака, и в кровавом зареве выкатывается огромный красный шар низкого солнца. Розовыми, охряными и оранжевыми красками вспыхивает небо. Перламутром искрится снег на вершинах. Клубятся сверкающие облака, и тихая зеленая вода полыхает фосфорическим светом. Океанские пароходы, маленькие, как игрушечные, медленно ползут проливом Маточкин Шар.

Пароход гудит семь раз.

Семь коротких гудков обозначают: «Застрял во льду». В ледяном поле кильватерной колонной движется караван. Впереди ледокол крошит лед стальным форштевнем. Он легко разворачивается, идет задним ходом. Корма, такая же острая, как нос, вспенивает воду и расталкивает белый лед. В хвосте каравана, громоздкий и неподвижный, стоит отставший пароход. Ледокол, дымя толстыми, как башня, трубами, проходит у самого борта. Взломанные льдины оглушительно гремят и скрежещут. Пароход дрожит от ударов многотонных обломков и сдвигается с места.

Тогда низкий, густой бас ледокола командует: «Следуй за мной» (гудок длинный, гудок короткий). Как неуклюжий детеныш грандиозного животного, пароход устремляется в чернеющую щель широкого водяного следа за заботливой маткой-ледоколом.

Караван идет во льду.



Железо котельных топок кажется красным от ослепительного отблеска. На стальные листы пола вываливаются уродливые куски раскаленного слипшегося угля.