Роджер Желязны

Сокрытая и Гизель

Я очнулся в темной комнате, занимаясь любовью с девушкой, которую не знал. Или не помнил. Не ясно мне было даже то, как я оказался с ней в постели. Жизнь — странная штука. Странная, но временами приятная. Я не хотел разрушить нашу идиллию и продолжал делать то, что должен в подобной ситуации, пока чувство гармонии и неги не охватило нас полностью. Небольшой жест моей левой руки, и маленький огонек зажегся у изголовья постели. У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза, высокие скулы и широкие брови. Я прибавил свет, и она засмеялась, обнажив зубы вампира. Не цветом ли крови окрашены ее губы? Так и кажется, что сейчас она беспардонно вопьется зубами в мое горло после всех любовных утех.

— Много времени прошло, Мерлин, — сказала она мягко.

— Вы имеете преимущество передо мной, — ответил я.

— Едва ли, — она засмеялась снова и придвинулась ко мне с такой грацией, что отвлекла меня от уже возникавшей догадки.

— Несправедливо, — сказал я, глядя в морскую глубину ее глаз, оттененную бледными бровями. Что-то ужасно знакомое было в них, но я не мог вспомнить.

— Думай, — сказала она, — я не хочу быть забытой.

— Рэнда? — спросил я.

— Твоя первая любовь, — сказала она с улыбкой. Когда-то ты был моим. Там, в Мавзолее мы играли еще детьми. Это было здорово, но так давно, что и я иногда сомневаюсь, было ли это вообще?

— Конечно было, — ответил я, проведя ладонью по ее волосам. — Нет, я никогда об этом не забывал. Правда, я никогда не думал, что увижу тебя снова, с тех пор, как твои родители запретили нам видеться, решив, что я владею злыми чарами.

— Им казалось именно так, мой Принц Хаоса и Амбера. Странные силы вашей семьи… непонятная для нас магия…

Я посмотрел на ее клыки, подобные невложенным в ножны кинжалам.

— Странная вещь для семейства вампиров — бояться чужой магии. Вряд ли это можно назвать поводом, чтобы запретить наши встречи.

— Вампиры? Мы не вампиры, — резко сказала она. Мы — последние из Сокрытых. Имеются только пять семейств, подобных нам, во всех отражениях от Амбера до Хаоса.

Я задумался над ее словами, но память не подсказала мне ничего.

— Жаль, но я понятия не имею, кто такие Сокрытые.

— Я была бы очень удивлена, если бы ты знал. Нас не зря называют так.

Сквозь ее приоткрытые губы я увидел, как кинжалообразные клыки медленно уменьшаются, постепенно принимая нормальныю форму.

— Они появляются, когда меня охватывает страсть, — пояснила Рэнда.

— Или когда вы используете их по прямому назначению?

— Да, — сказала она. — Их плоть даже лучше, чем их кровь.

— Их? — спросил я.

— Тех, кого мы используем.

— И кто они такие?

— Те, без кого мир мог бы стать только лучше. Большинство из них просто исчезнет. Лишь немногие останутся.

Я покачал головой.

— Сокрытая, я не понимаю.

— Мы есть, мы действуем, где бы мы ни были. Мы горды, но остаемся в тени. Мы живем кодексом чести, который находится вне вашего понимания. Даже тот, кто подозревает истину, не может понять нас.

— Зачем же ты рассказываешь о таких вещах мне?

— Я наблюдала за тобой долгое время. Ты не предал бы нас. Ты тоже связан кодексом чести.

— Ты наблюдала за мной долгое время? Как?

Но близость наших тел отвлекла нас от разговора. Чуть позже, когда мы лежали рядом спокойные и умиротворенные, я повторил свой вопрос. Однако, к этому времени она была к нему готова.

— Я — мимолетная тень в твоем зеркале, — сказала она. — Я смотрю сквозь стекло, оставаясь невидимой. Каждый из нас имеет привязанности. Домашнее животное, любимое место, просто хобби… Моей привязанностью всегда был ты.

— Почему я узнал об этом именно теперь? — спросил я. — Рэнда, сколько лет ты хранила это в себе?

Ее взгляд стал отрешенным.

— Может случиться, что ты скоро умрешь, — сказала она минуту спустя.

— Я просто хотела вспомнить те счастливые дни, что мы провели вместе в Девственном Лесу.

— Я скоро умру? Я живу в опасности и не могу отрицать этого, ведь я близок к Трону. Но у меня сильные защитники — и я более силен чем можно обо мне подумать.

— Я ведь сказала, что наблюдала за тобой, и нисколько не сомневаюсь относительно твоих способностей. Я видела, как ты используешь заклинания. Некоторые из них я даже смогла понять.

— Ты — чародейка?

Она покакачала головой.

— Мое знание этих вопросов достаточно обширно, но я специализируюсь в другой области.

— В какой? — спросил я.

Она указала на огонек, который я зажег.

— Ты мог бы его переместить?

Вместо ответа я чуть-чуть его передвинул.

— Помести его поближе к твоему зеркалу, — попросила она.

Я сделал это. Зеркало было очень темным, таким же, как в доме Мандора, где я проводил ночь после нашего недавнего совещания. Я встал и пересек комнату. Зеркало было абсолютно черно. Ни одного отражения окружающих предметов.

— Оно особенное? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Я закрыла его сразу после того, как пришла. И все зеркала в доме — тоже.

— Ты пришла через зеркало?

— Да. Я живу в Зеркальном Мире.

— И ваше семейство? И четыре других семейства, о которых ты упомянула?

— Мы все живем вне границ отражения.

— И оттуда Вы путешествуете с места на место?

— Именно.

— Очевидно, чтобы наблюдать ваших домашних животных. И людей которые вам не нравятся?

— И это тоже.

— Вы чудовища, Рэнда, — я присел на край кровати и взял ее за руку,

— но я рад увидеть тебя снова. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной.

— Я буду с тобой, — сказала она. — Во сне.

— Разве наяву это невозможно?

Она кивала.

— Я хотела бы остаться с тобой или принять тебя в своем доме. Но это будет слишком опасно, и прежде всего — для тебя.

— Возможно — согласился я. — Однако, тогда тем более не ясно, почему ты сейчас здесь?

— Опасность распространилась. Теперь это сближает нас.

— А я думал, что последнее время опасность для моей жизни немного отступила. По крайней мере с тех пор, как пресек попытки Дары и Мандора манипулировать мной в их очередных интригах.

— Они не остановятся, Мерлин.

Я пожал плечами.

— Это у них в крови. Я давно понял, что являюсь лишь козырем в их игре, и они знают, что не застанут меня врасплох. А с моим братом Джартом мы, кажется, достигли согласия. И Джулия… мы могли бы…

Она засмеялась.

— Джулия уже использовала ваше «согласие» чтобы повернуть Джарта против тебя. Я наблюдала. Я знаю. Она подогревает его ревность намеками о том, что все еще думает о тебе больше чем о нем. Что она действительно хочет

— так это убрать тебя вместе с семью другими претендентами на Трон, и тогда она — королева Хаоса.

— Она не соперник для Дары, — сказал я.

— С тех пор, как она победила Джасру, она о себе очень высокого мнения. Этого бы не произошло, но Джасра выросла слишком ленивой и растеряла унаследованную ею мощь. Джулия слишком верит в свою силу, и в этом ее слабость. Она пошла бы на союз с тобой, только чтобы обезоружить тебя так же предательски, как она повернула твоего брата против тебя в очередной раз.

— Благодарю тебя за предупреждение — хотя кроме меня имеется только шесть претендентов на Трон. Я был первым, но полдюжины других недавно предъявили свои претензии. Ты сказала — семь. Про кого же я не знаю?

— Есть один, — сказала она. — Я не знаю его имени, но ты видел его у Сухая. Его природа имеет корни как в Хаосе, так и среди людей. Даже Мандор видит в нем достойного противника, когда дело доходит до интриг. Однако, я полагаю, что Мандор — главная причина, из-за которой этот Некто удрал из Хаоса и затаился. Он боится Мандора.

— Он обитает в Зеркальном Мире?

— Да, хотя он еще не знает о нашем существование там. Он обрел эту способность в результате невероятного несчастного случая, хотя думает, что он сделал изумительное открытие — секретный способ передвигаться куда захочешь и наблюдать, оставаясь невидимым. Нам удалось остаться незамеченными им, используя пути, которые он не в состоянии обнаружить, не говоря уже о тонкостях перемещения по Зеркальному Миру. С нашей точки зрения он выглядит просто громоздким и неповоротливым на его дорожке к Трону.

— Если он может подсматривать и подслушивать через любое зеркало, оставаясь необнаруженным, то ничего не помешает ему выйти оттуда, чтобы кого-то убить, а затем сбежать тем же путем. Да, я понимаю это.

Ночь внезапно показалась очень холодной. Глаза Рэнды расширились. Я взял со стула, свою одежду и начал одеваться.

— Да, тебе пора, — сказала она.

— Есть что-то еще, о чем ты не сказала?

— Да. Этот некто вернул в наш мир давно забытый ужас. Где-то он нашел гизель.

— Что такое гизель?

— Материализация худшего из наших кошмаров. Полагали, что они давно истреблены в Зеркальном мире. Этот вид — старый враг Сокрытых. Мы думали, что монстр, который когда-то давно уничтожил целое семейство, был последним из них. Знаешь, приближение гизели выдает холод.

Я пристегнул меч к поясу, надел ботинки, подошел к зеркалу и провел по черноте его поверхности рукой. Да, источником холода было именно оно.

— Ты заблокировала их? Все зеркала поблизости?

— Некто послал гизель сквозь зеркала, чтобы уничтожить девять конкурентов на пути к Трону. Она достаточно сообразительна, чтобы найти десятого самостоятельно.

— Может ли она взломать твои чары на зеркалах?

— Не знаю. Думаю, что для нее это было бы непросто. Однако, она знает, что ты здесь.

— Как она выглядит?

— Змея с крыльями и множеством когтистых лап, длиной около 10 футов.

— Если мы позволим ей войти?..

— Она нападет на тебя.

— А если мы сами войдем в зеркало?

— Она нападет на тебя.

— Где она более сильна: внутри или снаружи?

— Думаю, для нее это не имеет значения.

— Черт возьми! А сможем ли мы войти через другое зеркало и незаметно к ней подкрасться?

— Возможно.

— Придется так и сделать. Пойдем.

Она быстро оделась в кроваво-красное платье и последовала за мной сквозь стену в комнату, которая была фактически за несколько миль от нашего первоначального местонахождения. Подобно всем благородным вельможам Хаоса, брат Мандор наивно верит в неприкосновенность жилища. Большое зеркало находилось на дальней стене между столом и Часами Хаоса. Часы, как я заметил, скоро должны были начать перезвон. Отлично. Я вынул меч из ножен.

— Я даже не знала, что здесь есть эта комната, — сказала она.

— Мы далеко от места, где спали. Забудь о расстояниях. Пойдем в Зеркальный Мир.

— Согласно традиции, сначала я должна предупредить тебя, — сказала она. — Никому и никогда не удавалось убить гизель мечом или чем-то подобным. Гизель выдерживает удары ужасной силы, и даже получив жестокие раны, остается в живых.

— Что же ты посоветуешь?

— Обмани ее, выведи ее из себя, перехитри. Все это лучше, чем открытая схватка.

— Хорошо, посмотрим по обстоятельствам. Если дело обернется плохо, у тебя всегда есть возможность уйти.

Она не ответила, но взяла меня за руку и ступила в зеркало. Как только я последовал за нею, старинные часы Хаоса начали свой немелодичный перезвон. Внутри зеркала комната казалась такой же как снаружи, только отображенной наоборот. Рэнда повела меня к самой дальней границе отражения, к выходу из комнаты. Мы вошли в зал совершенно мне незнакомый. В воздухе повсюду висели разноцветные нити, причудливо сплетаясь и расходясь. Рэнда взяла одну из них в свободную руку и сделала шаг вперед, увлекая меня за собой. Мы очутились на кривой улочке с неказистыми на вид домами.

— Спасибо, — сказал я — За предупреждение, которое сорвало чьи-то планы застать меня врасплох.

Она сжала мою руку.

— Я сделала это не только для тебя, но и для моей семьи.

— Я знаю.

— Я не сделала бы этого, если бы не полагала, что ты имеешь шанс победить. Иначе я просто предупредила бы тебя и рассказала все, что знаю. Но я помню, как однажды… там, в Девственном Лесу… ты обещал быть моим рыцарем. Тогда ты казался мне настоящим героем.

Я улыбнулся, поскольку вспомнил тот сумрачный непогожий день. Мы читали рыцарские рассказы в Мавзолее. Я галантно пригласил Рэнду внутрь здания, где не так слышны были раскаты грома. Там, среди могил никому не известных смертных — Денниса Колта, Ремо Уильямса, Джона Гаунта — я поклялся быть ее рыцарем и защитником, если когда-нибудь она будет в этом нуждаться. Она поцеловала меня тогда, и я воспылал желанием, чтобы ей немедленно стала угрожать опасность. Тогда бы я смог доказать слова своей клятвы на деле. Но ничего не произошло. Мы передвигались вперед, она считала двери и остановилась у седьмой.

— Вот путь — сказала она, — который ведет прямо к месту позади заблокированного зеркала в твоей комнате.

— Хорошо, — сказал я, — настало время поохотиться на гизель.

И, отпустив руку Рэнды, я шагнул вперед. Гизель доставила мне неприятности еще до того, как я прибыл на место. Десять или двенадцать футов длиной, она оказалась достаточно близко. На том, что я принял за ее голову, выделялись находящиеся в постоянном движении большие ресницы, однако не имелось глаз. Она была сочно-розового цвета, с длинной зеленой полосой вдоль всего тела. Гизель подняла свои ресницы-антенны на три-четыре фута выше земли, издала неприятный писк и повернулась в моем направлении. У нее оказался большой рот, подобный акульему, и с таким же количеством зубов. На землю из этой отвратительной пасти капала слюна ядовито-зеленого цвета. Я ждал, пока она подойдет, и она двинулась в мою сторону. Я внимательно следил за ее перемещениями, держа меч прямо перед собой, и одновременно приводя в действие систему заранее подготовленных мной заклинаний. Она приблизилась, и я ударил ее Бегущим Буйком и Вспышкой Надворной Постройки. Оба раза это ее останавливало, но ненадолго. Воздух стал холодным и из пасти гизели повалил пар. Было такое впечатление, что эта тварь переварила мои чары и двинулась дальше. Я снова ударил гизель, на этот раз более действенным заклинанием, но вновь лишь приостановил ее движение. Воспользовавшись ее временной неподвижностью, я ринулся вперед и нанес удар мечом. Клинок звякнул о ее шкуру, не причинив видимого вреда. Мне пришлось отступить.

— Она, кажется, становится холоднее, поглощая мои заклинания, — сказал я.

— Это было отмечено и другими, — ответила Рэнда.

Пока мы переговаривались, гизель подступила вплотную. Я сделал выпад мечом, акульи челюсти с хрустом сомкнулись, и у меня в руке остался только эфес. Тварь перекусила стальное лезвие. Рот ее стал снова открываться. Тогда я воспользовался силой спикарда, ударив гризель заклинанием, сила которого могла вызвать бурю в каком-либо из отражений. Тварь застыла в виде статуи из розового льда, источая вокруг себя холод. Меня отбросило в сторону, и я покатился по земле, получив несколько царапин. Надо было найти лезвие взамен съеденному этим розовым ледяным монстром, который грозил скоро оттаять. Обратившись к Отражениям, я быстро извлек новый меч и начертил им в воздухе прямоугольник с ярким кругом в центре. Сконцентрировав на нем внимание, я почувствовал контакт.

— Отец! Я чувствую тебя, но не могу увидеть! Я сражаюсь за свою жизнь, помоги мне, если можешь!

— Я пытаюсь. Но ты находишся в странном месте. Мне кажется, я не могу войти.

— Проклятье!

— Согласен. Прежде в моих путешествиях у меня были подобные проблемы. Найди другое решение.

Гизель снова начала двигаться. Контакт с отцом оборвался. Я попробовал возобновить его, но Козырь не отвечал. В отчаянии я бросил взгляд на Рэнду и увидел, что вокруг нее собирались Сокрытые, одни в черных, другие в белых, третьи в красных как у нее одеждах. Они затянули странную песню, похожую на погребальную, словно из саундтрека к фильму ужасов. Песня, казалось, замедлила движения гизели, и это напомнило мне что-то давно минувшее. Я запрокинул голову и издал призывный клич Алалент, который я слышал лишь однажды, но никогда не смогу забыть. На клич немедленно прибыл мой верный друг. Кергма — он, она или оно — явилась сразу отовсюду. Она, как я привык о ней думать, знала меня с детства, вместе с Глайт и Грилл. Рэнда, должно быть, помнила явившуюся, поскольку я услышал ее радостный возглас. Кергма прошла вокруг нее в приветствии, а затем таким же образом поздоровалась со мной.

— Мои друзья! Это было так давно, когда вы звали меня, чтобы поиграть! Так давно!

Гизель тянула свое тело вперед вопреки песни Сокрытых.

— Это не игра, — ответил я. — Эта тварь уничтожит нас всех, если мы не прибьем ее первые.

— Тогда я сделаю это для вас, — сказала Кергма. — Я думаю, это не сложнее квантового уравнения, чем является все в этой жизни. Когда-то давно я говорила вам об этом…

— Да. Попытайся, пожалуйста.

Кергма взялась за дело, а я на всякий случай держал свой меч и спикард наготове, хотя и отошел подальше, чтобы не сталкиваться с ее «вычислениями». Сокрытые медленно отступили со мной.

— Смертельный баланс, — изрекла Кергма наконец. — Эта дрянь поразительно живуча. Решение продвигается медленно. Используй свою игрушку, чтобы приостановить ее. Я вновь заморозил гизель спикардом. Песня сокрытых зазвучала снова.

— Нашла, — сказала Кергма, — есть оружие, которое может уничтожить это создание при удачных обстоятельствах. Ты должен его достать. Это меч, которым ты владел прежде. Он висит на стене бара, где однажды ты пьянствовал с Люком.

— Меч Ворпал? — спросил я. — Он сможет убить ее?

— При удачных обстоятельствах — да.

— Ты знаешь эти обстоятельства?

— Я вычислила их.

Я сжал мое оружие и ударил гизель силой спикарда. Она заверещала, но все еще продвигалась по наравлению ко мне. Тогда я отбросил меч, который держал в руке, и потянулся далеко-далеко через Отражения. В ткани отражений возникли встречные потоки, и я вынужден был удвоить усилия, чтобы преодолеть их сопротивление. Спикард добавил мне сил, и вот уже меч Ворпал в моих руках.

Я было направился к гизели, но Кергма остановила меня.

— Не так. Не так.

— А как?

— Потребуется диссонанс в изменениях уравнения зеркал.

— Действуй!

Зеркала, появившиеся со всех сторон вокруг меня, гизели, и Кергмы, поднялись в воздух и стали сжимать свой круг к центру, пока не возникло бесчисленное количество наших отражений.

— Теперь. Но ты не должен касаться стен.

— Надеюсь, это поможет, — сказал я и ударил неподвижную гизель мечом Ворпал. Она вновь заверещала, но осталась невредима.

— Нет, — сказала Кергма. — Дай ей оттаять.

Мне пришлось ждать, пока гизель вновь не обретет подвижность. А ведь это значило что она сможет на меня напасть. Ничто не делается легко и просто. Снаружи, извне зеркального круга, я все еще слышал слабые звуки пения. Гизель восстановилась более быстро чем я ожидал, но я ударил первым. Половина головы твари отлетела в сторону.

— Калуу-каллей! — закричал я, и снова нанес удар Ворпалом, отделяя от гизели еще один кусок плоти. Затем ударил еще и еще раз. Гризель отступала, получая страшные раны, но не умирала. Куски ее зеленоватого мяса летели во все стороны.

— Кергма, — сказал я, когда от гизели остался искромсанный шевелящийся обрубок, который упорно не хотел издохнуть, — нельзя ли пересмотреть существующее уравнение так, чтобы создать для меня новую гизель, которая охотилась бы за хозяином этой?

— Я думаю, можно, — ответила она. — Берусь сделать это из имеющегося материала. Зеркала придвинулись вплотную, окутав нас на мгновение сумраком, а затем расступились. Куски плоти исчезли, вместо них я увидел новую гизель

— черную, с красными и желтыми полосами по телу. Подобно коту, она потерлась о мои ноги. Пение Сокрытых смолкло.

— Иди, и ищи своего бывшего хозяина, — сказал я, — и сообщи мне о результатах. Гизель выхватила из воздуха цветную нить и исчезла.

— Куда ты ее послал? — спросила Рэнда. Я объяснил ей.

— Ее бывший хозяин теперь признает тебя наиболее опасным из всех своих конкурентов, — сказала она — Если он останется жив, то возьмется за тебя с особым рвением.

— Пожалуй, мне этого и надо. Я хотел бы спровоцировать его. По крайней мере, он не будет теперь чувствовать себя в Зеркальном Мире в полной безопасности. А вдруг я пошлю ему еще одну гизель?

— Воистину, — сказала она, — ты был моим рыцарем, — и поцеловала меня. Как раз в этот момент мягкий голос зазвучал в моих ушах и я увидел Чеширского кота.

— Вы продолжаете заимствовать меч без подписки. Ну что ж, будте любезны. Это стоит всего лишь 20 долларов в час. Кстати Вы не расплатились за позапрошловековой прокат плаща, а это еще 40 долларов.

Я порылся в карманах и отдал коту деньги. Он усмехнулся и начал исчезать.

— Успехов Вам во всех Ваших предприятиях, и заходите к нам с Люком, у него славный баритон, — услышал я на прощание. Последней, как всегда, исчезла улыбка. Я огляделся вокруг и увидел, что Сокрытые тоже удалились. Кергма ласково придвинулась ближе ко мне.

— Где другие — Глайт и Грилл? — спросила она.

— Я оставил Глайт в Девственном Лесу, — ответил я, — хотя она может сейчас быть где угодно — у Хозяина Ветров, в музее Грамбл, на Путях Саволла. Если увидишь ее, сообщи, что гизель не съела меня — и она будет пить теплое молоко за мое здоровье. Грилл, наверное, находится на службе у моего дяди Сухая.

— О, Хозяин Ветров… вот это были деньки, — сказала Кергма. — Да, мы должны собраться вместе снова. Спасибо, что позвал меня, — и она удалилась в свойственной ей манере — во всех направлениях сразу.

— Что теперь? — спросила Рэнда.

— Я иду домой и ложусь спать. — сказал я. И, помолчав, добавил: — Ты со мной?

Она помедлила с ответом а затем кивнула:

— Закончим нашу ночь так же хорошо, как мы ее начали.

Мы прошли через седьмую дверь, и она сняла защиту с моего зеркала…

Проснувшись утром, я обнаружил, что она исчезла.

Я знал, что это будет именно так.

Людмила Львовна Горелик

Потерянная рукопись Глинки

© Горелик Л., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Я скоро весь умру. Но, тень мою любя, Храните рукопись, о други, для себя! А.С. Пушкин


Пролог. Манускрипт деда Матвея

Удар при работе на пишущей машинке «Украина» должен быть сильным. Это большая, тяжелая машинка, исключительно для учреждений. Вера от нее уставала: печатать много приходилось. Она уже второй год работала в лаборатории по внедрению новых технологий. После окончания института найти место учителя русского языка и литературы в городской школе не получилось. Хорошо, что лаборанткой в НИИ взяли. НИИ было физико-техническое, с ее специальностью – только лаборанткой, конечно, и то по блату. Зарплата 70 р. Ну да ладно, Вера по вечерам еще на курсах литературу абитуриентам преподавала. Тема физиков-лириков, поднятая лет десять назад, в шестидесятые, наиболее полно была сформулирована известным поэтом тогда же: «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…» В 1973 году, когда Вера поступила на работу в НИИ, тема продолжала оставаться модной, развиваясь в ту же сторону. В НИИ вокруг Веры были сплошные физики – веселые, востребованные, все успевающие, – многие из них, кстати, не только физикой, но и поэзией увлекались.

Вера на физиков посматривала с интересом, но все ж она в НИИ мало кого знала; печатала на машинке в своей лаборатории, редко оттуда выходила. У них было спокойно. Завлаб Николай Евстигнеевич заходил в комнату, где сидели сотрудники, редко. Он был кандидатом технических наук, имел репутацию прекрасного организатора, занимал в НИИ несколько руководящих должностей и работал, естественно, в своем кабинете. В лаборатории у него в подчинении находились шесть человек. Трое серьезных мужчин, имеющих специальное образование, писали кандидатские по близким к тематике лаборатории проблемам. Они числились старшими научными сотрудниками (с. н. с.). Женщин было тоже три. Две из них – Саша Авхимович и Екатерина Безбородько – учились заочно в Смоленском филиале Московского энергетического института, обе на пятом курсе. Они были младшие научные сотрудницы (м. н. с.), на них держалась техническая часть работы: ездили по районным предприятиям Смоленской области, внедряли разработанные старшими научными сотрудниками технологии. А Вера была всем им в помощь: преимущественно на машинке печатала и документы оформляла.

С. н. с. сидели в лаборатории не всегда. Не каждый день приходили. Им было разрешено. А м. н. с. и лаборантка каждый день здесь торчали. Девушки были примерно одного возраста и быстро сдружились. Саша и Вера еще не имели семьи, а у Кати был муж, тоже студент-заочник, и пятилетний сын Алеша. Трем «деукам», как называл их начальник Николай Евстигнеевич, было от двадцати трех (Вера) до двадцати шести (Катя) лет, но почему-то у них в головах все еще гулял ветер. Например, они вполне по-студенчески иногда сбегали с работы в кино. Зато если начальник просил, они могли и в субботу-воскресенье прийти работать. Такое случалось частенько: выдающийся организатор Николай Евстигнеевич любил устраивать авралы. Зайдя в лабораторию и усевшись за свой огромный «стол руководителя» (двухтумбовый этот стол стоял посреди лаборатории совершенно пустой, и никто его в отсутствие шефа не трогал), он хмурил густые брови, оглядывал сотрудниц печально, подпирал рукою щеку и, выдержав в таком задумчивом виде должную паузу, наконец говорил:

– Деуки, забота у меня, не знаю, что и делать.

Сотрудницы сочувственно смотрели на него, ели глазами, готовые на все, чтобы помочь, – так его было жалко.

– Срочно надо статью напечатать. Чтоб была готова в понедельник с утра. Сделаешь, Вера?

– Конечно, Николай Евстигнеевич! Это ничего, что сейчас вечер пятницы, я приду в субботу, а если надо, то и в воскресенье! – радостно (что сможет помочь) восклицала Вера.

– И я тоже приду, подиктую тебе, чтоб быстрее! – подхватывала Саша.

– Ну вот и хорошо! – поднимался с кресла начальник. – А то сдать надо быстро. Бекицер! – И он подмигивал Вере.

– Что он сказал? – спрашивала Вера у Саши, когда за начальником закрывалась дверь.

– Что быстро нужно! – отвечала та.

– А в конце что он сказал? Бекицер? Это что?

– Это по-еврейски значит «быстрее», – поясняла Катя. И Вера Фогельсон пристыженно замолкала: как нехорошо, ведь она наполовину еврейка, это ей Николай Евстигнеевич и сказал – а она не понимает даже того, что другие знают. Как ей стыдно должно быть!

Вот и в эту пятницу шеф заглянул в лабораторию сразу после обеда. Три девушки переглянулись: повезло, что они здесь, не сбежали еще! Они сегодня собирались уйти пораньше – посмотреть новый фильм про Фантомаса, однако замешкались – и как кстати!

– Деуки! – сказал шеф, усевшись за свой огромный стол. – Деуки, в командировку с утра в понедельник поедете.

К Вере это не относилось: в командировки ездили научные сотрудники.

– Ты поедешь в Сафоново, в шахтоуправление, там заберешь документы, описывающие, как внедряется технология, что Селиверстов разрабатывал. Я им звонил, они знают, – это он говорил Саше. – А ты, – он повернулся к Екатерине, – съезди в Шаталово, на аэродром. Там узнаешь, как используется наше усовершенствование при заливке бензина – то, что Туров предложил. И тоже документы возьми. Я с главным инженером говорил, он должен подготовить. К нему сразу и иди.

Саша и Катя кивали, записывали. Командировки были несложными, они случались не слишком часто и даже разнообразили службу.

А Вера, услышав про Шаталово, тоже встрепенулась. Ее любимая бабушка была родом из Шаталова.

Бабушка уехала из родного села очень давно, еще до революции – ее в семь лет отдали в город, в ученицы к портному. А вот ее сестра тетя Феня покинула Шаталово только после войны. Тетя Феня часто туда ездила, рассказывала потом бабушке. Там из родственников оставался дед Матвей, младший брат их отца, Вериного прадедушки. В детстве Веру более всего занимало то, что дед Матвей умеет плести лапти.

– Вот сплетет тебе дед Матвей лапотки! – умиленно говорила тетя Феня. – Маленькие, на твою ногу, с завязочками. До колен такие завязочки делают у лапотков!

Вере идея завязочек не очень нравилась.

– А нельзя, чтоб с пряжечками? – спрашивала она серьезно.

– Можно! – охотно соглашалась тетя Феня. – Сплетет тебе дедушка Матвей с пряжечками.

Лапотков Вера не дождалась, деда Матвея никогда не видела. В Шаталове она не бывала, но, повзрослев, все думала когда-нибудь съездить – пока дед Матвей жив, все ж ему уже много лет. И вот сейчас Катька поедет в Шаталово…

– Николай Евстигнеевич, – обратилась к начальнику Вера. – А нельзя мне тоже с Катей съездить? Я помогу сборники довезти, вдвоем-то мы больше сборников сумеем взять – в Шаталове вон какой большой аэродром, пусть читают!

Сборники «Проблемы внедрения новых технологий» лаборатория выпускала каждый год; печатать статьи на машинке, а потом паковать книги и носить их на почту рассылать – была основная Верина работа. Шеф очень ревниво относился к сборникам: их продавали предприятиям за деньги. М. н. с., когда ездили в районы по другим делам, обязательно и сборники тоже развозили.

Сейчас он на минуту задумался. Маленькие острые глазки приобрели особо умное выражение, утратив на миг добродушную хитрецу.

– А что ж! – сказал он после недолгой паузы. – И съезди! Тут все равно тебе в понедельник делать нечего. – Лицо его уже приняло обычное выражение. – Съезди, деука! Довезете вдвоем двадцать штук? Да что вам – молодые, здоровые! Деуки у меня огонь! Ты упакуй получше, – он опять уже к одной Вере обращался, – упакуй и новую накладную сделай – пусть за двадцать перечисляют. Если что, скажите, ничего, мол, не знаем. Сколько велели, столько и привезли, пусть за двадцать расписываются. Не назад же нам везти, скажите!

Бабушка к известию о Вериной командировке в Шаталово отнеслась практически равнодушно.

– Давно я там не была… – сказала она. – Ну, съезди, посмотри на нашу родину… Тем более Фенька говорила, что плох уже дед Матвей… Зайди обязательно к нему, привет передавай им с Прасковьей от меня – от Нюрки, скажи, привет.

Дед Матвей оставался в Шаталове с женой Прасковьей, их единственная дочь Надя давно вышла замуж за летчика и уехала на Дальний Восток.

В воскресенье Вера сходила и к тете Фене, сообщила новость о поездке. Тетя Феня проявила больший, чем бабушка, интерес, обрадовалась даже.

– Как раз отвезешь деду «подорожник», – сказала она. – А то я уж думала, как передать. Прасковья «подорожник» просила: помрет скоро дед, а у них там не купишь.

– Какой подорожник? – не поняла Вера.

– Ну, «подорожник»… Его в гроб кладут, на лоб покойнику. В соборе я купила для деда Матвея. Тоже не всегда есть, но я купила. Только ты ж смотри ему не говори и не показывай. Отдашь потихоньку Прасковье – и все.

И она достала из комода узкую черную ленту с золотой надписью.

Так Вера и поехала в Шаталово – со сборниками и «подорожником».

– На аэродроме девушки справились быстро. Документация к их приезду уже была оформлена, а лишние сборники приняли на удивление спокойно. Главбух, правда, ехидно посмотрела на главного инженера и покачала головой.

– Ну ладно, деньги там небольшие, с нас не убудет, – примирительно сказал тот.

Дом деда Матвея тоже нашли легко, им сразу показали, куда идти, да и тетя Феня рассказывала, как добраться от аэродрома. Немного помедлили возле входа с большую избу, собранную, видимо, еще до революции из мощных бревен, теперь посеревших от бессчетных снегов и дождей. Вера постучалась. Ответили не сразу, только когда постучалась в третий раз.

– Да… Входите, открыто там, – донесся слабый голос. И Вера с Катей вошли.

Изба представляла собой одну большую комнату с печкой посередине, с покрытым клеенкой столом у одной стены и с кроватью у другой. В углу висели три иконы – одна большая, Казанской Божьей Матери, и две поменьше. Из них одну Вера не знала, не поняла, что за икона, а на другой был Николай Чудотворец. На расстеленной кровати, укрытый одеялом с пододеяльником, лежал старик. Но какой это был старик! Вера про таких только в книжках читала. Ни до, ни после она такого лица в жизни не видела. Может, только на картинах старых?

У деда было вроде и обычное лицо с выцветшими голубыми глазами, с правильными чертами, с небольшой седой бородкой… Удивительным было его выражение. Необыкновенный покой, смирение и благожелательность ко всему миру – к пришедшим неизвестно откуда посетительницам в том числе – выражало это лицо. Не только Вера, но и всегда бойкая Катя растерялась, остановилась молча посреди избы при виде лежащего на постели старика. Катя все же первой пришла в себя.

– Здравствуйте! – сказала она. – Вас дедушка Матвей зовут? А мы к вам… К вашей жене, точнее… Вот Вера – родственница…

И Вера, выйдя из ступора, робко кивнула:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! – ответил старик. И с тем же ясным выражением лица («Как из другого мира смотрит», – подумала Вера) приветливо добавил: – Да, Матвей. Болею я, не встаю. Хозяйка моя в огороде, сходите туда за ней.

Девушки гуськом вышли в сени и оттуда толкнули другую дверь, не ту, в которую входили. Вышли действительно в огород, довольно большой. Хозяйка была там. Стоял сентябрь, и она выдергивала из земли свеклу, складывала в кучу.

При виде гостей она разогнулась, оказавшись высокой, нескладной, сильно сутулой старухой в темной одежде и в темном фартуке поверх фуфайки.

Вера, поздоровавшись, представилась, объяснила, кто она такая. От смущения сразу же стала не только передавать приветы, но и про «подорожник» сказала.

Тут старуха разволновалась, спросила испуганно:

– Вы его деду не показывали?

– Нет, что вы! – хором ответили девушки (Катя тоже подключилась). – Мы не показывали, конечно, и не говорили ему ничего! Мы сразу к вам в огород пошли.

Старуха вздохнула с облегчением, потом пояснила:

– Дед давно плоховат, все ж скоро девяносто, я и заказала «подорожник». А позавчера он лег, сказал, что помирать будет. И не отговоришь его. Спасибо Фене передайте за «подорожник», у нас не купишь. Ты мне его незаметно отдай, чтоб он не увидел. Лучше не в избе. В сени выйдем, там и отдашь. – Последние фразы были обращены к Вере. Потом женщина опять повернулась к обеим: – Пойдемте в хату, пообедаем, вы проголодались, наверно. – И, запнувшись, опять в волнении добавила: – Только не говорите ж про «подорожник» при нем!

Катя и Вера к тому времени и впрямь проголодались. Блюда к обеду были поданы самые простые и при этом необыкновенно вкусные. Щи, тушеную картошку (и то и другое в чугунных котелках) Прасковья достала из глубин русской печки огромным ухватом. Огурцы (соленые и свежие) выложила на одну большую тарелку – полтарелки соленых, полтарелки свежих, каждый огурец разрезан пополам. За едой вспоминали родственников – Верину бабушку Аню и ее сестру тетю Феню. Вера от вкусной еды разрумянилась и совсем разошлась, свободно себя почувствовала.

– Бабушка с тетей Феней совсем не похожи! – рассказывала она. – Я уж не говорю про характер (бабушка взрывная, прямолинейная, а тетя Феня себе на уме), но и внешне. У бабушки волосы до сих пор как смоль – гладкие, блестящие, а тетя Феня полуседая, конечно, но и в молодости русые у нее были волосы, это еще видно. У бабушки и брови черные, тонкие, глаза, конечно, голубые, как у тети Фени… Но у тети Фени мягче черты лица… Тоже красивая, вообще-то.

– Да, Нюра, конечно, красавица редкая была, – поддакивала хозяйка. – А что не похожи, понятно: Феня в мать пошла, в Матрену, а Нюра в отца, то есть в брата Матвеева Василия, прадеда твоего, – тот тоже чернявый был. Ну вылитый цыган! Василий в сорок шестом умер. Оккупацию с нами пережил – по возрасту в армию не годился, старый уже был. А и то чуть не погиб. Немцы однажды его схватили на улице – «юда, юда» лопочут, в комендатуру потащили… Хорошо, наши деревенские увидели, что его тащат, старосту позвали, подтвердил староста – мол, русский он, испокон веку здесь жили и Мяченковы, и Зябрины – это две их родовые фамилии… Не было у них отродясь никаких евреев. Отсюда он, из этих мест, и родился здесь – знаем, мол, от кого, и деда его с бабкой знаем, а старики и прадедов помнят. Отпустили, слава богу.

Она все обращалась к Матвею, тот лежал тихо, слушал, ничего не говорил. Лицо его было по-прежнему светлым, отрешенным. «Не жилец», – подумала Вера.

– А дед Матвей – брат его младший, этот был русоволосый с молодости… Сейчас седой-то уж… – Она опять кивнула на деда. Тот по-прежнему молча слушал. – У них всегда так в семье было: и чернявые, и русые рождались. Может, и права Анна, может, и впрямь затесался в давние времена какой цыган у них в роду, кто его знает… Но вряд ли: у них издавна разные рождались в этой семье. И все тут жили, на земле крестьянствовали, никто и внимания не обращал, какой там цвет волос…

Матвей от еды отказался (старуха позже, когда вышли, пояснила, что он уже третий день не ест – помирать ведь лег), лежал все так же, смотрел на обедающих благожелательно-просветленно, в беседу не вмешивался, хотя слушал внимательно, ведь говорили о ближайших его родственниках. И только когда уже поели и девушки собрались уходить, обратился к жене.

– Прасковья, – сказал он. – Помнишь тот манускрипт, что на чердаке я нашел весной? Отдай его Вере. Она образованная, лучше разберется, что это такое, зачем он нужен. Покажет, может, там, в городе, понимающим людям, с образованием…

Прасковья не сразу поняла, о чем речь – она, видно, о той находке и забыла.

– Манускрипт… – протянула она недоумевающе. Но вспомнила быстро. – А, манускрипт, что лежал у свекра в сундучке! На что он был отцу твоему, зачем хранил, мы еще думали… Помню, конечно! Сейчас! Правильно, надо Вере отдать – в городе скорей пригодится.

И она достала из-за одной из икон газетный сверток. Старая газета, свернутая в свиток, почти не запылилась и выцвела совсем чуть-чуть. Вера с Катей посмотрели на свиток недоуменно: это был один из апрельских номеров «Рабочего пути» этого года, – какой же манускрипт? Но газета оказалась всего лишь оберткой. Прасковья развернула эту оболочку – внутри, тоже скатанные в трубочку и связанные тесемкой, лежали какие-то ноты. Вот они были действительно старые – пожелтевшая плотная бумага, кое-где замахрившаяся по краям, выцветшие чернила, почерк с тонко выписанными нотными знаками – все указывало на старину.

– Спасибо! – сказала Вера. – Я сама ноты не могу разобрать, не училась этому, но спрошу у подруг – передам кому-нибудь, кто больше меня в музыке понимает, играет на чем-нибудь. Пусть пользуются! Может, ноты эти и в музей надо…

Глава 1. В гостях у родственников Ушаковых


«Этот Мишель очень мил. Как хорошо, что он у нас задержался, и, похоже, не слишком спешит в свое Новоспасское. С ним так весело!» – думала Лиза Ушакова, терпеливо ожидая перед зеркалом, пока горничная Настя ее причешет. В зеркале отражалось оживленное милое личико, льняные локоны (слева Настя их уже уложила, а сейчас осторожно пришпиливала правую сторону), большие голубые глаза. «Да, действительно как Ольга… – огорченно подумала Лиза, разглядывая себя в зеркале. – А ведь в душе я больше похожа на Татьяну! Конечно, на Татьяну – ведь она более романтична!» Вторая глава романа опального Пушкина только что появилась в печати, молодой родственник Ушаковых Мишель Глинка, остановившийся в их доме проездом из Петербурга, привез к ним эту модную вещицу. Вчера ее читали вслух. Лизе показалось, что при описании сестер Лариных Мишель как-то особенно на нее посмотрел. С какой же из сестер он ее сравнивает? Скорее всего, с Ольгой… Лизе исполнилось семнадцать лет, и внимание столичного гостя было ей приятно. «Он очень мил, – думала она. – И что плохого в том, что он мне понравился? В конце концов, Мишель наш родственник – мой двоюродный дядя, папа его тоже любит. И он такой талантливый. Как прекрасно он поет!»



Михаил Глинка был всего пятью годами старше Лизы. Глинки и Ушаковы находились в родстве, не самом близком, но общались по-родственному. Оба семейства принадлежали к лучшим дворянским фамилиям и были богаты. Отец Лизы, Алексей Андреевич Ушаков, владел имением неподалеку от Новоспасского, тоже в Ельнинском уезде. Часто наезжал к родственникам, Михаил помнил его с детства. В последние годы семья Ушаковых выбрала местом постоянного проживания село Бобыри под Смоленском, а зимние месяцы проводили в Смоленске. Еще до наполеоновского нашествия Алексей Андреевич приобрел в городе дом. Однако в 1812 году он был полностью разрушен. Упорный Ушаков вскоре отстроил новый дом на том же месте – в самом центре, на углу улиц Блонная и Большая Дворянская. Здесь-то и остановился проездом из Петербурга направляющийся в родное село Новоспасское на свадьбу сестры Михаил. Шла осень 1826 года, в Петербурге еще слышалось эхо Декабрьского восстания, поездка на свадьбу была прекрасным поводом удалиться из ставшей неуютной столицы.



Свадьба Пелагеи Глинки была назначена на февраль. Осенью члены семейства занимались закупками к свадьбе, для этого поселились в Смоленске у родственников. В этот период состоялось и знакомство Михаила с женихом, Яковом Михайловичем Соболевским. Соболевский владел усадьбой в том же Ельнинском уезде, был образован – Михаилу он понравился. «Я разрешаю им пожениться», – на правах старшего брата важно сказал он после первого знакомства с женихом.



В семье Глинок узы брака считались венцом истинных чувств, предполагалось, что это нерушимый союз на всю жизнь. Дочери выходили замуж по любви, их выбор принимался родителями с уважением. Потом, правда, судьбы складывались по-разному. Мишель был старше Пелагеи, ему шел двадцать второй год, он считал, что обладает жизненным опытом, и благословил сестру. За плечами Михаила к этому времени был петербургский Благородный пансион и несколько лет службы в Коллегии путей сообщения, довольно скучной.



Дом Алексея Андреевича Ушакова, вновь отстроенный после наполеоновского пожара, был, как и первый, двухэтажным, с двумя резными балконами (один из них угловой), с винтовой, вьющейся вокруг колонны лестницей, соединяющей два крыла дома. Как большая красивая птица, распластал этот дом крылья по Большой Дворянской и по Блонной улицам, а лестница удерживала крылья расправленными. В полукруглой угловой зале по вечерам собирались домочадцы, почти всегда приходили гости. Родовитые смоленские дворяне стремились не отставать от петербургской моды. Как и в петербургских салонах, у Ушаковых постоянно звучала музыка.



Столичного гостя Михаила Глинку принимали с почетом. Из болезненного, страдающего золотухой ребенка, каким хозяин помнил его с детства, он превратился в утонченного петербургского аристократа: прекрасно пел, легко и изящно двигался, превосходно играл на фортепьяно и даже немного сочинял музыку. Все это было необходимо для успеха в столице, и Михаил, живя в Петербурге, нанимал самых лучших учителей. Пению и игре на музыкальных инструментах его учили приезжие итальянские музыканты, танцам – придворный балетмейстер. Он был прилежен в учении и достиг многого: к двадцати годам он уже был известен в столичных музыкально-литературных салонах как хороший пианист и приятный исполнитель романсов. Его принимали в самых лучших домах образованных петербуржцев. А в гостеприимном доме Ушакова он, конечно, сразу оказался в центре внимания.



Под влиянием Глинки в доме осенью 1826 года образовалось нечто вроде музыкального салона. Молодежь исполняла, слушала, обсуждала фортепьянные пьесы и романсы. Старшее поколение тоже с удовольствием принимало участие в обсуждениях. Все поражались талантам Мишеля. Много было и шуток, смеха на этих вечерах. Глинка быстро влюбился в юную, романтичную и открытую для счастья дочь своего двоюродного брата Лизу и посвятил ей новое сочинение – «Вариации для фортепьяно» на модный итальянский романс. Он подписал сочинение «Глинка, любитель». Он еще не чувствовал себя профессиональным композитором, однако отправил эти «Вариации» в Петербург, и вскоре они были опубликованы. Хозяин дома, Алексей Андреевич, был очарован петербургским родственником, восхищался его талантами.



Эта смоленская осень была счастливой и полной надежд. Лиза захотела учиться у Мишеля пению, и теперь они ежедневно занимались музыкой вдвоем. Глинка оказался хорошим учителем, и Лиза делала успехи. Жизнь в ту осень казалась круто закрученной радостной феерией, и когда Глинка поднимался по вьющейся вокруг колонны лестнице к себе в комнату, голова у него кружилась не только от виражей узорных лестничных перил, но и от счастья – бессмысленного, молодого, не раздумывающего о том, что будет дальше.



После Святок отправились в Новоспасское. На свадьбу Пелагеи съехалась родня со всей округи. Мишель был выбран шафером. Он на этой свадьбе чувствовал себя одним из самых главных распорядителей и вообще блистал. Старший брат невесты, столичный франт, завсегдатай модных петербургских салонов, он вел себя свободнее, чем это было принято среди провинциального дворянства. Глинка от природы был очень чувствительным, эмоциональным, и сейчас, на свадьбе младшей сестры, он был переполнен собственными чувствами, не мог и не хотел их сдерживать. На глазах у всех он продолжал ухаживать за Лизой. После свадебного обеда Мишель подошел к группе разговаривавших за столом девушек, остановился перед Лизой и, молча опустившись на колени, осторожно снял с ее изящной ножки туфельку. Наполнив башмачок шампанским, он выпил за здоровье его обладательницы. Его любовь и восхищение рвались наружу, требовали выражения.



Лиза сидела совершенно ошарашенная, она не могла вымолвить ни слова. Окружающие тоже молчали. Гости, воспитанные в сельской усадебной атмосфере, были ошеломлены. Никто ничего так и не сказал об этом происшествии ни во время свадьбы, ни после. Младшая сестра Глинки Людмила через много лет вспоминала об этом эпизоде с ужасом.



Влюбленность Глинки, по-видимому, была взаимной. Никаких свидетельств о том, почему эта чистая и светлая юношеская любовь не получила развития, время не сохранило. Легко догадаться, впрочем, что мешала родственная связь, пусть и не слишком близкая. Родители композитора поженились в свое время, будучи троюродными братом и сестрой. Им пришлось преодолеть немало трудностей и приключений, включая похищение невесты. Они вряд ли обрадовались бы повторению своей истории в судьбе сына. Да и Алексей Ушаков, скорее всего, не дал бы согласия на брак дочери с ее троюродным дядей. Второй (и не менее важной!) помехой была молодость Глинки – ему шел двадцать второй год, планы были большие. Он подавал надежды как музыкант и твердо знал, что будет учиться дальше: совершенствовать исполнительское мастерство, мечтал заняться и сочинением музыки. В ближайших планах было длительное путешествие по Италии и Германии с целью лучшего знакомства с европейской музыкой.