— Я сказал ей, что оставил её сестру наслаждаться красотами дворца и что она может чуточку опоздать на обед. Однако с течением времени она, казалось, становилась все более озабоченной и заставила меня пообещать поискать её, если та не появится. Я не хотел ей говорить о том, что случилось на самом деле, так как не хотел затрагивать тему происхождения Корал.

— Вполне понятно, — согласилась она. — О, господи!

Я подождал, но она больше ничего не сказала. Я продолжал ждать.

— Я не знала о романе покойного короля в Бегме, — проговорила наконец она. — Поэтому трудно уяснить воздействие этого откровения. Может быть, Корал как-то указала тебе, долго ли она намерена оставаться там, куда отправилась? И, если уж на то пошло, предоставил ли ты ей какое-нибудь средство вернуться?

— Я отдал ей свой Козырь, — сказал я. — Но она не связывалась. Однако у меня сложилось впечатление, что она не собиралась слишком долго отсутствовать.

— Это дело может оказаться серьёзным, — решила она. — Причём по самым различным причинам. А какова на твой взгляд Найда?

— Она показалась мне вполне разумной, — сказал я. — А также я ей, кажется, сильно понравился.

Виала поразмыслила с минуту, а затем сказала:

— Если о случившемся дойдёт до Оркуза, у него вполне может создаться впечатление, будто мы держим её заложницей для гарантии его надлежащего поведения в делах переговоров, способных возникнуть из-за положения в Кашере.

— Ты права. Я как-то не подумал об этом.

— А он подумает. Люди склонны думать о таких вещах, имея дело с нами. Значит, нам сейчас нужно немного выиграть время и постараться представить её прежде, чем отсутствие её начнёт выглядеть подозрительным.

— Понимаю.

— Вероятнее всего, он скоро пошлёт в её покои, если уже этого не сделал — выяснить, почему она не присутствовала на обеде. Если его успокоить сейчас, то у тебя в запасе целая ночь на попытки обнаружить её.

— Как?

— Ты же чародей. Вот и подумай. В то же время ты говорил, Найда относится к тебе с симпатией?

— И очень большой.

— Хорошо. Тогда, мне кажется, нам лучше всего будет попытаться заручиться её помощью. Надеюсь, ты будешь тактичным и сделаешь это наилучшим образом…

— Естественно, — начал было я.

— …из-за её недавней болезни, — продолжила она. — Единственное, чего нам только сейчас не хватает — это вызвать сердечный приступ у второй дочери.

— Болезни? — переспросил я. — Она ничего об этом не упоминала.

— Я думаю, что ей об этом неприятно вспоминать. Она была до самого последнего времени близка к смерти, а потом внезапно выздоровела и настояла сопровождать отца в этой поездке. Он-то как раз и рассказал мне об этом.

— За обедом она, кажется, чувствовала себя прекрасно, — неубедительно сказал я.

— Ну, постарайся, чтобы так и было. Я хочу, чтобы ты немедленно отправился к ней и как можно дипломатичнее рассказал ей о случившемся. Чтобы ты попытался добиться прикрыть отсутствие сестры, пока ты ищешь её. Есть, конечно, риск, что она тебе не поверит и отправится прямиком к Оркузу. Наверно, можно применить заклинание для предотвращения этого. Но никакого иного выбора я не вижу. Скажи мне, не ошибаюсь ли я?

— Ты не ошибаешься, — сказал я.

— Тогда я предлагаю тебе заняться этим… и сразу же сообщить мне, если будут какие-то затруднения или, наоборот, что-то получится. Можешь докладывать мне в любое время дня и ночи.

Кейт, смеясь, отстранилась.

— Уже иду, — отозвался я.

— Не слишком ли вы испытываете мое женское любопытство?

Гостиную я покинул спешно, но вскоре остановился. Мне пришло в голову, что хотя я и знал, где во дворце поселилась делегация Бегмы, по-настоящему не представлял, где расположены покои Найды. И мне не хотелось возвращаться и спрашивать у Виалы, так как глупо было не выяснить это за обедом.

Мне потребовалось потратить почти десять минут, чтобы отыскать кого-нибудь из прислуги, способного дать мне нужные сведения в придачу с усмешкой, затем пробежать трусцой по переходам и остановиться перед дверью Найды.

— Я вас прошу быть выше вашего женского любопытства.

Затем я провёл рукой по волосам, отряхнул брюки и пиджак, вытер сапоги и задние части штанин, глубоко вздохнул, улыбнулся, выдохнул и постучал.

Дверь открылась спустя несколько мгновений. Открыла её Найда. Она ответила на мою улыбку и посторонилась, пропуская меня.

— Скажите, как нас сегодня влечет к нравоучениям… Джон, рассудите здраво! Мне до смерти интересно узнать, что там такое! И вам от этого — никакого вреда. Я же люблю вас, дуралей!

— Заходите, — пригласила она.

— Вы меня удивили, — сказал я после того, как переступил порог. — Я ожидал увидеть горничную.

— Я сам расскажу, что там такое. Мне просто не хочется, чтобы вы видели эту мерзость.

— Поскольку я ждала вас, то отослала её пораньше спать, — ответила она.

— Ну не настолько уж я хрупкая ваза!

Она переоделась в платье, похожее на тренировочный костюм серого цвета, перевязанный черным кушаком. А также надела чёрные комнатные туфли и удалила всю косметику, а волосы зачесала назад и завязала чёрной лентой. Она показала на кушетку, но я не спешил садиться.

Кейт выхватила у него письмо и, вскочив, отступила за спинку деревянной скамьи.

Я чуть сжал её плечо и посмотрел прямо в глаза. Она подвинулась поближе.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

Дьюкейн угрюмо глянул на нее и, наклонясь вперед, спрятал лицо в ладонях. Так и остался сидеть, не двигаясь, в этой позе, живым воплощением безнадежной покорности судьбе.

— Выясните, — тихо предложила она.

Я не мог разрешить себе даже вздоха. Так требовал долг. Я обнял её, привлёк к себе и поцеловал. Несколько секунд я оставался в такой позе, а затем отодвинулся, снова улыбнулся и заключил:

Теперь Кейт встревожилась уже всерьез. В нерешимости повертела в руках письмо, но любопытство все же пересилило. Она вскрыла конверт.

— Мне кажется, что вы вполне здоровы. Послушайте, я вам за обедом кое о чём не сказал.

В нем обнаружились два вложения. Первое гласило:

— Присядем? — перебила она меня, взяв за руку и увлекая к кушетке.

Виала велела быть дипломатичным и поэтому я последовал за ней. На кушетке она продолжила объятья и стала добавлять к этому кое-что поизысканнее. Проклятье! А меня-то обязали привлечь её покрыть отсутствие Корал. Если она покроет мои дела, я потом с удовольствием покрою её. Или же удовлетворю в любой иной интересной позе, на какую только способны бегмийцы. Однако же, лучше побыстрее приступить к делу, решил я. Ещё несколько минут, и начать разговор о сестре будет очень недипломатично. Сегодня на редкость скверный день по части своевременности.


«Сударыня!
Учитывая Ваши неравнодушные чувства к мистеру Джону Дьюкейну, уверяю, что Вам будет интересно ознакомиться с прилагаемым к сему.
Искренне Ваш,
Доброжелатель».


— Прежде, чем мы здесь слишком увлечёмся, — сказал я, — я должен попросить вас об одной услуге.

Вторым вложением оказался конверт, адресованный Дьюкейну и содержащий внутри письмо. Кейт вытащила письмо.

— Попросите о чём угодно, — прошептала она.

— По-моему, с появлением вашей сестры выйдет задержка, — объяснил я.


«Мой ненаглядный, мой бесценный Джон, это — всего лишь очередное из моих ежедневных посланий, в которых я пишу о том, что тебе и без того известно: что безумно люблю тебя. Ты был так невероятно добр ко мне вчера после моей безобразной сцены — знай же, как я невыразимо благодарна, что ты остался! Целый час потом лежала на кровати и плакала благодарными слезами. Видишь, любовь в конечном счете всегда заставит нас уступить! И потому я дня не пропущу, чтоб не послать тебе подтверждение своей любви! Я верю, что у нас с тобой есть общее будущее. Тысячу раз твоя
Джессика».


— И мне было бы очень неприятно беспокоить вашего отца. Вы не знаете, посылал ли он уже в её покои, или сам ходил проверять, нет ли её там?

— По-моему, нет. После обеда он отправился прогуляться с Жераром и мистером Ротом. Думаю, он ещё не вернулся в свои апартаменты.

Кейт посмотрела, каким числом помечено письмо. Ее оглушило и замутило, словно в нутро ей загнали какую-то черную тяжесть. Она ухватилась за спинку скамьи, повернулась было, собираясь сесть, но отступила, опустилась на траву и закрыла лицо руками.

— Не могли бы вы как-нибудь создать у него впечатление, будто она никуда не пропадала? Выгадайте мне немного времени для выяснения, где её носит.

Её это, похоже, позабавило.

— Ну что? — сказал спустя немного Дьюкейн.

— А все то, чего вы не рассказали мне…

— Я вам расскажу, если вы сделаете это для меня.

— Теперь я, кажется, знаю, как понимать ваше «данное в чувствах», — отозвалась Кейт нетвердым голосом.

Она провела указательным пальцем по моей челюсти.

— Мне очень жаль. — Дьюкейн говорил совсем спокойно, только к спокойствию его прибавилась усталость. — Что я могу сказать? Вы были уверены, что это ничему не повредит, — мне остается лишь надеяться, что вы были правы.

— Ладно, — согласилась затем она. — Договорились. Не уходите.

Она поднялась, прошла через комнату и вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой на несколько дюймов. И почему же это после Джулии у меня не было ни одного милого нормального романа? Последняя женщина, с которой я занимался любовью, на самом деле находилась под контролем того самого меняющего тела странного существа. А теперь… а теперь поперёк кушетки легла чуть заметная тень, когда я понял, что предпочёл бы скорее обнимать Корал, чем её сестру. Это было нелепо. Я же знал её всего пол-дня…

— Но вы же говорили, что все это осталось в прошлом…

Просто после моего возвращения было слишком много суеты. Меня она ошеломила. Должно быть, в этом-то и дело.

— Так оно и есть. Я не состою в связи с этой особой, хотя из письма можно заключить обратное. Уже два года, как я прекратил близкие отношения с нею, но по недомыслию продолжал с ней видеться.

Вернувшись, она снова уселась на кушетку, но на сей раз в паре футов от меня. Она казалась достаточно довольной, хотя и не делала никаких попыток возобновить наше прежнее занятие.

— Все улажено, — доложила она, — если он спросит, то будет введён в заблуждение.

Кейт сказала натянуто:

— Спасибо, — поблагодарил я её.

— Теперь ваша очередь, — заявила она. — рассказывайте.

— Нет, вы, естественно, вольны видеться с кем хотите и делать что хотите. Вы знаете, я ни в чем не собираюсь вас ограничивать. Да и не вправе. Меня лишь несколько удивляет, что вы, как бы это сказать… вводили меня в заблуждение…

— Ладно, — сказал я и стал рассказывать о Корал и Лабиринте.

— Лгал вам. Верно. — Дьюкейн встал. — Я пойду, пожалуй. Придется вам примириться с этим, Кейт, вот и все, — если сможете. Я поступал неправильно, в известном смысле я обманывал вас. То есть давал вам понять, что я ничем не связан, а выглядит определенно иначе. Простите.

— Нет, — перебила она, — начните сначала, хорошо?

— Что вы имеете в виду?

— Вы что, едете обратно в Лондон?

— Опишите мне весь ваш день, с того момента, как вы покинули дворец, и до того, как вы расстались.

— Да нет.

— Это глупо, — возразил было я.

— Подыграйте мне, — сказала она. — Вы в долгу передо мной, помните?

— Ох, Джон, что же это происходит?

— Отлично, — согласился я и начал опять. Мне удалось опустить эпизод с перевернувшимся в кафе столиком, но когда я попытался замолчать дело о приморских пещерах, сказав, что мы осмотрели их и сочли красивыми, она опять прервала меня.

— Стоп, — перебила она, — вы что-то оставляете за скобками. Что произошло в пещерах?

— Полагаю, ничего.

— Что заставляет вас прийти к такому выводу? — спросил я.

— Вы не хотите хотя бы… объяснить?

— Это тайна, которой я пока не хочу делиться, — объяснила она. — Достаточно сказать, что у меня есть средства для выборочной проверки вашей правдивости.

— Надоело мне объяснять, Кейт. И сам себе я надоел.

— Происшедшее не имеет никакого отношения к делу, — возразил я. — Это только запутает рассказ. Поэтому-то я и опустил этот эпизод.

Он быстрыми шагами направился к проходу в кустах таволги.

— Вы сказали, что опишете мне весь день.

— Ладно, сударыня, — согласился я и приступил к делу.

Кейт, стоя на коленях, медленно собрала разбросанные письма и сложила их обратно в испанскую корзинку. С ее согретых солнцем щек капали на сухое сено слезы. Ку-ку, ку-ку, сбивчиво и глухо взывала из лесу птица.

Когда я рассказывал ей о Юрте и зомби, она закусила губу и лениво слизывала появившиеся после этого бисеринки крови.

— Что вы намерены предпринять по отношению к нему? — внезапно спросила она.

— Это моя проблема, — тут же осадил её я. — Я обещал вам описать день, а не свои планы выживания.

Глава тридцать первая

— В этом-то и дело… Помните, я предложила попробовать помочь вам?

— Что вы имеете в виду? Думаете, что можете пришить для меня Юрта? У меня есть для вас новость: в данный момент он практически кандидат на божественность.

— Скоро произойдет одно событие, — объявил, не обращаясь ни к кому в частности, Пирс.

— Что вы подразумеваете под «божественностью»? — поинтересовалась она.

Субботний ланч подошел к концу. Дьюкейн, Мэри и Тео, все еще сидя за столом, курили. Кейт с Октавианом пересели на диван и переговаривались вполголоса. Пола с двойняшками вышла на газон, где дети затеяли игру в барсучий городок. Барбара, присев на подоконник, читала «Сельскую жизнь». Пирс, в позе танцовщика, готового к прыжку, стоял возле кухонной двери.

Я покачал головой.

— Чтобы рассказать вам это толком, потребуется большая часть ночи, а у нас такого времени нет, если я намерен скоро начать искать Корал. Позвольте мне просто закончить с рассказом о Лабиринте.

— Какое событие, голубчик? — спросила Мэри.

— Рассказывайте.

— Нечто вопиющее, ужасающее.

Я продолжил рассказ, и она не выказала ни малейшего удивления, услышав о происхождении своей сестры. Поэтому я собрался спросить её о таком отсутствии реакции. А затем сказал себе, что черт с ним, с отсутствием. Она сделала то, что мне требовалось, а я сделал то, что обещал. Сердечного приступа с ней не случилось. А теперь самое время убираться.

От Барбары, поглощенной чтением статьи, никакой реакции не последовало.

— Вот и все, — закончил я. — Спасибо.

— Ты уже совершил нечто вопиющее и ужасающее, — сказал Дьюкейн. — Думаю, тебе стоит тем и удовольствоваться на стезе твоих преступлений.

Я начал было подниматься, но она быстро придвинулась ко мне и обвила руками мою шею.

— Вопиющее по отношению к тебе самому или к кому-нибудь другому? — заинтересованно осведомился Тео.

Я с минуту отвечал объятиями на объятия, а затем сказал:

— Мне действительно лучше идти. Корал может грозить опасность.

— Поживете — увидите.

— Черт с ней, — отмахнулась она. — Останьтесь со мной. Нам нужно поговорить о более важных вещах.

— Ой, до чего ты нудный! — вскричала Барбара.

Чёрствость её меня удивила, но я постарался этого не показать.

Она отшвырнула журнал и выбежала на газон перед домом. Через две минуты она уже заливалась смехом вместе с близнецами.

— Я перед ней в долгу, — сказал я, — и должен сейчас отдать свой долг.

— Ладно, — вздохнула она. — Мне лучше пойти с вами и помочь вам.

Пирс сел на подоконник и принялся сосредоточенно рассматривать «Сельскую жизнь». Щеки у него горели, из глаз, казалось, вот-вот брызнут слезы. Трое за столом поспешно перевели разговор на другую тему. Мэри спустя минуту поднялась и что-то неслышно сказала Пирсу, но тот лишь мотнул в ответ головой. Она прошла на кухню. Дьюкейн, загасив сигарету, последовал за ней. Объединенное присутствие Кейт и Октавиана угнетало его невыразимо.

— Как? — спросил я.

— Я не могу помочь вам чем-нибудь, Мэри? Уж не посуду ли мыть вы собрались?

— Вы бы удивились, узнав, — загадочно ответила она, поднявшись на ноги и улыбаясь кривой улыбкой.

— Нет, этим займется Кейси. Она сейчас вышла в огород взглянуть, не наберется ли там артишоков на вечер. Они так рано поспели в этом году! А я схожу отнесу Вилли малины.

Я кивнул, чувствуя, что она, вероятно, права.

— Можно, я с вами?

— Да, конечно.

Ни к чему я ей там, подумал он. Ладно, только дойду до коттеджа, и все. Куда мне теперь девать себя?

Поверх кухонного стола, густой и вязкий, реял аромат малины. Мэри накрыла корзинку белой салфеткой, и, выйдя из задней двери, они пошли вдоль цветочного бордюра по выложенной галькой дорожке. Жара все не спадала. В цветках львиного зева усердно копошились мохнатые крупные оранжевые пчелы. Стайка щеглов, снующая в поисках зерен у подножия кирпичной ограды, снялась и скрылась в широкой листве бледно-зеленой катальпы.

— Взгляните на этот чертополох! Сразу видно, что у садовника отпуск. Надо мне заняться прополкой. Кейси терпеть ее не может.

— Давайте я займусь прополкой.

— Не выдумывайте, Джон! Вы приехали отдыхать. Кейт в обморок упадет, если увидит вас за прополкой! А вам не жарко в такой рубашке?

— Нет, мне, признаюсь, скорее нравится обливаться потом.

— Ох, хорошо бы вы поговорили с Пирсом!

10

— То есть?..

Мы прошли по коридору к моим апартаментам. Когда я открыл дверь и вызвал свет, Найда обвела взглядом первую комнату. И замерла, увидев мою вешалку.

— Надоумили бы его все-таки проявить характер в отношении Барб. Он только досаждает ей, а заодно и всем окружающим. Я знаю, как ему тяжело, но все равно — надо держаться. Я все пытаюсь уговорить его уехать в гости к Пембер-Смитам. Там у них даже яхта есть!

— Королева Ясра! — ахнула она.

— Но если вам не удается уговорить его, то каким образом удастся мне?

— Ага. У неё возникли разногласия с одним колдуном по имени Маска, — объяснил я. — Угадайте, кто победил?

— Я не пользуюсь у него авторитетом. А вы — пользуетесь. Вы могли бы поговорить с ним жестко. После того как вы его стегнули, вы очень выросли в его глазах! Как я и предсказывала.

Найда подняла левую руку и медленно совершила сложное движение — за шеей у Ясры, вниз по спине, поперёк груди, а потом опять вниз. Я не узнал никаких проделанных ею жестов.

— Не говорите мне, что вы тоже колдунья, — взмолился я. — В последние дни, кажется, всякий, с кем я сталкиваюсь, проходил какое-то обучение Искусству.

— Что ж, попробую.

— Я не колдунья, — ответила она, — и никакого такого обучения не проходила. Я владею только одним приёмом и, хотя он не колдовской, я применяю его для всего.

— Вот спасибо! А еще было бы хорошо, если б вы вызвали на серьезный разговор Полу. Она ужасно чем-то расстроена, а чем — не говорит, хотя я спрашивала ее напрямую. Но вам скажет. Она к вам замечательно относится, и у нее вы тоже пользуетесь авторитетом, как и у всех нас, впрочем. Прижмите ее к стенке без всяких и твердо спросите, в чем дело.

— И что это за приём? — осведомился я.

Она проигнорировала вопрос, а затем заметила:

— Я сам очень хорошо к ней отношусь, — сказал Дьюкейн. — Пожалуй, я…

— Ого, а скована-то она безусловно крепко. Ключ находится где-то в области солнечного сплетения. Вы знали об этом?

— Ну и прекрасно! А будет упираться — не отступайтесь. Вам просто цены нет, Джон. Вот на кого можно полностью положиться! Не представляю, что бы мы делали без вас.

— Да, — ответил я. — Я вполне понимаю это заклинание.

— Да уж, вот именно, — сказал Дьюкейн.

— Почему она здесь?

— Частично потому, что я обещал её сыну Ринальдо спасти её от Маски, а частично для гарантии его хорошего поведения.

Письмо от Джессики в результате по-новому сблизило Кейт с Октавианом — во всяком случае, по-новому для Дьюкейна. До сих пор он никогда не испытывал мужской ревности к Октавиану. Сейчас — испытывал. Он не сомневался, что факт его неверности разгласили и обсуждали. Разумеется, Октавиан о том не проронил ни слова. Ходил по дому, загадочно улыбаясь, как никогда похожий на упитанного, позлащенного солнцем Будду. Кейт избегала оставаться с Дьюкейном наедине. У него было впечатление, что она совершенно не в состоянии разобраться в собственных чувствах. Возможно, она приветствовала бы попытку со стороны Дьюкейна — отчаянную попытку — объясниться, оправдаться, опутать это катастрофическое «данное в чувствах» хитросплетением слов и эмоций. Однако Дьюкейн, не в силах заставить себя возвратиться в Лондон, не в силах был и заставить себя поговорить с Кейт. И более того, чувствовал, не зная толком почему, что ему не следует говорить с нею. Вместе с тем он понимал, что из-за его нежелания объясниться сейчас, равно как и неспособности объясниться сразу, все это, вероятно, выглядит значительнее и серьезнее, чем есть на самом деле.

Я толчком закрыл дверь и запер её. Когда я повернулся, она стояла лицом ко мне.

А впрочем, так ли уж это было незначительно и несерьезно? Да, для себя он свел эту историю к пустяку, умышленно охладив в себе чувства и притупив мысли, но ведь Джессике — разрешил пребывать в выдуманном мирке ее желаний. Теперь он ясно видел, что это была ошибка. Испытав, как удар, всю силу исходящего от Джессики чувства обладания, Кейт вряд ли нарисовала себе неверную картину. Состояние, в котором жила Джессика, было реальностью. И если у Кейт осталось впечатление, что они с Джессикой все еще любовники — фактически любовники, — нельзя сказать, что это было всецело ложное впечатление.

— Вы видели его недавно? — небрежно спросила она.

— Да. А что?

— Ничего. Просто так.

Когда Дьюкейну в министерство позвонил Макрейт, Дьюкейн, естественно, послал его к черту. Весь разговор их продолжался примерно полминуты. До того Дьюкейн всячески пытался связаться с Джессикой. Десять раз ей звонил, писал записки, отправил телеграмму с просьбой позвонить ему. Трижды приходил к ее дому, но все напрасно. И такое — со стороны Джессики, которая, как ему было известно и от чего теперь щемило сердце, еще недавно целыми днями сидела дома в надежде, что он ей напишет или позвонит! Чувства, с которыми он уходил от ее запертой двери, подозрительно напоминали возрождение любви. После третьего звонка по телефону он уже не сомневался, что она стала первой, кого настигло Макрейтово злодейство, и испугался, уж не покончила ли она с собой. Образ Джессики, бледненькой и длинноногой, в платьице выше колен, лежащей на кровати, свесив на пол костенеющую руку, преследовал его по дороге от ее дома, чтоб снова явиться ему во сне. Однако, поразмыслив, он решил, что это маловероятно. В любви Джессики всегда присутствовала доля обиды. Теперь из спасительного эгоизма она его возненавидит. Думать об этом было грустно.

— А я думал, мы пытаемся помочь друг другу, — сказал я. — С этим можно подождать ещё, если вы знаете что-то особенное о Ринальдо.

— Мне просто интересно, где он может сейчас находиться.

Раздумья его о Джессике, при всей их смятенности, протекали в пределах однообразной черно-белой гаммы. Ему приходилось напрягать воображение, чтобы представить ее себе наглядно. Она словно бы превратилась в бестелесный недуг, поразивший собою все его существо. Совсем иными были мысли Дьюкейна о Джуди Макрейт. Сцена в собственной спальне запечатлелась в его памяти с отчетливостью галлюцинации и вспоминалась все время, как бы паря беспрестанно в поле его зрения наподобие ромбовидного свечения, что возвещает потрясенному святому о присутствии Троицы. По большей части его грызло сожаление, что он не совершил с Джуди акт любви. То был бы честный поступок, твердил ему внутренний голос, на что другой внутренний голос возражал, что это ошибочное суждение. Когда ступаешь на ложный путь, все твои суждения смещаются. Лишь при условии того-то да сего — чего на самом деле и в помине не было — он мог бы с чистой совестью расценить акт любви с Джуди как честный поступок. У порока есть своя логика, и Дьюкейн ощущал опасность поддаться ей. Но все равно прекрасное тело простертой перед ним Джуди, его абрикосовый оттенок, тугая, глянцевая, тяжеловесная плоть преследовали его неотступно, с мучительным, томительно локализованным упорством.

Я повернулся и направился к столу, где держал свои принадлежности для рисования. Достав необходимые предметы, я отнёс их на чертёжную доску. И, занимаясь этим, обронил:

— Я не знаю, где он находится.

И вот в такую минуту, рассуждал сам с собой Дьюкейн, когда я погряз в унизительной неразберихе и выведен из душевного равновесия, я должен быть призван в судьи другому человеку! О Биранне он тоже думал постоянно, — вернее, его повсюду сопровождал бесплотный, призрачный Биранн, назойливо держась как можно ближе. Призрак не предъявлял ему обвинений, лишь нависал перед ним то справа, то слева, время от времени как бы сливаясь с ним воедино. Дьюкейн не представлял себе, как можно выгородить Биранна. Перспектива погубить его, поломать ему карьеру, навлечь на него позор и поругание представлялась ему столь ужасной, что Дьюкейн прямо-таки физическим усилием гнал от себя мысль о ней. Однако иного выхода не было, и он знал, что спустя некоторое время, пусть не сразу, вынужден будет обратиться в бесстрастную судейскую машину, а все прочее — неважно и не имеет отношения к делу. Умолчать о признании Радичи было невозможно. Оно являло собой предельно четкий и убедительный ключ к загадке, которую Дьюкейну поручено было разгадать. В любом случае, совершенно независимо ни от какого расследования, скрывать факт убийства недопустимо, человек просто обязан не допустить его сокрытия. Поскольку упомянутые соображения были неоспоримы и окончательны, Дьюкейн мог без особого трепета сознавать, какими бедами грозило бы ему такое сокрытие. Он не любил постыдные тайны и меньше всего желал бы разделять подобного рода тайну с таким человеком, как Биранн, к которому не питал ни приязни, ни доверия. К тому же на горизонте в данном случае маячил и Макрейт, которому могло быть известно больше, чем полагал Биранн. Дьюкейн знал, что, если бы впоследствии обнаружилось, что он умолчал о наличии столь первостепенной важности документа, это обернулось бы гибелью для него самого.

Я расположил перед собою заготовку Карты, уселся и закрыл глаза, вызывая мысленный образ Корал. Одновременно я думал, хватит ли для контакта картинки, которая осталась у меня в памяти. Но времени экспериментировать не было. Я открыл глаза и принялся рисовать. При этом я использовал технику, усвоенную мною при Дворах, она отлична и все же сходна с применяемой в Эмбере. Я могу использовать любую из них, но быстрее работаю, когда использую первый усвоенный стиль.

— С вами что-то не в порядке, Джон?

Найда подошла и стала поблизости, наблюдая за работой. А я был не против этого.

Они прошли весь проселок в молчании. По высоким обочинам, наполняя узкий проем дороги приторным духом, цвел кипрей — та разновидность его, которую именуют в народе «иван-чай». Королек с задранным кверху хвостиком провожал их в гору, перепархивая в бурой тени с одного куста на другой.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросила она.

— Все в порядке, — деланно бесшабашным голосом отозвался Дьюкейн. — Просто меня одолевают кошмары.

— Кого?

— Это которые снятся по ночам или вы говорите о мыслях?

— Люка.

— И то, и другое.

— Этим вечером, — ответил я.

В ту ночь Дьюкейну приснилось, что он убил какую-то женщину, которую тщетно силился опознать, и попытался спрятать тело под ворохом дохлых голубей, но был прерван появлением незваного и страшного гостя. Гостем оказался Биранн.

— Где?

— Расскажите мне о них, — сказала Мэри.

— Он недавно был здесь.

Почему я вечно должен кому-то помогать, думал Дьюкейн, а мне никто не поможет? Хоть бы пришел кто-нибудь на помощью мне самому! Хоть та же Мэри! Он сказал:

— Он сейчас здесь?

— Это чужая тайна.

— Нет.

— Давайте посидим здесь минутку.

— А где вы видели его в последний раз?

Они вошли в лес. Мэри опустилась на ствол поваленного древа. Дьюкейн сел рядом и начал крошить ногой пергаментного цвета древесный гриб, который волнистыми слоями нарос под изгибом ствола. Ошметки гриба, с нежно-коричневой мелкоскладчатой, точно женская юбка, изнанкой, ложились на жухлую буковую листву. Поблизости, вдоль низенького земляного вала, рьяно ворошилась в чащобе дудника и бутеня пара снегирей.

— В Арденском лесу. А что?

— Это странное место для расставания.

— Вы что, с Кейт поссорились? — спросила Мэри, не глядя на него.

Я рисовал брови Корал.

— Мы и расстались при странных обстоятельствах, — бросил я.

Взгляд ее был обращен на корзинку, которую она поставила на землю и теперь покачивала загорелой, обутой в босоножку ногой.

Ещё немного поработать над глазами и чуточку над волосами…

— Странных? В каком смысле? — спросила она.

А она наблюдательна, подумал Дьюкейн. А впрочем, это, должно быть, достаточно очевидно.

Ещё немного щеки…

— Да. Но дело не в этом — не только в этом.

— Пустое, — отмахнулся я.

— Кейт быстро отойдет, вы же знаете, и снова все уладит. Обязательно. Она вас очень любит. А помимо того? Что еще?

— Ладно, — сказала она. — Это, вероятно, не так уж и важно.

Я решил ничего не отвечать, так как внезапно стал что-то воспринимать. Как иной раз бывало и в прошлом, моя сосредоточенность на Козыре, когда я налагал последние мазки, оказалось достаточно сильной, чтобы дотянуться и…

— Мне предстоит принять решение относительно одного человека.

— Корал! — окликнул я, когда черты лица дрогнули, перспектива сместилась…

— Женщины?

— Мерлин?.. Я… я в беде.

Этот вопрос несколько удивил его.

Странное дело, фона никакого вообще не было. Только темнота. Я почувствовал на плече руку Найды.

— Нет, мужчины. Довольно важное решение, от которого зависит вся судьба этого человека, и мне особенно погано от необходимости принять его, поскольку я в данный момент ощущаю себя таким… потерянным и заблудшим.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

— Потерянным и заблудшим. — Мэри подхватила это неожиданное определение так, будто очень ясно представляла себе, что за ним кроется. — Но вы ведь знаете, как прийти к этому решению, то есть механизм решения вам известен?

— Да… Здесь темно, — сказала она. — Очень темно.

— Да. Как прийти к решению — знаю.

— Конечно. При отсутствии света нельзя манипулировать Отражениями. И даже воспользоваться Козырем.

— Тогда почему бы вам не сосредоточиться на самом решении и не думать о себе? Пустите вход механизм, а то, что вас смущает, отбросьте прочь.

— Именно сюда-то и направил тебя Лабиринт? — спросил я.

— Вы совершенно правы, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Возьми меня за руку, — велел я. — Рассказать об этом можешь и позже.

Присутствие Мэри оказывало на него необычайно успокоительное действие. Как ни странно, ему понравилось, что она не стала оспаривать его самообличения, а просто дала ему нужный ответ. И вместе с ним — подтверждение того, что нравственная подоплека всего происходящего существует незыблемо. Мы с ней одних и тех же правил, подумал Дьюкейн. Он заметил, что машинально взялся за краешек ее платья и пропускает его сквозь пальцы. Платье на Мэри было розовато-лиловое, с пышной юбкой, из шероховатой креповой материи. Потирая пальцами ткань, Дьюкейн подумал вдруг о полосатом красно-белом платье Кейт, о платье Джуди в зеленый и лазоревый цветочек. Барышни и их платья…

Я протянул руку и она потянулась к ней.

Он сказал скороговоркой, выпустив из пальцев ее подол:

— Они… — начала было она. И с жалящей вспышкой контакт прервался.

— Мэри, надеюсь, мне позволено будет сказать, как я рад за вас и Вилли…

Я почувствовал, как напряглась рядом со мной Найда.

— Ничего еще нет… определенного.

— Да, я знаю. Но все равно, я так рад! Большой от меня привет Вилли. Теперь не буду вас задерживать — я, наверное, дальше не пойду.

— Что случилось? — спросила она.

— Ладно. Так вы поговорите с Полой и с Пирсом?

— Не знаю. Нас внезапно блокировали. Какие силы участвовали при этом, я не могу сказать.

— Да. И не откладывая. Кого встречу первым, с того и начну.

— Что вы собираетесь делать?

— Попробовать чуть позже ещё раз, — сказал я. — Если это было реагирование, то сейчас, вероятно, сопротивление высоко, а позже может стать слабее. По крайней мере, она говорит, что с ней все в порядке.

Они встали. Мэри, повернув к нему свою аккуратную смуглую головку, отвела назад прядь волос. Глаза ее в рассеянном жарком полусвете хранили неопределенное выражение. Несколько мгновений они постояли в неловком молчании, потом, каждый с прощальным жестом, разошлись.

Я вытащил свою колоду Карт и сдал карту Люка. С таким же успехом можно было выяснить, как идут дела у него. Найда взглянула на Козырь и улыбнулась.

— Я думала, что с момента вашей встречи прошло совсем мало времени.

Глава тридцать вторая

— За малое время может случиться многое.

— Чем вы там занимаетесь, Мэри?

— Я уверена, что многое и случилось.

— Посуду мою, Вилли.

— Вы думаете, будто вам что-то известно о том, что с ним происходит?

— Бросьте, я после сам помою. Идите сюда, поговорим.

— спросил я.

— Малину я переложила в миску. И посыпала сахаром. Можно будет съесть ее за чаем.

— Да, по-моему.

Я поднял Козырь.

— Вполне.

— Что?

Трапезы с Вилли были все еще событием исключительным и праздничным, как пикник, как причащение.

— Я готова держать пари, что вы его не дозоветесь.