— Он был молодым королем одной далекой страны. Много лет назад один человек, похожий на тебя, дал мне его изображение. Его знали даже здесь, в этих горах, потому что он был справедлив и любил всех детей Господа. Вскоре после этого его убили. За его смерть еще не отомстили. Может, ты слышал про него?

— Ты куда? — спросил Дэнис.

— Его звали Кеннеди; он руководил моей страной. После его смерти моя страна пережила долгую и страшную войну. Эта боль еще не утихла.

— Пройдусь по городу.

— Войны — наказание народов, так же как боль и болезни — наказание людей.

— Иди с черного хода, а то увидят.

Хем махнул рукой девочке с глазами-ониксами, перейдя ручей, вышел на луг и посвистел. Ближняя лошадь подняла голову, во рту у нее был пучок травы. Коэн пошел за ним к каменному сараю, откуда Хем вынес два одеяла.

— Мне нельзя оставаться.

Он вышел с черного хода, перемахнул через ограду и очутился в переулке. Под ногами заскрипел мерзлый угольный шлак. Едва он услышал манящий шум города, в висках его гулко застучала кровь. Он свернул на улицу. «Только бы дали возможность спокойно тут жить, — думал он. — Только бы газеты не отпугнули от меня людей… Господи, помоги, больше ни о чем не прошу. Пусть люди поймут, пусть не сторонятся меня». С угла перед мостом он увидел цепь огней. Они высвечивали снежные сугробы у реки, играли на заиндевелых серых фасадах длинных складов, которые стояли там же, где он видел их еще ребенком. Он приметил в снегу тропку, что вела к маленькому кабачку на углу, а дальше, за рекой — холодные фабричные трубы, пропоровшие низкое, тяжелое небо.

— Это для лошадей. Или ты хочешь ехать без одеяла?

— Господи! — вздохнул он. — Красиво-то как! Хорошо как! И как светятся те дома за рекой!

— Ты тоже поедешь?

Он остановился у моста, и ему хотелось громко кричать о том, как он благодарен людям — всем, всем, кто безмятежно спит сейчас или мечтает, ссорится или любит за теми светлыми окнами в домах по другую сторону реки.

— Ты один не найдешь.

Лошади подошли, кивая головами. Сделав петли, Хем перекинул уздечки из сыромятной кожи через уши крапчато-серой и гнедой лошадей, закрепил одеяла кожаными подпругами. Он повел их к ручью, неподкованные копыта стучали по камням. Сквозь фырканье пьющих лошадей Коэну было слышно, как за хижинами смеялись дети; издалека ветер доносил звук мельницы.

3

— Кто-то еще живет в этой долине?

Утром, проснувшись, он услышал стук капели с сосулек, шорох сползающего с крыши льда, и его неудержимо потянуло на улицу, к людям. Он наспех оделся и сбежал вниз. Мать устало собирала на стол, готовила ему завтрак. Вид у нее был измученный, как после бессонной ночи.

— Там, где река подходит к деревьям. — Хем протянул ему шерстяную накидку и шлем. — В темноте со скрытым лицом ты сойдешь за четри.

— Мам, а знаешь, куда я иду? — спросил он, понимая, что ее тревожит.

Они запили чаем наскоро приготовленный дхал бхат и поехали по затененной долине. Добравшись до ее противоположного конца, Хем направил серую вдоль оросительного канала. Слева маячили неясные очертания хижин, то здесь то там мелькал свет лампы.

В течение нескольких часов они спускались по каньону Моди Кхола и, наконец, перешли реку по галечной отмели. Камни на дне, перекатываясь, стукались друг о друга. Затем они повернули на восток и поехали вдоль рисовых полей, окруженных каналами с водой, где звезды, отражаясь, мелькали, как блесны, между стеблями молодого риса. Натянув поводья, Хем придержал лошадь и показал на едва виднеющуюся кучку хижин.

— Может… насчет работы? — сказала она, и в ее голосе слышалась надежда, которая снова ожила в ней вчера, когда он упомянул о работе, и не давала ей уснуть всю ночь.

— Бутти первого дня пути.

— Точно, — ответил он. — Вот пожую чего-нибудь — и прямым ходом в гостиницу «Корона». Все равно какая работа, лишь бы жить, как ты, и Дэнис, и Тим, понимаешь?

Они поднимались, пробираясь сквозь кедры и заросли можжевельника, сквозь потрепанный ветром кустарник и выше, по скале, изборожденной обледенелыми трещинами. Ветер уносил их голоса, стегал по лицу, словно пытаясь содрать кожу, выдувал воздух из легких, приковывал окоченелые пальцы к задубевшим поводьям, примораживал губы лошадей к железным удилам. Словно в оцепенении возвышались над ними острозубые скалы, уходящие вверх, в терзаемую ветром темноту, где звезды ярко мерцали холодным светом над более высокими, черно-ребристыми вершинами. Тяжело дыша, дрожащие лошади по брюхо проваливались в покрытый коркой снег, срываемый ветром и уносимый на запад звенящими осколками; месяц, похожий на бритву, выползал из-за отточенных ветром восточных гребней.

У матери заблестели глаза. Впервые сын дал ей почувствовать в нем то, что она могла понять. И горячая вера в него осветила ей душу. Она тихонько заплакала.

На противоположном склоне тропа пролегала по замерзшему руслу ручья, переходящего в узкую стремительную речку, а затем в бурный поток; лошади, скользя, то и дело оступались. Коэн и Хем спешились, их ноги вскоре онемели в ледяной воде, одежда задубела. Коэн почувствовал руку Хема на плече и сквозь грохот воды едва расслышал, что тот кричал ему:

— Ну чего ты? — удивился он. — Все так и будет, как сказал.

— Вот здесь Индия чинила дорогу.

— Ничего… ничего… Я от радости.

Вскоре в каньоне посветлело. Падая каскадами с обрыва, ручей, искрясь, бесшумно разбивался о скалу далеко внизу. Они проследовали вдоль гребня на запад к старой тропе и оказались среди низкорослых сосен, растущих клином над темной долиной.

После стольких лет разлуки эта их близость казалась ей почти чудом. Ее морщинистый дряблый подбородок снова задергался.

— Здесь начинается опасность. — Хем схватил Коэна за плечо и указал на причудливый, залитый лунным светом выступ на черной скале. — Тропинка там узкая, обрыв высокий. Внизу в долине леопарды, лошади пугаются их. Они их сейчас чувствуют.

— Ну что ты, ма, ну не надо! — Он старался ее успокоить. — Дай-ка мне лучше, как бывало, чашку кофе с гренками, а? И сядь, поешь со мной.

Хем спустился первым, ведя свою лошадь на поводу. Выступ скоро сузился до ширины тела, лошади терлись боками о скалу. Он становился все уже и уже. Лошади шли нерешительно, упираясь и нервничая. Стукнувшись локтем о скалу, Коэн задел камень. Секунд через десять он услышал, как тот щелкнул где-то далеко внизу, затем еще раз.

Он сделал вдох и расслабился. Гнедая фыркнула сзади, словно дрожа, пробормотала что-то. Снизу издалека донесся звук камня, долетевшего до дна. Хема не было видно. Стараясь не потерять равновесия и сильно натянув поводья, Коэн заставил гнедую идти вперед. Они перебрались через углубление в тропе, проточенное струйкой воды. Выступ стал еще более узким и скользким.

Она всегда дожидалась его, когда он еще подростком поздно возвращался домой и они вместе выпивали по чашке кофе, а она расспрашивала его обо всем, что с ним было за день.

Через час они поравнялись с верхушками деревьев, растущих в долине. Там, где тропа впервые расширилась, Хем прошептал:

За завтраком они разговаривали, как в те далекие годы. И Кип ощутил, что вновь обрел свой дом.

— Теперь нам надо быстро проскочить эту опасную долину, Коэн. Мы не будем ни останавливаться, ни разговаривать — пусть лошади скачут во весь опор.

Выйдя, он оглянулся на их окно, помахал ей рукой. На улице потеплело. Отъехавший автомобиль окатил тротуар талым снегом. Навстречу Кипу шли две девушки. Он прислонился к фонарному столбу, вынул из коробка спичку и, пожевывая ее, смотрел на них и слушал, о чем они говорят. Одна рассказывала:

Тропа исчезала под черным пологом. Ветви хлестали по лицам, их удары казались громче стука копыт по земле. Аромат сырой, подгнившей листвы и грибов, наполнявший лес, перебивался запахом пота и навоза, исходившим от лошадей. С силой сводя лопатки, Коэн пытался избавиться от ощущения пустоты между ними.

— Пришлось моему папаше пойти и взять напрокат смокинг…

Он добродушно ухмыльнулся, бросил спичку в снег и поглядел им вслед. Ему захотелось пойти с ними, в их жизнь. На углу из булочной вкусно пахло свежим хлебом. Он остановился опять, вдохнул его аромат. В окне над булочной какой-то мужчина с чувством распевал песню. Кип взглянул на него, коснулся рукой шляпы и сказал:

Глава 4

— Недурно, мистер. Давайте, давайте!

Свет луны скользнул по спине Хема и по крупу его лошади, затем упал на голову лошади Коэна, и он увидел ее торчащие вперед уши и ритмичное покачивание головы из стороны в сторону. Прежде чем свет успел перейти на его лицо и руки, он снова окунулся в темноту. Хем пронесся через другой клочок света, и его серебристый силуэт остался перед глазами Коэна, когда тот снова скрылся. Это странное ощущение казалось каким-то давно знакомым — всадники, скачущие в темноте по горам. Оно навело его на мысль о войне. «И я сейчас на войне. Только где он, мой враг, и кто он?»

В киоске у табачного магазина он купил газету. И как только Кип увидел на первой полосе свой портрет, его кинуло в дрожь. Вот оно! Чего боялся, то и увидел. Только фото куда крупнее прежних. Прислонившись к стене табачной лавки, держа газету в трясущихся руках, он стал читать. Смайли описал, как он выглядит, как одет, о чем с ними разговаривал, какими планами поделился. Рядом красовался большой портрет улыбающегося сенатора.

Вскоре лес поредел, впереди между деревьями замаячил свет. Хем невозмутимо продолжал скакать. Пытаясь догнать его, Коэн подстегнул гнедую, но увидел, что это была лишь опушка, залитая лунным светом. Хем остановился.

— Бутти второго дня пути.

— Ну кто теперь возьмет меня на работу после всей этой чепухи в газете? — прошептал он в отчаянии. — Какой смысл идти в гостиницу?

— А леопарды?

Потрясенный, он швырнул газету на тротуар и вошел в лавку за сигаретами. Пока он прикуривал от огня на прилавке, маленький чернявый продавец робко обратился к нему:

— Они позади. — Наклонившись вперед, Хем ласково потрепал крапчатую по холке. — Ты будешь в Покхаре еще до полудня.

— Прошу прощения, вы Кип Кейли?

Они съехали с тропы и обогнули опушку леса, ветки деревьев шуршали о бока лошадей.

— Да, Кейли, — не глядя на него, буркнул Кип, со страхом произнося вслух свое имя.

С первым пением птиц они, выехав из леса, оказались на конусовидной обожженной скале, под которой виднелось крохотное, словно маленькое зеркальце, озерко, вбирающее в себя свет гаснущих звезд. Луна зашла. Когда красный свет зари разлился над восточными вершинами, они спустились со скалы в длинную долину с деревнями и фермами, с пением петуха и одиноким протяжным мычанием буйвола.



— Вот повезло, — сказал продавец и протянул ему через прилавок руку. — Как хорошо, что посчастливилось с вами встретиться.

Ржавые часы в похожем на сарай здании аэровокзала в Покхаре показывали 11.35.

— Вы всерьез? — растерянно спросил Кип, но руку все же пожал.

— Самолет в Катманду летит в полдень? — спросил Коэн гуркхи, сидевшего на ящике, расставив ноги, и отворотом своих брюк наводившего блеск на кривой кукри.

— Желаю вам удачи, Кип!

— Наверное, — солдат зевнул, взглянув на него через лезвие своей сабли.

— Вы мне рады? — Он не верил своим ушам.

Пройдя мимо заграждения, Коэн подошел к Хему и лошадям.

— Еще как!

— А почему?

— Скоро.

— Так, по-моему, все ждали вашего возвращения. Помню, как вы уехали. Приятно было услышать, что вы хотите быть с нами в одной упряжке. — Он дружески, приветливо улыбнулся, взял с полки жестяную коробку с сигаретами и конфузливо сказал: — Вот… это вам… на счастье.

— Я не вижу этой птицы.

— Спасибо, спасибо… — смущенно благодарил его Кип за такой щедрый подарок.

— Она сейчас летит из Бхутвала.

— Это солдат сказал?

— Она летает каждый день.

— Я сразу узнал вас по фотографиям.

Хем покачал головой.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, Коэн.

— Ну ясно, в газетах. Мне повезло, что вы их видели. — И, подняв перед собой коробку, сказал: Буду хранить ее на память всю жизнь. Немало вещиц доставляет удовольствие, но ни одна не сравнится с этой.

Коэн взглянул на поле.

Еще раз тепло пожав продавцу руку, он вышел из лавки — настроение у него было теперь куда лучше, чем до покупки газеты, — и направился в гостиницу.

— Я должен заплатить тебе за лошадей. И за твою помощь.

4

Хем улыбнулся, сощурив пустую глазницу.

— Я смотрел, когда ты говорил с солдатом. Никто не ищет тебя здесь.

В гостинице «Корона», четырехэтажном кирпичном доме неподалеку от университета, обычно останавливались второразрядные спортсмены-профессионалы. На другой стороне улицы, напротив нее, находился дансинг. Владелец гостиницы Харви Дженкинс был к тому же большой деляга в мире спортивного бизнеса и имел свою команду борцов. Кряжистые бритоголовые типы с расплющенными ушами, короткой шеей и могучими плечами то и дело входили в гостиницу, а в вестибюле постоянно толпилась кучка молодежи вокруг местной звезды, легковеса, который клялся уши оборвать заезжему гастролеру, этому дохляку с отбитыми мозгами. В сезон скачек гостиницу наводняли приезжие с дальних ипподромов с громкими названиями: «Синие береты», «Хаелиэ», «Тиа Хуана»; они останавливались в «Короне» из года в год. Каждый день их возили на ипподром и обратно автобусом, впрочем, ставки можно было делать тут же, на месте, а на ипподром звонить по прямому проводу. В сезон скачек у входа в «Корону» вертелись городские потаскушки, благо напротив, через дорогу, был дансинг.

— Это потому, что ты быстро довел меня сюда.

Подходя к гостинице, Кип видел, как маляры на лесах красят каменный фасад и обновленная кирпичная стена под огнями новой неоновой вывески мерцала, как огромный рубин.

Нервным шагом Кип вошел в вестибюль и направился к конторке портье. Там сидел рыхлый парень с одутловатым лицом, изуродованным ухом и густой черной копной волос, причесанной на пробор. Покуривая сигару, он сортировал письма. Повернувшись к Кипу на вертящемся стуле, он глянул на его могучие плечи и спросил:

— Они бросили это, Коэн?

— Кириленко?

— Я? — удивился Кип.

— Нет.

— Знаменитый русский. Борец. Босс его поджидает.

— Тогда перестань быть тем, за кем они охотятся. Твоя жизнь, она была хорошая? До того как они стали тебя преследовать?

— Борец?

Он смотрел, как ветер, беснуясь, кружил по полю пыль.

— Ну да, борец. Слышь, приятель, ты что, с луны?

— Нет.

— Я живу на окраине, — ответил Кип.

— Наша жизнь такая, каковы мы сами. Случайностей не бывает.

— Тяжеловес? У нас в городе их не жалуют. Жутко неповоротливы. Я, между прочим, того же мнения, — сообщил он доверительно.

Коэн повернул голову, издалека доносился еле слышный звук.

— Я Кейли. Кип Кейли. Мне к мистеру Дженкинсу, он знает, что я приду.

— Птица летит. — Он достал из кармана пачку денег. — Мы не договорились о плате.

— Ба! Кип Кейли! Что же сразу не сказали? И как это я вас не узнал? Отец да братишка только о вас и говорят целый день. — Наклонившись поближе, он жадно спросил: — Может, помните меня? Я Билли. Билли-Мясничок, помните? Да? — Его помятая физиономия просветлела в надежде, что о нем еще помнят. — Помните, как я уделал Шоколадку?

— Может быть, молодой король, что у меня на стене, был убит теми же, кто охотится за тобой.

— Хуэна. Не ими.

— Помню, как Шоколадка тебя уделал, — сказал Кип.

— Но такими же, как они? — Хем подтянул поводья. — Когда-нибудь у тебя будут жена и дети. Привези их через океан в мой дом. Здесь теплое солнце. Твои дети будут играть с моими внуками. Твоя жена будет сидеть с моей сестрой у ручья. А мы с тобой будем разговаривать. — Он сел на крапчатую. — Намаете!

Руки Билли взметнулись, замолотили воздух, голова замоталась, глаза остекленели. Ему чудилось, что он опять молотит Шоколадку. Кипу стало не по себе, когда он увидел, как этот давно сошедший с ринга боксер, сидя за конторкой, сучит руками, тупо уставившись в одну точку.

— А лошади, Хем? Я же не заплатил тебе.

— Эй, Билли! — окликнул его Кип. — Очнись! Где босс?

— Когда вернешься! — Потянув гнедую за собой, Хем поскакал через окраину Покхары к горам, его негнущаяся правая нога торчала немного вбок.

— Ну, дайте подержаться, — сказал Билли, пожимая ему руку. — Было время, и обо мне тоже шумели. Вот здорово, что вы в почете. Ну, пошли в контору.

Дженкинс сидел за столом в своем кабинете с окнами на улицу и спал. Перед ним на столе стоял стакан пива. Уткнув подбородок в грудь, Дженкинс тяжело дышал, громко всхрапывал. Не меньше трехсот фунтов веса. Кожа на лице натянута, как на барабане. Тучность алкоголика, рыхлая, нездоровая.

Сквозь гул снижавшегося самолета Коэн впервые обратил внимание на звуки Покхары: пыхтение рисовых мельниц, жалобное завывание пыльного ветра, скрежещущий визг лесопилки, гомон пробегающих мимо него босоногих школьников с тонкими книжонками, перетянутыми красной тесемкой.

— Его все в сон клонит, — сказал Билли. — Приходится будить. Каждые полчаса носом клюет. Он и сам этого боится. Все жиреет, никак со своим весом не сладит. Я его воздушным шаром зову. Может, и унесет его каким-нибудь ветром. — Он осклабился, тряхнул Дженкинса. Тот смешно заморгал маленькими голубыми глазками.

По краям поля не было заметно никакого движения, кроме бегущей голодной собаки; никто не подъезжал со стороны города. Он глубоко вздохнул, усталость, навалившись ему на плечи, болью перешла в ноги, глаза резало от изнеможения и носящейся в воздухе пыли. «Сколько же я не спал? Как я могу измениться, если не знаю, кем я был? Когда тот, кем я был, умер?»

— К вам Кип Кейли пришел. Говорит, вы его хотели видеть, — громко сказал Билли.

Самолет подпрыгнул, коснувшись земли. Среди его попутчиков вряд ли могли оказаться враги: трое тучных неварцев в красных шлемах, горец с четырьмя козами, две старухи в сари, беспрестанно перешептывавшиеся и кивавшие головами, подросток, то и дело задиравший манжету своей хлопчатобумажной рубашки, чтобы поглядеть на хромированные электронные часы с черным пластиковым ремешком. В самолете они расселись на скамьи по обеим сторонам фюзеляжа, с протянутой вдоль них из конца в конец веревкой, между ними посередине расположились козы и багаж. Убаюканный гудением пропеллеров, он впал в чуткий сон, пока самолет не повернул на юг у высокой стены Эвереста и, высоко задрав нос, не пошел на снижение, пролетая над краем долины Катманду, над запыленным крестьянином и телегой с запряженным в нее буйволом. Впереди показались коричневато-голубые очертания раскинувшегося на равнине города.

— Что случилось? Ладно, ладно, не тряси, я слышал каждое твое слово, — пробормотал Дженкинс, поворачиваясь на вращающемся кресле.

* * *

— У него бессонница, — вставил Билли как бы в оправдание хозяина.

Приземистое здание аэропорта Катманду блестело в лучах полуденного солнца. Он вышел, затесавшись между неварцами, и, не сводя глаз с отражающих свет стекол аэропорта, пересек бетонированную площадку. Затем скользнул за машину-заправщика, перемахнул через ограду, протиснулся между двумя пыхтевшими автобусами, миновал стоянку машин и побежал дальше по дороге, ведущей в город.

— От нее сердце барахлит, — сказал Дженкинс. — Совсем не сплю. То есть не могу выспаться. Больше чем на полчаса уснуть не удается.

— Я знал одного такого парня, — сказал Кип.

Остановив проходившее такси, он доехал до центра Катманду, затем, то и дело оглядываясь, снова побежал. Протиснувшись сквозь толчею улиц, изобилующих запахами фекалий, кэрри и дыма, он свернул в узенький проулок на Шерпа, базар, подождал, убедившись в том, что его никто не преследует, пересек мощеную площадь, еще липкую от крови только что забитого буйвола, и тихо постучал в резную изъеденную червями дверь.

— Вес надо сбавить, — заметил Билли.

Женщина с жесткими, как проволока, волосами, одетая в красную блузку и кожаную юбку, улыбнулась, приглашая его войти, и, разложив подушки, предложила ему сесть возле огня.

— Ничего, с этим скоро будет порядок, — сказал Дженкинс. — На меня три врача работают. Сброшу фунтов восемьдесят — и налажусь. — Он с трудом поднялся с кресла, одышливо вздохнул и улыбнулся Кипу. — Я тебя ждал. Звонил сенатору, мировой парень этот сенатор. А я уж думал, не придешь.

— В доме еще чувствуется зима, Коэн. — Наклонившись, она заглянула за шерстяную занавеску в соседнюю комнату. — Сирэл, Коэн пришел.

Опустившись на колени, Коэн обнял подбежавшую к нему маленькую девчушку.

Отослав Билли, он продолжал разглядывать Кипа водянисто-голубыми устало мигающими глазками. Его большое тучное лицо стало серьезным.

— А где Фу Дордже? — спросил он.

— На базаре, скоро придет. Ты ел?

— Словом, так, — начал он деловито. — Я все о тебе знаю и просто восхищен. Рад, что такое бывает на свете. И сенатору сказал: этот парень, говорю, не какой-нибудь сопляк задрипанный. На побегушки его не возьмешь. Он, говорю, личность. Так оно и есть, Кип. Ты — личность.

— Нет, со вчерашнего дня. Я принес печальное известие.

— Что-то не понял…

Ее глаза сузились.

— Так вот, значит. — И Дженкинс перевел дух. Из-за одышки казалось, что он говорит с особым волнением и горячностью. — Мне эта идея еще на прошлой неделе пришла в голову, но поначалу я ей особого значения не придал. И только сегодня утром за завтраком, когда газеты просматривал, дошло до меня, как она для нас с тобой важна. Сенатор спрашивал, не могу ли я тебя пристроить. Да меня любой уломает… Ты ведь знал, что работа тебе обеспечена, так?

— Ты голоден?

— Сенатор так сказал.

— Хоу.

— А вот и тот, кто даст тебе эту работу.

Сирэл принесла ему тушеного мяса, чай и глиняную чашку рисовой водки. Молча присев возле него, она положила руку ему на колено. Поев, он взял ее на руки и поправил косички.

— Очень вам благодарен.

— Ты сегодня такая тихая, снежинка.

— Не было случая, чтобы я отказал, когда меня просят. А нынче утром вот что я придумал. Ведь все рады будут тебя тут видеть. У тебя же дар — с людьми общаться. Великий дар. Понял?

— Ты тоже, Коэн-даджу.

— Хоу.

— Да вы, может, шутите надо мной, — сказал Кип и широко улыбнулся.

— Моя мама тоже молча сидит в другой комнате. Но я рада видеть тебя.

— Вот это улыбка… — задумчиво проговорил Дженкинс.

— И я тебя.

— Она у меня сроду такая, — отшутился Кип.

Неслышно вошел Фу Дордже. Сбросив накидку из овчины, он сел к огню напротив них.

— Ты что, за дурачка меня принял?

— Я удивлен, что вижу тебя здесь, когда ты должен быть в Дхуала Химал.

— Ну что вы!

— Все очень плохо, брат мой.

— Улыбка твоя — деньги.

— Где твои друзья?

— Как это?

— Твоего брата Гоутина больше нет. Алекса тоже. Полу, может быть, удалось уйти.

— Да так. Но только до меня, до многих это дойдет. — И, словно поверяя Кипу сокровенную тайну, Дженкинс начал вкрадчиво: — Видишь ли, тут у меня уютное местечко. Занимайся я только им, так или иначе имел бы неплохой доход, хотя борцу утробу набить все равно что киту. Есть у меня и команда боксеров, но от них только и проку, что себя кое-как прокормить могут, захирел у нас нынче бокс. Положим, иногда я устраиваю боксерские поединки, и нужен мне человек, чтоб все время с публикой был, встречал ее и приглядывал за порядком, в общем, такой, кто придаст заведению престиж. Давно я об этом подумывал, а нынче сказал себе: «А вот и он, тот самый малыш», стало быть, ты. Спросишь: почему? Да потому: раз ты людей любишь, они полюбят тебя.

Шерпа медленно скрестил ноги.

— А делать-то мне что надо?

— Обвал, значит.

— Приглядывать за моим новым рестораном и шоу для развлечения публики.

Его лицо с маленькими черными глазками оставалось невозмутимым. Он сделал знак Сирэл — она встала и быстро выбежала в соседнюю комнату.

— Так я же в этом ничего не смыслю.

— Над Чан-Шанем. Там, где тропа поворачивает на Муктинат…

— Я тебя что, поваром беру? Твоя работа — встречать гостей, понял? Ты знай людей люби, ясно?

— Но там нет опасности.

Глаза Дженкинса закрывались сами собой, и он с усилием поднимал веки. Жутко было наблюдать эту отчаянную борьбу желаний: поддаться сну или добиться выгодной сделки.

— Их убил Стил с какими-то тибетцами.

— Боюсь, такая работа не по мне, — сказал Кип.

— Почему? — прошептал Фу Дордже.

— Пятьдесят в неделю.

— Потому что мы кое-что увидели.

— Совсем не подходящее для меня дело, тут каждый день придется вспоминать то, что я хочу забыть.

— Увидели?

— Даю семьдесят пять.

— Стил вовсе не собирался идти до Мустанга. В Баглине мы встретили тибетцев на лошадях. Стил захотел, чтобы мы пошли с ними по Кали Гандаки, опасаясь грабителей, как он сказал нам. На самом деле они везли в Тибет оружие, чтобы воевать с китайцами.

— Знаете, мистер Дженкинс, сперва я должен поговорить с сенатором Маклейном. Не такую работу он имел в виду. Да и я тоже. И мне как-то неспокойно.

— Ну и что? Разве американцы не посылали по реке оружие тибетцам с тех пор, как китайцы впервые пришли в Тибет?

— Ну что ж, с сенатором поговорить надо. Не откладывай. Позвони ему, прямо сейчас, и зайди.

— Вот и Стил из этой компании, только скрывает. Стил с тибетцами везли на лошадях бомбу, разобранную по частям.

— Он хотел, чтобы вы меня взяли, но, думаю, не на такую работу. Уж лучше мне сперва повидаться с ним.

— Бомбу? А что это?

Он пожал Дженкинсу руку, пообещав вернуться через два часа.

— Большой огонь, как солнце.

5

— Как же ты сразу не увидел этот большой огонь?

По дороге в контору сенатора Маклейна он не на шутку разволновался. «Как же я смогу приладиться к нормальной жизни, — думал он, — если придется постоянно торчать у всех на виду?» Когда в приемной он сказал миниатюрной темноволосой девушке: «Моя фамилия Кейли, сообщите сенатору, что пришел», — та медленно поднялась со стула и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Она ввела его в огромный кабинет с большими окнами и видом на озеро.

— Он был спрятан в металле. Потом бы они его выпустили на китайцев в каком-нибудь большом городе.

Сенатор сидел за массивным письменным столом, покрытым стеклом, и ничто в нем не напоминало удрученного встревоженного человека, который ранним утром в метель ждал Кипа. На столе перед сенатором лежали газеты, и видно было, что он как нельзя более доволен собой. У окна стоял слегка лысеющий пожилой человек с румяным улыбчивым лицом. Из-под ворота сутаны, какие носят католические священники, выглядывала малиновая полоска.

— Для чего?

— Чего вы там стоите, Кип, — воскликнул сенатор, — подойдите сюда, мы хотим вас видеть. Познакомьтесь: это епископ Муррей. — Сенатору представился случай проявить свою склонность к широким жестам, и теперь он готов был щедро поделиться Кипом со всеми. — Вот он, ваше преосвященство. Собственной персоной.

— Он бы разрушил все дома, убил всех людей.

Епископ пришел к Маклейну договориться насчет очередной ссуды под заклад церковного имущества. Кипу казалось, что эти серые проницательные глаза пытаются прочесть его мысли. Кип робко протянул ему руку, как бы прося епископа быть к нему снисходительным.

Фу Дордже недоверчиво покачал головой.

— Так-так, мистер Кейли, гм… — проговорил епископ, с откровенным любопытством разглядывая Кипа. Как христианин, он, разумеется, верил в способность человека в корне изменить образ жизни, но, зная, что это почти никогда не удается, держался настороженно. Однако, почувствовав неловкость, он сказал: — Рад видеть вас, Кейли.

— В городе женщины, дети.

Кип порывисто пожал ему руку.

— Так уже было.

— Так что там у тебя вышло с Дженкинсом, Кип? — спросил сенатор. — Он только что звонил, вроде бы не очень доволен. Что ты там такое натворил?

— Кто же это сделал?

— Оказывается, это работа у него в ресторане. А мне бы какую-нибудь незаметную, чтоб не привлекать внимания. Кто знает, как оно на деле может обернуться.

— Американцы. Во время войны.

— Полно, Кип, что ты говоришь! — Сенатор был явно шокирован. — Почему ты всегда сомневаешься? Он всегда сомневается, ваше преосвященство, ведь правда это не годится? А вот я никогда не сомневаюсь, сомнения только портят все дело.

— Женщин и детей не убивают даже на войне. — Фу Дордже сплюнул в огонь, послышалось шипение. — Как тебе удалось уйти?

— И эти статьи в газетах, — посетовал Кип. — Они же только во вред…

— Алекса и Гоутина они застрелили тут же…

— Как он умер?

Но, видя, как воодушевлен Маклейн, он почувствовал укоры совести. Стоит ли сейчас разъяснять сенатору и епископу, что это за работа, когда они так сияют и улыбаются?

— Мгновенно. Его тело упало в реку.

— Собственно говоря, как тут не возрадоваться, не отпраздновать возвращение блудного сына, не правда ли? — добродушно-снисходительно заметил епископ.

— А потом?

— Это поистине великое событие, — подтвердил сенатор.

— Мы с Полом забрались на стену каньона и разделились. Он пошел вверх через горы к Торунгце.

— Подумать только… — проговорил Кип. В памяти его вдруг всплыло взволнованное лицо продавца в табачной лавке, его трогательный подарок. Выходит, людям захотелось пожать руку тому парню? И он улыбнулся, вынимая из кармана коробку с сигаретами. — Посмотрите, вот что продавец дал мне сегодня просто так, в подарок.

— В той долине много тибетцев. — Поднявшись, Фу Дордже скрылся за занавеской.

Коэн снял очки и потер оставленный ими след на переносице. Фу Дордже вернулся.

— Как мило и непосредственно, — сказал епископ, и, похоже, он в самом деле был тронут.

— Моя семья поедет в деревню. Мы расскажем все жене Гоутина. Потом мы найдем Стила.

— Конечно, я же говорю: у меня на этот счет чутье, — подхватил Маклейн. — Да, Кип, вот что. Я хочу, чтобы ты посмотрел вместе со мной балет на льду, на стадионе в парке. Я уже звонил моему портному, сказал, что ты зайдешь, он снимет мерку и сошьет тебе парадный костюм. Красивая одежда человеку на пользу. Разве я не прав, ваше преосвященство?

— Раньше я его найду, — покачал головой Коэн.

— Что ж, плоть наша — храм духа святого, — ответил епископ, — и, полагаю, немного украсить его не грех.

Фу Дордже взял его за руку.

— А теперь я забираю вас обоих на ленч, — объявил сенатор.

— Очень приятно, — поблагодарил Кип.

Однако епископ, опасаясь пересудов, замялся.

— Пожалуй, мне пора, — сказал он. — Совсем нет времени.

— Ты здесь уже два года, ты стал нашим кровным братом. Ты не похож на других белых, которым мы носим кислород, палатки, еду, обувь и флаги, чтобы они устанавливали их на Вершине Мира. Ты не из тех, кто, взойдя с нашей помощью на гору, гордится только своей победой, хотя это возможно только благодаря нам. Ты танцевал на наших свадьбах и ходил в горы, как шерпа. Ты, так же как и многие из нас, говоришь на непали, и нам не обязательно говорить с тобой на нашем плохом английском. Но сейчас тебе лучше уехать из Гималаев домой.

— Ну что вы, ваше преосвященство 1 В моем клубе! А после ленча мы покончим с нашим дельцем.

— Ну что ж, — со вздохом согласился епископ.

— Я подожду здесь Стила и Пола.

Коэн надел очки и на какое-то мгновение его взгляд задержался на желто-коричневой стене, на которой рядом с красной холщовой сумкой висела кукри.

Пока сенатор надевал пальто и шляпу, а епископ, пыхтя и вздыхая, застегивал боты, Кип, поразмыслив, решил, что за ленчем будет удобнее поговорить с ним о работе в ресторане «Корона». На улице сенатор и епископ завели речь о чем-то своем, и Кип остро почувствовал, что он лишний. Он с горечью усмехнулся и перепугал епископа, когда подхватил его под руку на переходе через улицу. В клубе он робко шел за сенатором и епископом, но, после того как в гостиной все трое выпили по стаканчику хереса и ни один из внушительного вида бизнесменов не обратил на него внимания, ему стало хорошо. За столом он почти ничего не ел. Он был счастлив. Сенатор подтрунивал над епископом по поводу закладных, а тот, довольный, трясся от смеха.

— А что, если тебе пойти к гуркхи?

— Здесь не то что в гостинице, — начал было Кип и выжидательно примолк, но сенатор продолжал шутить.

— Бессмысленно. Я видел у Стила пропуск до Мустанга, пропуск, который невозможно достать. Он скажет, что мы попытались его ограбить и что мы убили Элиота. Стил — американец, достаточно влиятельный, чтобы раздобыть такой пропуск. Бомба и оружие тоже американские.

С соседних столиков Доносились голоса. Там вели беседу о Гитлере, о Муссолини, о коммунистической угрозе, об угрозе фашизма, об угрозе Джона Л. Льюиса. «До чего здорово, — думал Кип. — Никому до меня и дела нет. И о каких высоких материях тут толкуют». Спокойные голоса, непринужденные манеры, гладкие, холеные лица, уверенность, с какой держатся эти люди, — все ежеминутно убеждало его: вот мир, в который он мечтает попасть, а вовсе не в старую гостиницу с полоумным портье.

— А твои люди?

Он просидел за столом, сколько позволило время, и перед уходом снова помянул о своем беспокойстве из-за работы, предложенной Дженкинсом.

— Я сейчас пойду к ним.

— Я не хочу, чтобы твои люди наказывали Стила.

— Мне надо идти, — сказал Кип сенатору. — Он ждет вашего решения.

Фу Дордже откинулся назад.

— Скажи, я хочу, чтобы он тебя взял, — ответил сенатор. — И не забудь о балете.

— Стил лишь крупица снега на Аннапурне; я убью его за то, что он убил моего брата. Но он не туча, посылающая снег.

6

— Он может рассказать нам.

Он вернулся к гостинице. Сыпал снег, а он стоял на улице и смотрел на вход. Из дверей, пошатываясь, вышел человечек в длинном не по росту пальто и побрел прочь. Какой-то мальчуган запустил в него снежком. Кип медлил, стараясь подавить неприязнь, которую вызывало в нем это заведение. Засунув руки в карманы, он прогуливался туда и обратно, пока у него не замерзли ноги, и только тогда вошел. Дженкинс сразу же спросил:

— Расскажет, если знает и если мы будем убивать его медленно. — Фу Дордже наклонился перешнуровать ботинки из грубой кожи. — А Пол?

— Ну, как ты теперь настроен?

— Если он жив, то доберется до Катманду дня через два.

— Да не знаю…

Фу Дордже встал.

— Что сказал сенатор?

— Я должен собрать семью оплакивать моего брата. — Он вновь посмотрел на Коэна. — Это вся твоя одежда? А ботинки?

— К нему пришел епископ, и нам не удалось потолковать. Вообще-то он был не против, — ответил Кип, однако вид у него был встревоженный.

— Все наши вещи остались у носильщиков и где теперь — неизвестно. Эту накидку мне дал один одноглазый старик, благодаря которому мы за одну ночь преодолели трехдневный путь.

Дженкинс взял его под руку.

— Это четри.

— Не обязательно тебе решать сию минуту, — сказал он. — Пошли, покажу, какую отличную комнату я хочу тебе дать.