— Она считала, что это будет трудно объяснить, чтобы не рассказать обо мне, а я просила ее не делать этого. Тогда всему наступил бы конец, Матрона. Я хотела получить образование районной медсестры, чтобы потом ухаживать за мамой. Если бы я получила место районной сестры, мы могли бы купить маленький домик и даже машину и мама могла бы уволиться из магазина. Я рассказала обо всем Хитер Пирс. Кроме того, она сказала, что Диана Харпер так беспечна по отношению к деньгам, что этот случай не научит ее более бережно к ним относиться. Она посылала деньги в общество помощи заключенным, потому что это казалось ей благородным. В конце концов, я могла бы попасть в тюрьму, если бы она не покрывала меня.

Матрона сухо сказала:

— Разумеется, это полная чушь, и вы должны были понимать это. Очевидно, Хитер Пирс была не слишком умной, но зато слишком высокомерной особой. Вы уверены, что она не предъявляла к вам других требований? Есть много способов вымогательства.

— Но она не стала бы этого делать, Матрона! — Кристина Дейкерс приподняла голову. — Пирс была… ну, она была доброй.

Казалось, она не находила подходящего определения и, сдвинув брови, отчаянно пыталась объяснить:

— Она помногу разговаривала со мной и давала мне выписки из Библии, которые я должна была читать каждый день. Раз в неделю она спрашивала у меня урок.

Матрону охватила такая ярость, что ей пришлось встать, чтобы как-то справиться с собой. Она подошла к окну и прижалась к холодному стеклу пылающим лбом. Сердце ее глухо колотилось о ребра, и с профессиональным интересом она заметила дрожь в руках. Через минуту она вернулась к кровати девушки.

— Не будем говорить о том, какой доброй она была. Послушной, совестливой и имеющей хорошие намерения, но не доброй. Если бы вы встретили настоящую доброту, вы бы поняли разницу. И меня не удивляет ваша радость по поводу ее смерти. При таких обстоятельствах было бы странно, если бы вы ее не ощущали. Со временем, возможно, вы сможете пожалеть и простить ее.

— Но, Матрона, это меня нужно простить! Ведь я воровка!

Не было ли оттенка мазохизма в этом жалком, дрожащем голосе, в извращенном самооговоре прирожденной жертвы? Мисс Тейлор резко сказала:

— Вы не воровка. Вы только однажды совершили кражу; это совершенно другое дело. У каждого из пас в жизни хоть раз случаются вещи, которых мы стыдимся и о которых сожалеем. Вы недавно узнали нечто о себе, о том, на что вы способны, и это потрясло вашу психику. Теперь вы должны жить, зная об этом. Мы можем понять и простить других, только когда сумеем понять и простить себя. Вы никогда снова не украдете. Я знаю это, и вы — тоже. Но однажды вы это сделали. Вы способны украсть. Понимание этого помешает вам быть всегда собой довольной и самоуверенной. Это только поможет вам быть более терпимой к недостаткам людей, понимать их — быть хорошей медсестрой. Но только не в том случае, если вы будете постоянно корить себя, поддаваться бесконечным угрызениям совести и горечи. Эти коварные чувства, может, и приятны, но они не помогут ни вам, ни кому-либо другому.

Девушка подняла на нее взгляд:

— А полиция должна об этом знать?

Вот это вопрос! И па пего мог быть только один ответ:

— Да. И вы должны будете рассказать им все, как и мне. Но сначала я сама поговорю со старшим инспектором. Это новый детектив, па этот раз из Скотленд-Ярда, и мне кажется, он умный и понимающий человек.

В самом ли деле он был таковым? Как она могла быть уверена в этом? Их первая встреча была такой короткой, они успели только обменяться взглядами и коснуться друг друга руками, когда здоровались. Не успокаивает ли она себя мимолетным впечатлением, полагая, что это властный человек, обладающий воображением, которому под силу решить загадку смерти обеих девушек, не нанеся излишнего вреда невинным и виноватым одинаково? Инстинктивно она чувствовала, что он именно такой, но были ли ее ожидания оправданными? Она поверила рассказу Кристины Дейкерс, но ведь она и была расположена верить ей. Какое впечатление ее рассказ произведет на офицера полиции, у которого полно подозреваемых, но нет веских мотивов для убийства? А это был вполне подходящий мотив. От любого каприза Хитер Пирс зависело все будущее Кристины Дейкерс, да и ее матери. И Дейкерс вела себя довольно странно. Действительно, она казалась больше всех расстроенной смертью Пирс, но довольно скоро пришла в себя. Даже во время непрерывных допросов полиции она сумела удержать при себе свою тайну. Тогда что же теперь заставило ее признаться и так мучиться угрызениями совести? Только ли потрясение, которое она испытала, обнаружив мертвую Фоллон? И почему смерть Фоллон произвела на нее такое впечатление, если она не имела к ней отношения?

Мисс Тейлор снова задумалась о Пирс. Как же мало мы знаем своих студенток! Пирс, если бы кто-нибудь взял на себя труд поразмышлять над ее персоной, представляла собой скучную, добросовестную, малопривлекательную студентку, которая, вероятно, выбрала профессию медсестры, не имея возможности иначе удовлетворить свои честолюбивые устремления. Обычно хоть одна такая студентка попадается на каждом курсе. Когда они подают заявление на поступление, им трудно бывает отказать в приеме, потому что на экзаменах они получают хорошие оценки и представляют безупречные характеристики. И в целом из них выходят неплохие сестры. Правда, они редко вырастают в высокопрофессиональных работников. Но теперь Матрона начала сомневаться. Если Пирс обладала таким скрытым желанием власти, что сумела обратить проступок этого ребенка и ее растерянность на удовлетворение своего самолюбия, значит, она была далеко не такой простой и безвредной. Она была опасной девушкой.

И все-то она так умно подстроила. Выждав неделю, уверившись, что Дейкерс потратила деньги, она не оставила ей выхода. Девочка уже не могла сказать, что поддалась внезапному импульсу, но намерена вернуть деньги. И если бы Дейкерс решилась признаться хотя бы ей, Матроне, об этом бы пришлось рассказать и Диане Харпер: Пирс должна была это понимать. И только Харпер могла бы решать, заводить ли на Дейкерс дело. Возможно, на нее можно было бы повлиять, уговорить ее пожалеть девушку. Но, допустим, это не получилось бы? Диана Харпер наверняка рассказала бы об этой истории отцу, и Матрона не была уверена, что мистер Роланд Харпер проявил бы снисходительность к тому, кто воспользовался его деньгами. Знакомство с ним мисс Тейлор было кратким, но исчерпывающим. Он прибыл в госпиталь через два дня после смерти Хитер Пирс, крупный, лощеный, самоуверенный и агрессивный, неповоротливый в своей меховой куртке. Без каких-либо объяснений он разразился заранее заготовленной тирадой, обращаясь к Матроне так, как будто она была электромехаником, обслуживающим его машину. Он не позволит своей дочери остаться хоть на минуту в учреждении, где разгуливает убийца, не важно, будет заниматься этим полиция или нет. С самого начала эта идея получить профессию медсестры казалась ему вздором, а теперь он намерен положить этому конец. Его Диане вообще не нужна карьера. Она обручена, вот так! С молодым человеком из очень хорошей семьи! С сыном его партнера! Они могут ускорить женитьбу, вместо того чтобы ждать до лета, а тем временем Диана будет жить дома и помогать ему в офисе. Он немедленно забирает ее с собой и хотел бы посмотреть на того, кто посмеет остановить его!

Никто его не останавливал. Девушка тоже не возражала отцу. Она стояла в кабинете Матроны притворно покорная и застенчивая, но исподтишка улыбалась, как будто была довольна тем скандалом, который учинил ее самоуверенный мужественный отец. Странно, подумала Матрона, что никто всерьез не подозревал Харпер; и оба убийства были делом одних рук, инстинкт ее не обманывал. В последний раз она видела девушку усаживающейся в громадный и безобразный автомобиль отца, кутающейся в новую меховую шубку, которую отец купил ей, чтобы компенсировать прерывание учебы, и обернувшейся помахать остающимся девушкам с видом кинозвезды, снизошедшей до толпы своих обожателей. Да, не очень-то приятная семейка: мисс Тейлор жалела любого, кто оказался бы в их власти. И все же — таковы противоречия личности — Диана Харпер была прекрасной медсестрой, во многих отношениях лучше Пирс.

Но оставался еще один вопрос, и Матроне пришлось призвать па помощь все свое самообладание, чтобы задать его.

— Джозефипа Фоллоп знала об этом деле? Девушка ответила сразу, уверенно, но с некоторым удивлением:

— О нет, Матрона! Во всяком случае, я так думаю. Пирс поклялась мне, что ни одной душе об этом не скажет, и она не особенно дружила с Фоллон. Я уверена, она ничего не рассказывала Фоллон.

— Да, — сказала Матрона, — я тоже думаю, что она не рассказывала.

Она осторожно приподняла голову Дейкерс и поправила ей подушки.

— А теперь я хочу, чтобы вы попробовали уснуть. Когда вы проснетесь, вам будет намного лучше. И постарайтесь ни о чем не думать.

Девушка расслабилась. Она улыбнулась Матроне и, протянув руку, быстрым и робким жестом погладила ее по щеке. Затем откинулась на подушки, как будто решила спать. Значит, все в порядке. Но так и должно было быть. У Матроны это всегда получалось. Как легко и просто было оказать помощь советом и успокоением, зная, с каким словом обратиться к тому или иному человеку! Она могла бы быть женой викария во времена Виктории, могла бы наблюдать за раздачей супа беднякам. Каждому по его потребностям. В больнице это происходило каждый день. Бодрый профессиональный голос палатной сетры: «А вот и Матрона пришла проведать вас, миссис Кокс. Боюсь, сегодня миссис Кокс не очень хорошо себя чувствует, Матрона». Усталое, измученное страданиями лицо больной храбро улыбается ей с подушек, рот кривится от усилия произвести более приятное и спокойное впечатление. Сестры идут к ней со своими проблемами, постоянными неразрешимыми проблемами в работе и между собой. «Ну, теперь вы немного успокоились, сестра?» — «Да, благодарю вас, Матрона, мне стало гораздо легче». Секретарь комитета управления больницей, отчаянно надоедающий ей своей нерешительностью: «Я чувствовал бы себя увереннее, Матрона, если бы мы могли с вами обсудить эту проблему».

Еще бы! Всем не терпелось перекинуться с ней хотя бы одним словом по поводу своих проблем. И все они уходили от нее ободренные и решительно настроенные. Услышать слова успокоения, которые скажет наша Матрона. Казалось, вся ее работа заключалась в самонадеянно отнятом ею у Бога праве прощать и успокаивать. И насколько же легче было давать и принимать это бледноватое молоко человеческой доброты, чем ядовитую правду. Она иногда представляла себе тупое непонимание и возмущение, с которым они восприняли бы ее личное кредо: «Мне нечего вам предложить. Я никак не могу помочь. Мы все одиноки, с момента рождения до самой смерти. Наше настоящее и будущее идет от нашего прошлого. Мы вынуждены жить наедине с самими собой до самого конца. Если вы хотите спасения, посмотрите в глубь себя. Больше обращаться не к кому».

Она еще немного посидела, затем тихонько вышла из палаты. Кристина Дейкерс на прощанье улыбнулась ей. Выйдя в коридор, она увидела сестру Брамфет и мистера Куртни-Бригса, покидающих палату больного. Сестра Брамфет бросилась ей навстречу:

— Извините, Матрона, я не знала, что вы в отделении.

Она всегда обращалась к ней официально. Они могли проводить вместе все время, свободное от работы, разъезжая на машине или играя в гольф; раз в месяц они посещали какое-нибудь шоу в Лондоне с монотонным однообразием пожилой супружеской четы; вместе пили чай рано утром и по чашке горячего молока на ночь все с тем же нудным постоянством. Но в больнице Брамфет всегда называла ее Матроной. Проницательные глазки медсестры уставились на нее.

— Вы уже видели нового детектива из Скотленд-Ярда?

— Очень коротко. Я встречусь с ним, как только вернусь в Найтингейл-Хаус.

Мистер Куртии-Бригс сказал:

— Вообще-то я знаю его не очень хорошо, по мы с ним встречались. Вы найдете его рассудительным и умным следователем. У него отличная репутация — говорят, он очень быстро раскрывает дела. На мой взгляд, это значительное преимущество. Больнице нелегко переносить такое серьезное нарушение режима. Думаю, он захочет меня увидеть, но ему придется подождать. Пожалуйста, Матрона, передайте ему, что я сразу приду в Найтиигейл-Хаус, как только закончу обход больных.

— Я скажу ему, если он меня спросит, — спокойно сказала Матрона и обернулась к сестре Брамфет: — Кристина Дейкерс немного успокоилась, но мне кажется, будет лучше, если ее не тревожить. Возможно, ей удастся немного поспать. Я пошлю ей несколько журналов и букет цветов. Когда ее должен навестить доктор Спеллинг?

— Он сказал, что придет перед ленчем, Матрона.

— Вы не попросите его зайти ко мне поговорить? Я буду в больнице весь день.

Сестра Брамфет сказала:

— Полагаю, этот детектив из Скотленд-Ярда захочет встретиться и со мной. Надеюсь, он будет не слишком долго меня допрашивать. У меня на руках очень серьезный больной.

Со своей стороны Матрона надеялась, что Брамфет не проявит характера при допросе. Будет досадно, если она решит, что к старшему инспектору полиции можно относиться как к домашнему врачу. Мистер Куртпи-Бригс, без сомнения, не упустит случая проявить свое обычное высокомерие, но у нее было ощущение, что старший инспектор Делглиш сумеет справиться с мистером Куртни-Бригсом.

Они вместе дошли до выхода из отделения. Голова мисс Тейлор уже была забита новыми проблемами. Нужно что-то делать с матерью Кристины Дейкерс. Пройдет еще несколько лет, пока девушка получит высшую квалификацию районной медсестры. Тем временем ее нужно избавить от постоянной тревоги за мать. Может быть, стоит поговорить с Раймондом Гроутом. Возможно, в больнице найдется какая-нибудь несложная канцелярская работа, которая устроит ее. Но будет ли это правильно? Нельзя позволять себе удовлетворять свои желания за счет других. Какие бы проблемы в наборе больничных служащих ни были в Лондоне, Гроут прекрасно находит помощников в своей канцелярской работе. Он имеет право ожидать квалифицированной помощи; а все миссис Дейкерс этого мира, угнетенные отсутствием профессии и злым роком, обычно не могут ее предложить. Она решила, что стоит поговорить с этой женщиной по телефону, да и с родителями других девушек. Необходимо на время забрать девушек из Найтингейл-Хаус. Учебная программа не будет слишком нарушена; она и так очень напряженная. Пожалуй, лучше ей вместе с начальником больницы переселить их в сестринский дом — сейчас так много больных медсестер, что там найдется свободное место, — а они могли бы каждый день посещать библиотеку и лекции. И еще нужно проконсультироваться с заместителем председателя Комитета управления больницей и как-то разобраться с представителями прессы, а также присутствовать на дознаниях и обсудить вопросы похорон девушек. Люди постоянно ждут возможности обратиться к ней. Но прежде всего, и это самое важное, она должна увидеться со старшим инспектором Делглишем.

Глава 4

Вопросы и ответы

1

Матрона и сестры имели свои квартиры на четвертом этаже Найтингейл-Хаус. Когда Делглиш добрался до верха лестницы, он увидел, что юго-западное крыло отделено от остального здания специальной деревянной перегородкой, окрашенной в белый цвет, в которой на двери, маленькой по контрасту с высокими потолками и дубовыми панелями степ, висит вывеска «Квартира Матроны». Он заметил на ней кнопку звонка, но прежде, чем нажать на нее, быстро осмотрел коридор. Он был таким же, как и внизу, но пол, застланный ковровой дорожкой, хотя выцветшей и потертой, все же придавал иллюзию комфорта этому верхнему этажу.

Делглиш бесшумно передвигался от двери к двери. На каждой имелась выполненная от руки табличка, помещенная в медную рамку. Он увидел, что сестра Брамфет занимает соседнюю квартиру с Матроной. Дальше следовали помещения для ванн, разделенные на три небольшие кабинки, в каждой из которых находились ванная и туалет. На следующей двери было указано имя сестры Гиринг; две соседние квартиры были пустыми. Сестра Рольф занимала квартиру в северном конце коридора рядом с кухней и подсобной комнаткой. У Делглиша не было права заглядывать в спальни, но он попробовал повернуть ручки каждой из них, и, как он и ожидал, они оказались запертыми.

На звонок сразу открыла Матрона, и он проследовал за ней в гостиную. Ее размеры и великолепное убранство поразили его. Гостиная занимала всю юго-западную башенку, просторное восьмиугольное помещение со стенами, окрашенными в белый цвет, с высоким потолком, который ослеплял золотой с синим росписью, с двумя высокими окнами, выходящими на здание больницы. Одна из стен от пола до самого потолка была уставлена белыми книжными шкафами. Делглиш с трудом устоял против того, чтобы подойти к ним и попытаться определить характер Мэри Тейлор по ее литературным вкусам. Но даже с того места, где он остановился, он видел, что в шкафах не было учебников, никаких деловых книг или справочных материалов. Это была жилая гостиная, а не офис.

В камине уютно потрескивали дрова. И тем не менее воздух в комнате оставался холодным и очень неподвижным. Матрона была одета в короткую алую пелерину поверх серого платья. Она сняла свой официальный головной убор, и крупный узел бледно-золотых волос лежал тяжелым грузом на хрупкой шее.

Ей повезло, подумал он, что она родилась в том веке, когда ценится индивидуальность черт лица и сложения, в которых невозможно найти и следа женственности. Сто лет назад ее назвали бы некрасивой, даже страшной. Но сегодня большинство мужчин нашли бы ее интересной, а некоторые даже красивой. На вкус Делглиша, она была одной из самых прелестных женщин, которых он встречал в своей жизни.

На дубовом столике, помещенном точно в центре между тремя окнами, был установлен телескоп. Делглиш сразу понял, что это не игрушка любителя, а дорогой и сложный инструмент, который главенствует в комнате. Матрона заметила его взгляд и спросила:

— Вы интересуетесь астрономией?

— Не то чтобы очень. Она улыбнулась:

— «Le silence eternel de ses espsces infini m’affraie»?2

— Скорее вносит в душу дискомфорт, чем ужасает. Возможно, причина тому мое тщеславие. Я не умею интересоваться вещами, которые я не только не понимаю, но уверен, что никогда и не пойму.

— А меня именно это и привлекает. По-моему, это форма ухода от действительности, стремление заглянуть в чужой мир — это созерцание бесстрастной Вселенной, на которую я никак не могу повлиять или контролировать, и еще лучше, что там никто и не ждет этого от меня. Это освобождение от ответственности. Оно помогает вернуть своим личным проблемам их нормальные пропорции.

Она пригласила Делглиша сесть на черный кожаный диван перед камином. На низком столике на подносе были приготовлены кофейник, горячее молоко, сахар и две чашки.

Когда он уселся, то, улыбнувшись, сказал:

— Когда я хочу позволить себе насладиться созерцанием непостижимого и смирением перед ним, я предпочитаю любоваться первоцветом. Стоимость пустячная, удовольствие получаешь сразу же, и такую же ценную мораль.

Ее подвижный рот усмехнулся в ответ.

— И во всяком случае вы ограничены в возможности предаваться этим опасным философским размышлениям всего несколькими неделями весны.

Он подумал, что их разговор напоминает старинный бальный танец. Если я не проявлю осторожность, я полностью им увлекусь. Интересно, когда она перейдет к делу? Или она ждет, чтобы первый шаг сделал я? А почему бы нет? Это же я предложил встретиться, я здесь посторонний, вторгшийся в эту женскую обитель.

Словно прочитав его мысли, она вдруг сказала:

— Странно, что обе девушки были такими необщительными и обе — сироты. Это несколько облегчает мою задачу. Слава богу, у них нет родственников, которых пришлось бы утешать. У Хитер Пирс есть только дедушка и бабушка, которые ее вырастили. Дед — ушедший на пенсию шахтер, и они довольно бедно жили в домике иа окраине Ноттингема. Они принадлежат к очень пуританской религиозной секте, и единственной их реакцией на смерть внучки были слова: «Воля Господня должна была свершиться». Мне показалось это довольно странным ответом на трагедию, которая свершилась по воле какого-то человека.

— Значит, вы считаете, что Хитер Пирс погибла от руки убийцы?

— Не обязательно. Но я не могу обвинять Бога в том, что он касался пищеводной трубки.

— А родственники Джозефины Фоллон?

— У нее никого нет, насколько мне известно. Ее спрашивали о ближайших родственниках, когда она поступала сюда, и она ответила, что она сирота и у нее нет живых родственников. У нас не было причин проверять это. Возможно, это было правдой. Но завтра о ее смерти объявят в газетах, и, если вообще есть какие-либо родные или знакомые, мы о них услышим. Я полагаю, вы уже поговорили со студентками?

— Я только провел с ними общую предварительную беседу. Я виделся с ними в демонстрационной комнате. Это помогло мне составить представление об обстановке, в которой произошла трагедия. Все они согласились дать свои отпечатки пальцев, что сейчас и делается. Мне понадобятся отпечатки пальцев всех, кто провел в Найтингейл-Хаус прошлую ночь и сегодняшнее утро, хотя бы только для того, чтобы сразу отмести невиновных. И конечно, я должен буду допросить каждого в отдельности. Но я рад, что вы дали мне возможность сначала увидеться с вами. Ведь вы были в Амстердаме, когда умерла Джозефина Фоллон. Для меня это означает, что в деле на одного подозреваемого меньше.

Он с удивлением заметил, как побелели суставы пальцев Матроны, сжимавшие ручку чашки. Ее лицо вспыхнуло. Она прикрыла глаза, и ему показалось, что он услышал ее тихий вздох. Он несколько растерянно наблюдал за ней. То, что он сказал, наверняка было понятно для женщины ее ума. Он даже не знал, зачем он это сказал. Если причиной второй смерти было убийство, тогда все, имеющие алиби на вчерашний день и сегодняшнее утро, освобождались от подозрений. Как бы почувствовав его удивление, она сказала:

— Извините, должно быть, я показалась вам бестолковой. Я знаю, глупо чувствовать такое облегчение при мысли, что на тебя не падает подозрение — ведь ты все равно знаешь, что невиновна. Возможно, потому, что никто из нас в полном смысле этого слова не является полностью невиновным. Уверена, это мог бы объяснить психолог. Но как вы можете быть таким уверенным? Разве не мог яд — если там был яд — быть помещен в бутылку виски, которую купила Фоллон, в любой момент после того, как она ее купила, или в другую такую же, которой заменили только что ею приобретенную? А это могло быть сделано до того, как я уехала во вторник вечером в Амстердам.

— Боюсь, вам придется примириться с мыслью о своей невиновности. Мисс Фоллон купила именно эту бутылку виски в винном магазине Сканторпа на Хай-стрит вчера днем, сама открыла ее и сделала из нее только глоток в ту ночь, когда умерла. Бутылка почти полна, оставшееся виски, насколько мы знаем, не отравлено, и единственные отпечатки на бутылке принадлежат мисс Фоллон.

— Вы быстро работаете. Следовательно, яд мог быть влит или в стакан после того, как она налила себе горячий напиток, или в сахар?

— Если она вообще была отравлена. Мы ни в чем не можем быть уверены, пока не получим отчета о вскрытии тела, а возможно, даже и тогда. Сахар сейчас проверяют в лаборатории, но это только формальность. Большинство девушек наливали себе чай из заварного чайника, и по меньшей мере две из них выпили чай с сахаром. Так что мы остаемся только с бокалом из-под виски и с лимоном. Мисс Фоллон облегчила дело для убийцы. По-видимому, весь Найтингейл-Хаус знал, что, если она не ушла куда-нибудь вечером, она смотрит телевизор, пока не закончатся все программы. Она плохо спала и никогда рано не уходила в спальню. Когда телевизор прекращал работу, она шла к себе и раздевалась. Затем в тапочках и халате направлялась в маленькую буфетную и готовила себе питье па ночь. Она держала свое виски в спальне, но там нет воды и плитки, чтобы согреть ее. Поэтому она брала с собой в буфетную особый бокал с налитым в

него виски и добавляла в него горячую воду с лимоном. Запас лимонов лежал в буфете вместе с какао, кофе, шоколадом и другими продуктами, которые студентки использовали для приготовления своих любимых напитков на ночь. Затем она относила бокал в спальню, ставила его на ночной столик у кровати и шла принимать душ. Она всегда очень быстро мылась и любила сразу после этого забираться в постель, пока ей было тепло. Думаю, именно поэтому она и готовила напиток до того, как принять душ. К тому времени, когда она возвращалась из ванной и ложилась в постель, напиток как раз остывал до нужной температуры. И по всей видимости, она никогда не изменяла сложившейся привычке.

Матрона сказала:

— Меня ужасает, сколько людей знают о привычках каждого в таком маленьком замкнутом обществе, как наше. Но разумеется, это неизбежно. На самом деле здесь никто не имеет настоящего уединения. Да и как это возможно? Конечно, я знала о виски, но мне казалось, это не мое дело. Девушка определенно не относилась к категории начинающих алкоголиков, и она не заражала этим остальных студенток. В ее возрасте она имела право сама выбирать, что ей пить на ночь.

Делглиш спросил, каким образом Матрона узнала про виски.

— Мне сказала об этом Хитер Пирс. Она попросила у меня разрешения прийти и дала мне информацию в духе «я не хочу разносить сплетни, но думаю, вы должны это знать». Для Хитер Пирс выпивка и дьявол были равнозначны. Но я не думаю, что Фоллон делала из своей привычки пить виски какой-то секрет. Да и как она могла? Как я уже сказала, мы все знаем о привычках друг друга. Но было, конечно, кое-что, чего мы не знали. Джозефина Фоллон была очень замкнутой девушкой. Я не могу сообщить вам никаких сведений о ее жизни вне госпиталя и сомневаюсь, сможет ли это сделать кто-то другой.

— С кем она здесь дружила? Ведь должен же был у нее быть кто-то, кому она доверяла? Разве это не является неизбежным для такого ограниченного общества женщин?

Она поглядела на него с легким удивлением:

— Да, мы все нуждаемся в ком-то. Но думаю, Фоллон меньше, чем другим, нужна была подруга. Она была необыкновенно самодостаточна. Но если она кому-то и доверялась, то это должна быть Мадлен Гудейл.

— Такая скромная, с круглым лицом и в больших очках?

Делглиш вспомнил ее. Ее вовсе нельзя было назвать непривлекательной, в основном из-за очень хорошей кожи и умных серых глаз за очками в толстой роговой оправе. Но Мадлен Гудейл не могла быть иной, кроме как скромной. Он подумал, что может обрисовать ее будущее: годы прилежного обучения, блестящий успех на экзаменах, постепенное повышение квалификации и ответственности, пока она не станет второй Матроной. Не было ничего необычного в том, что она дружила с более привлекательной девушкой. Это было в некотором роде прикосновение к более романтичной, менее посвященной долгу жизни. И опять, словно угадав его мысли, мисс Тейлор сказала:

— Мадлен Гудейл одна из наших самых квалифицированных медсестер. Я надеюсь, после окончания учебы она останется в нашем штате. Но только вряд ли. Она обручена с нашим местным викарием, и они хотят пожениться на Пасху.

Она бросила на Делглиша настороженный взгляд, как бы предостерегая его от чего-то.

— Он считается самым подходящим женихом. Кажется, вы удивлены, старший инспектор?

Делглиш засмеялся:

— После двадцати лет службы полицейским я научился не судить людей поверхностно. Думаю, сначала мне нужно встретиться с Мадлен Гудейл. Я понял, что комната, которую вы мне предоставили, еще не готова. Не могу ли я снова использовать демонстрационную комнату? Или, возможно, она вам понадобится?

— Если вы не возражаете, я бы предпочла, чтобы вы беседовали с девушками где-нибудь в другом месте. Эта комната для них полна трагических воспоминаний. Мы даже перестали ею пользоваться для практических работ. Пока для вас не подготовят гостиную на втором этаже, я с радостью предоставила бы вам свою.

Делглиш поблагодарил ее и поставил на поднос свою чашку. Поколебавшись, она произнесла:

— Мистер Делглиш, хочу вам кое-что сказать. Я чувствую себя… я, так сказать, замещаю своим студенткам родителей. Если какой-нибудь вопрос… если вы заподозрите кого-нибудь из них, могу я рассчитывать, что вы дадите мне знать об этом? Ведь им может понадобиться защита. Им понадобится адвокат.

Она снова нерешительно помолчала.

— Пожалуйста, простите, если я случайно оскорбила вас. У меня так мало опыта в подобных делах. Но это только потому, что я не хотела бы, чтобы их…

— Обманывали?

— Чтобы их заставляли говорить вещи, которые ошибочно повлекли бы за собой обвинение в преступлении их или кого-то другого из персонала.

Делглиш почувствовал себя беспричинно раздраженным.

— Вы знаете, на этот счет существует правило, — сказал он.

— Ох уж эти правила! Знаю я их. Но я уверена, что вы слишком опытны и слишком умны, чтобы позволить им помешать вам. Я только напоминаю вам, что эти девушки не так умны и в подобных делах далеко не столь опытны.

Подавляя раздражение, Делглиш официальным тоном ответил:

— Могу только сказать, что существуют определенные правила и в наших же интересах соблюдать их. Вы можете себе представить, какой подарок для защиты представляет собой любое нарушение закона с нашей стороны? Молодая неопытная девушка, студентка школы медсестер, которую запугивает старший офицер полиции, имеющий за плечами много лет работы по выстраиванию ловушек для беззащитных свидетельниц! В этой стране и так предостаточно препятствий в работе полицейского, мы не хотим, чтобы их стало больше.

Она покраснела, и он с интересом заметил розовую волну, залившую ее гладкое бледно-золотистое лицо, как будто по ее жилам пробежал огонь. Но это мгновенно прошло. Изменение было таким быстрым, что он едва верил, что видел эту сказочную метаморфозу. Она сдержанно сказала:

—У каждого из нас свои обязанности. Будем надеяться, они не войдут в конфликт. В то же время вы должны понимать, что меня так же беспокоит выполнение моего долга, как вас — вашего. И это подводит меня к тому, что я должна сообщить вам некую информацию. Она касается Кристины Дейкерс, студентки, которая обнаружила мертвую Джозефину Фоллон.

Коротко и сдержанно она описала свой визит в частную палату. Делглиш с интересом отметил, что она никак не комментировала эту историю, не высказывала своего мнения и не пыталась оправдать девушку. Он не спросил ее, верит ли она ее рассказу. Она была чрезвычайно умной женщиной и должна была понимать, что дает ему первый мотив убийства. Он поинтересовался, когда ему будет позволено допросить Кристину Дейкерс.

—Сейчас она спит. Доктор Снеллинг, который отвечает за здоровье сестер, навестит ее чуть позже. Затем он сообщит мне о ее состоянии. Если он разрешит, вы сможете поговорить с ней сегодня днем. А сейчас я пошлю за Мадлен Гудейл. То есть если больше я ничего не могу вам сказать.

—Мне крайне необходимо получить информацию о возрасте ваших людей, их прошлом и о времени, которое они провели в больнице. Эти данные могут содержаться в их личных делах? Если бы я мог их получить, это здорово помогло бы нам.

Матрона задумалась. Делглиш заметил, что при этом у нее стало абсолютно спокойное лицо. Через минуту она сказала:

—Разумеется, у нас есть личные досье на каждого члена персонала. Официально они считаются собственностью комитета управления больницей. Председатель его вернется из Израиля только завтра вечером, но я посоветуюсь с заместителем. Я думаю, он попросит меня просмотреть дела и, если они не содержат ничего личного, что не относится к вашему расследованию, передать их вам.

Делглиш счел благоразумным не настаивать в данный момент на вопросе, кто должен решать, что именно имеет отношение к его работе.

Он сказал:

— Естественно, у меня есть личные вопросы, которые я должен буду задавать. Но будет гораздо более удобно и экономно по времени, если я смогу получить обычную информацию из персональных дел.

Странно, каким дружелюбным и в то же время упрямым мог быть ее голос.

— Я понимаю, что это было бы гораздо проще; это помогло бы вам проверить то, что вам говорят. Но записи будут вам переданы только на тех условиях, о которых я только что сказала.

Значит, она была совершенно уверена в том, что заместитель председателя примет и поддержит ее точку зрения на то, что правильно. И он, несомненно, ее поддержит. Это была замечательная женщина. Оказавшись перед сложной проблемой, она обдумала ее, приняла решение и сообщила его со всей твердостью, без всяких извинений и колебаний. Потрясающая женщина! Конечно, с ней легко иметь дело, если только ее решения такие же приемлемые, как это.

Он спросил разрешения воспользоваться телефоном; оторвал сержанта Мастерсона от его наблюдения за переоборудованием гостиной для посетителей в кабинет и приготовился к утомительному допросу обитателей госпиталя.

2

Вызванная по телефону Мадлен Гудейл появилась ровно через две минуты, выглядела она спокойной и собранной. Мисс Тейлор поняла, что этой молодой женщине с ее самообладанием не нужно ничего объяснять или успокаивать ее, поэтому она просто сказала:

— Присаживайтесь, дорогая. Старший инспектор Делглиш хочет поговорить с вами.

Затем она сняла со стула свой плащ, накинула его на плечи и вышла, не взглянув ни на одного из них. Сержант Мастерсон открыл свой блокнот. Мадлен Гудейл устроилась на стуле с прямой спинкой, придвинутом к столу, но, когда Делглиш предложил ей кресло у камина, она без возражений пересела. Она сидела на самом кончике кресла, выпрямив спину и скромно скрестив очень красивые ноги. Но сложенные на коленях руки были совершенно спокойны, и Делглиш встретил взгляд ее умных, нисколько не встревоженных глаз. Он сказал:

— Вероятно, вы были самым близким человеком для мисс Фоллон во всем госпитале. Расскажите мне о ней.

Она не выразила удивления по поводу формы его вопроса, но несколько секунд помолчала, как бы приводя в порядок свои мысли. Затем она сказала:

— Она мне нравилась. Она относилась ко мне с большей терпимостью, чем ко всем остальным студенткам, но не думаю, что она испытывала ко мне какие-либо глубокие чувства. Ведь ей был уже тридцать один год, так что все мы, наверное, выглядели в ее глазах слишком юными. К тому же она была довольно остра на язык, что тоже не помогало девушкам сблизиться с ней, скорее некоторые из них даже побаивались ее.

Она редко рассказывала мне о своем прошлом, по как-то сказала, что ее родители были убиты во время бомбежки Лондона в 1944 году. Ее воспитала тетка, а образование она получила в одной из школ-интернатов, которые принимают детей в раннем возрасте и держат их, пока они не вырастут. Разумеется, если при этом регулярно вносится плата за обучение и проживание, но у меня создалось впечатление, что в этом отношении у нее проблем не было. Она всегда хотела стать медсестрой, по после окончания школы заболела туберкулезом и вынуждена была два года провести в санатории. Не знаю, где именно. После этого в связи с ее заболеванием ей было отказано в приеме в двух больницах, поэтому она устраивалась на временную работу. Вскоре после того, как мы начали заниматься, она сказала мне, что когда-то была обручена, но из этого ничего не вышло.

— Вы никогда не спрашивали ее почему?

— Я вообще никогда и пи о чем ее не расспрашивала. Если она сама хотела мне что-то рассказать, она это делала.

— Она говорила вам, что беременна?

— Да. Она сказала мне об этом за два дня до того, как заболела гриппом. Вероятно, она уже что-то подозревала, но подтверждение получила только тем утром. Я спросила ее, что она намерена с этим делать, и она ответила, что избавится от ребенка.

— Вы не сказали ей, что это будет незаконно?

— Нет. Этот вопрос ее не волновал. Я сказала ей, что она совершит ошибку.

— Но она все равно намеревалась сделать аборт?

— Она сказала, что знает доктора, который это сделает, и что она ничем не рискует. Я спросила, не понадобятся ли ей деньги, но она ответила, что в этом отношении у нее все в порядке и что деньги волнуют ее меньше всего. Она никогда не говорила мне, к кому собирается обратиться, а я не спрашивала.

— Но вы были готовы помочь ей деньгами даже при том, что не одобряли ее решения избавиться от ребенка?

— Мое неодобрение не имело значения. Важно было то, что сама эта мысль ошибочна. Но когда я поняла, что она решилась, мне пришлось самой определиться, помогать ли ей. Я боялась, что она пойдет к какому-нибудь подпольному неквалифицированному доктору и подвергнет огромному риску свою жизнь и здоровье. Я знаю, что закон претерпел изменения, что теперь гораздо проще получить медицинский совет, но не думаю, что она собиралась им воспользоваться. Мне нужно было принять нравственное решение. Уж если вы предполагаете совершить грех, то во всяком случае это должно быть сделано с умом. В противном случае вы оскорбляете Бога и отвергаете Его, не так ли?

Делглиш серьезно сказал:

— Это очень сложный теологический вопрос, в обсуждении которого я не компетентен. Она говорила вам, кто отец ребенка?

— Не прямо. Я думаю, это мог быть молодой писатель, с которым она дружила. Не знаю ни его имени, пи где вы можете его найти, но знаю, что Джо провела с ним неделю в прошлом октябре на острове Уайт. У нее были семидневные каникулы, и она сказала мне, что решила отправиться на остров со своим другом. Я думаю, это был именно он. Определенно, это не был человек, с которым она познакомилась на острове. Они отправились туда в первую неделю октября, и она рассказывала мне, что они останавливались в маленькой гостинице в пяти милях па юг от Вентора. Это все, что она мне рассказала. Думаю, вполне возможно, что в течение этой недели она и забеременела.

Делглиш сказал:

— Да, время приблизительно совпадает. И она никогда не говорила вам об отце ребенка?

— Нет. Я спросила ее, почему она не выйдет замуж за отца ребенка, и она ответила, что было бы несправедливо обременить ребенка сразу двумя безответственными родителями. Помню, она сказала: «Да он просто в ужас придет от этой идеи, хотя на него вдруг нахлынуло желание отцовства, думаю, ему просто любопытно посмотреть, что это такое. Возможно, ему понравится зрелище новорожденного малыша, потому что тогда он сможет написать страшную историю о рождении ребенка. Но он действительно не намерен брать на себя никаких обязательств».

— Но она его любила?

Девушка долго молчала, прежде чем ответить:

— Думаю, любила. Мне кажется, может быть, поэтому она и покончила с жизнью.

— Почему вы думаете, что она покончила с собой?

— Я это предполагаю, потому что иное кажется мне еще более невероятным. Я никогда не считала, что Джо принадлежит к тому типу людей, которые способны покончить жизнь самоубийством — если вообще существует такой тип, — но на самом деле я ее не знала. Человеку не дано глубоко познать душу другого человека. Нам доступна лишь ее поверхностная часть. Я всегда так считала. И гораздо более вероятно, что она сама решила уйти из жизни, чем то, что ее убили. В это просто невозможно поверить. Зачем кому-то это делать?

— Я надеялся, что вы поможете мне ответить на этот вопрос.

— Но я не смогу. Насколько мне известно, врагов в больнице у нее не было. Правда, она не пользовалась всеобщей любовью, потому что была слишком замкнутой, слишком любила уединение. Но она не вызывала у людей антипатии. И даже если бы вызывала, все-таки убийство предполагает нечто большее, чем просто антипатию. Мне представляется гораздо более возможным, что она слишком рано вернулась к работе после гриппа, была охвачена психологической депрессией, чувствовала, что не может сделать аборт и стать детоубийцей и вместе с тем не в состоянии оказаться матерью незаконнорожденного, и под влиянием всех этих обстоятельств в тяжелый момент покончила с собой.

— Когда я опрашивал вас в демонстрационной комнате, вы сказали, что, вероятно, были последней из тех, кто видел ее живой. Что именно произошло, когда в последний вечер вы остались наедине? Не дала ли она вам понять, что собирается покончить с собой?

— Если бы она это сделала, вряд ли я позволила бы ей уйти спать одной. Она ничего не говорила. Мы едва обменялись десятком фраз. Я спросила ее, как она себя чувствует, и она ответила, что у нее все в порядке. Она была явно не в настроении поболтать, так что я не стала ей надоедать. Приблизительно минут через двадцать я ушла к себе. И больше ее не видела.

— И она не упоминала о своей беременности?

— Она ни о чем не упоминала. Мне показалось, что она выглядит усталой и очень бледной. Но Джо всегда была бледной. Меня страшно огорчает, когда я думаю, что, возможно, она нуждалась в помощи, а я оставила ее, не сказав тех слов, которые могли бы спасти ее. Но она не была женщиной, открытой для доверительных разговоров. Я нарочно немного задержалась в гостиной, когда все ушли спать, — думала, она захрчет поговорить со мной. Но когда мне стало ясно, что она хочет остаться одна, я ушла.

Она сказала, что очень огорчена, подумал Делглиш, но вовсе не выглядит расстроенной. Она выглядит как человек, которому не за что себя упрекать. И с какой стати ей мучить себя? Он сомневался что Мадлен Гудейл ощущает особое горе. Она была гораздо ближе к Джозефипе Фоллон, чем другие девушки. Но на самом деле чувство утраты словно не коснулось ее. А кого на всем свете поразила эта смерть? Он спросил:

— А что касается смерти Хитер Пирс?

— Думаю, это был настоящий несчастный случай. Кто-то положил в пищу яд в качестве шутки или просто со зла, не представляя себе, что последствия могут оказаться такими роковыми.

— Вы не думаете, что это было бы странно для старшекурсниц, которые наверняка прослушали курс лекций, включающих в себя основную информацию о ядах.

— Я не считаю, что это была студентка. Не знаю, кто это был. Не думаю, что вы сможете это выяснить теперь. Но не могу поверить, что это было преднамеренное убийство.

Все это очень хорошо, думал Делглиш, по определенно звучит несколько неискренне для такой умной девушки, как сестра Гудейл. Конечно, это была самая распространенная, почти официальная версия. Она снимала со всех чувство вины за убийство и заменяла его подозрением, что некто был слишком зол или беспечен. Но сам он в это не верил и не допускал мысли, чтобы в это верила сестра Гудейл. Но еще труднее ему было смириться с тем, что перед ним сидит девушка, готовая успокоить себя фальшивыми предположениями или намеренно закрывающая глаза на неприятные факты.

Затем Делглиш спросил ее о том, что она делала утром в день смерти Пирс. Он уже знал об этом из отчета инспектора Бейли и ее предыдущего заявления, поэтому не удивился, когда Мадлен Гудейл подтвердила все без малейших колебаний. Она поднялась в 6.45 и выпила чаю в буфетной вместе с другими девушками из ее группы. Она рассказала им о болезни Фоллон, потому что именно к ней зашла Фоллон, когда почувствовала себя плохо ночью. Никто из студенток не выразил особого огорчения, но они стали думать, как будет теперь проходить демонстрация, когда группу буквально косит болезнь, и не без злорадства размышляли, как сестра Гиринг справится с этим перед комиссией. Хитер Пирс тоже пила со всеми чай, и Гудейл припомнила, как она сказала: «Раз Фоллон заболела, значит, пациенткой придется быть мне». Мадлен Гудейл не помнит никаких замечаний или споров на эту тему. Было вполне естественно, что заболевшую студентку заменит следующая за ней по списку.

После чая Мадлен Гудейл оделась и прошла в библиотеку, чтобы освежить знания о лечении ларинготомии для участия в утренних занятиях. Чтобы семинар прошел успешно, было необходимо отвечать на вопросы преподавательницы быстро и полно. Она уселась за книги в 7.15, и вскоре к пей присоединилась Кристина Дейкерс, тоже решившая позаниматься. Похвальное намерение, подумал Делглиш, по крайней мере, вознагражденное бесспорным алиби на большую часть времени до завтрака. Они с Дейкерс не сказали друг другу ничего значительного за время занятий, в одну и ту же минуту покинули библиотеку и вместе пошли на завтрак. Наверное, было 7.50. Она села за стол с Дейкерс и двойняшками Бэрт, но вышла из столовой раньше их. Было 8.15. Она вернулась в комнату застелить постель и потом прошла в библиотеку написать несколько писем. Закончив с письмами, она ненадолго зашла в туалетную комнату и спустилась в демонстрационный зал как раз к 8.45. В этот момент там находились только сестра Гиринг и двойняшки Бэрт, но вскоре пришли и остальные студентки. Она не может сказать, в каком порядке они появились. Она думает, что последней пришла Пирс. Делглиш спросил:

— Как выглядела сестра Пирс?

— Я не заметила в ней ничего необычного, но я и не ожидала этого от нее. Пирс — это Пирс. Она не производила значительного впечатления.

— Она говорила что-нибудь до начала демонстрации?

— Да, вообще-то говорила. Странно, что вы спросили. Я не сказала об этом раньше, наверное потому, что инспектор Бейли не спрашивал. Но она кое-что сказала. Она оглядела нас — к этому моменту все уже собрались — и спросила, не брал ли кто-нибудь что-то из ее спальни.

— Она сказала, что именно?

— Нет. Она просто стояла с тем обвиняющим и враждебным видом, который иногда принимала, и спрашивала: «Кто из вас сегодня утром заходил в мою комнату и кое-что взял оттуда?» Никто не ответил ей. Мы просто отрицательно покачали головами. Мы не восприняли ее вопрос особенно серьезно. Пирс часто делала из мухи слона. В любом случае двойняшки Бэрт занимались приготовлением к работе, а все остальные болтали друг с другом. Никто особенно не обратил внимания на вопрос Пирс. Может, некоторые его даже не слышали.

— А вы заметили, как она отреагировала? Она была обеспокоена, рассержена или расстроена?

— Ничего подобного. А знаете, это довольно странно. Сейчас я припоминаю, что она выглядела удовлетворенной, чуть ли не торжествующей, как будто подтвердилось то, о чем она подозревала. Не знаю, почему я обратила на это внимание, но так было. Затем сестра Гирииг призвала нас к порядку, и началась демонстрация.

Делглиш не сразу заговорил после этого отчета, и через некоторое время она расценила его молчание как разрешение уйти и поднялась с кресла. Она встала с таким же самообладанием, с каким садилась, едва заметным жестом оправила свой фартук, кинула на старшего инспектора последний вопросительный взгляд и направилась к двери. Затем обернулась, словно повинуясь какому-то импульсу:

— Вы спрашивали, могут ли у кого-нибудь быть причины убивать Джо. Я сказала, что никого не знаю. Это правда. Но считаю, что формальный мотив — это нечто иное. Я должна вам сказать, что некоторые люди могут предполагать, что такой мотив был у меня.

Делглиш опешил:

— У вас?

— Полагаю, вы так подумаете. Я наследница Джо, во всяком случае я так думаю. Приблизительно месяца три назад она сказала мне, что написала завещание, в котором все, что у нее есть, опа оставляет мне. Она дала мне имя и адрес своего поверенного. Я могу сообщить их вам. Мне еще не писали, но думаю, напишут, то есть если Джо действительно оставила завещание. Но я думаю, что она его написала. Она не была похожа на человека, который раздает обещания, а сам их не выполняет. Возможно, вы захотите теперь связаться с ее поверенным? Это все требует времени, верно?

— Она сказала вам, почему делает вас своей наследницей?

— Она сказала, что должна кому-то оставить свои деньги, а, как ей кажется, я способна распорядиться ими наилучшим образом. Я отнеслась к этому делу ие слишком серьезно, и она, по-моему, тоже. В конце концов, ведь ей был всего тридцать один год и она не думала умирать. И она предупредила меня, что может еще переменить свое решение задолго до наступления своей старости, чтобы я не слишком рассчитывала на наследство. Ведь она может выйти замуж. Но она чувствовала, что должна сделать завещание, а я была единственным человеком, о котором ей приятно было думать в том смысле, что я буду вспоминать ее. Я решила, что это просто формальность. Мне и в голову не приходило, что ей есть что оставить. Только когда мы заговорили о стоимости аборта, опа сказала мне, что богата.

— И это действительно большие деньги? Девушка невозмутимо ответила:

— По-моему, около шестнадцати тысяч фунтов. Эти деньги она получила от страховки родителей.

Она криво усмехнулась:

— Как видите, старший инспектор, вполне приличная сумма. Думаю, это будет расценено как вполне подходящий мотив, не так ли? Ведь теперь мы сможем установить центральное отопление в доме моего жениха, священника. И если вы увидите его дом — двенадцать комнат, которые почти все выходят окнами на север или на восток, — вы решите, что у меня был очень основательный повод для убийства.

3

Сестра Рольф и сестра Гиринг со студентками ждали в библиотеке; они перешли сюда из сестринской гостиной, чтобы занять время ожидания чтением и опросом. Сколько девушек на самом деле занимались работой, было неизвестно, но вся сцена выглядела довольно мирно и деловито. Девушки сидели за столами с раскрытыми учебниками и казались совершенно поглощенными занятиями. Сестра Рольф и сестра Гиринг, словно подчеркивая свое старшинство и солидарность, удалились на диван перед камином, где и уселись бок о бок. Сестра Рольф отмечала зеленым карандашом ошибки в упражнениях своих учениц, поднимая тетради из стопки на полу у своих ног. Сестра Гиринг якобы набрасывала тезисы своей очередной лекции, но, казалось, не могла оторвать взгляда от решительных черканий своей коллеги.

Дверь открылась, впустив вернувшуюся с допроса Мадлен Гудейл. Не говоря ни слова, она заняла свое место за столом, взяла ручку и возобновила занятия.

Сестра Гиринг прошептала:

— Гудейл кажется довольно спокойной. Это странно, принимая во внимание, что она была ближайшей подругой Фоллон.

Не поднимая глаз, сестра Рольф сухо сказала:

— На самом деле она не очень любила Фоллон. Гудейл не слишком богата эмоционально, и я думаю, весь запас своих чувств она тратит на этого исключительно скучного человека, за которого решила выйти замуж.

— Зато у него весьма приятная внешность. Если бы меня спросили, я бы сказала, что Гудейл повезло, что она его подцепила.

Но на самом деле эта тема не слишком интересовала сестру Гиринг, и она не стала дальше развивать ее. Через минуту она раздраженно заметила:

— Почему это полиция больше никого не вызывает?

— Еще вызовут. — Сестра Рольф прибавила к образовавшейся рядом с ней стопке тетрадей еще одну, обернутую в либеральный зеленый цвет. — Вероятно, они еще обсуждают сведения, полученные от Гудейл.

— Они должны были сначала поговорить с нами. В конце концов, мы же здесь старшие сестры. Матроне следовало объяснить им это. И почему здесь нет Брамфет? Не понимаю, почему с ней нужно церемониться.

Сестра Рольф сказала:

— Она слишком занята. Сейчас еще несколько девушек со второго курса слегли с гриппом. Она послала с привратником мистеру Делглишу что-то вроде отчета, в котором описала все, что делала вчера вечером. Я встретила привратника, когда он принес его. Он спросил у меня, где можно найти джентльмена из Скотленд-Ярда.

Сестра Гиринг недовольно возразила:

— Все это так, но она должна быть здесь. Бог видит, что мы тоже очень заняты! Брамфет живет в Найтингейл-Хаус, так что у нее было столько же возможностей убить Фоллон, как и у любого другого.

Сестра Рольф тихо сказала:

— У нее этих возможностей было больше.

— Что вы хотите этим сказать?

Резкий голос сестры Гиринг заставил одну из двойняшек удивленно поднять голову.

— Фоллон была в ее полной власти, когда прошедшие десять дней лежала в лазарете.

— Но ие думаете же вы… Брамфет не могла бы!

— Вот именно, — холодно сказала сестра Рольф. — Тогда зачем же делать глупые и безответственные замечания?

Наступила тишина, прерываемая только шуршанием бумаги и тихим шипением газа. Сестра Гиринг беспокойно заерзала.

— Полагаю, если Брамфет потеряла двух дополнительных помощников из-за болезни, она настояла бы на том, чтобы ей выделили девушек из этого блока. Она положила глаз на двойняшек Бэрт, насколько мне известно.

— Тогда ей не повезло. В этой группе и так прерваны занятия. В конце концов, это их последний семестр перед экзаменами. Матрона больше не позволит им пропускать занятия.

— Я не была бы так уверена. Помните, что речь идет о Брамфет. Обычно Матрона ни в чем ей не отказывает. Хотя интересно, что ходят слухи, как будто в этом году они не собираются вместе проводить отпуск. Одна из помощников фармацевта узнала от секретаря Матроны, что Матрона планирует одна уехать на машине в Ирландию.

Господи, подумала сестра Рольф, можно ли здесь хоть что-нибудь удержать в тайне? Но ничего не сказала, только слегка отодвинулась от беспокойной коллеги.

В эту минуту на стене зазвонил телефон. Сестра Гиринг вскочила и подбежала взять трубку. Она повернулась к остальным со сморщенным от разочарования лицом:

— Это был сержант Мастерсон. Старший инспектор Делглиш следующими хотел бы видеть сестер Бэрт. Он уже перебрался в гостиную для посетителей на нашем этаже.

Молча и без малейших признаков волнения сестры Бэрт закрыли учебники и направились к двери.

4

Полчаса спустя сержант Мастерсон готовил кофе. При гостиной для посетителей в большой нише была устроена миниатюрная кухонька, где имелись раковина и буфет, на котором стояла газовая плитка на две конфорки. Буфет очистили от разных вещей, оставив только четыре большие кружки, банки с сахаром и с чаем, коробку бисквитов, большой керамический кувшин и ситечко и три прозрачных пакета со свежемолотым кофе. Рядом с раковиной стояли две бутылки молока. Сверху отчетливо вырисовывался слой сливок, но сержант Мастерсон, сняв с одной из бутылок крышечку, с подозрением понюхал молоко, прежде чем вскипятить немного в кастрюле. Он согрел кувшин горячей водой из-под крана, тщательно вытер его висевшим рядом с раковиной кухонным полотенцем, положил туда щедрую дозу кофе и стал ждать, пока закипит чайник. Он был доволен тем, как все здесь устроили. Если уж полиции приходится работать в Найтингейл-Хаус, то эта комната была удобной и уютной, а кофе оказался неожиданным подарком, которым они обязаны Полу Хадсону. Секретарь больницы показался ему человеком энергичным и обладающим воображением. Вряд ли его работу можно считать легкой. Жизнь этого бедняги не назовешь сладкой, когда с двух сторон его прижимают эти два старых дуралея, Кили и Гроут, да еще эта властная старая дева Матрона.

Он старательно процедил готовый кофе через ситечко и отнес чашку своему шефу. Они сидели и пили кофе вдвоем, поглядывая на шторы, которые трепал пробивающийся сквозь щели в рамах ветер. Оба терпеть не могли плохую стряпню и растворимый кофе, и Мастерсон подумал, что у них никогда не было так много общего, как в те минуты, когда они вместе обедали, проклиная дурное качество еды в столовых, или, как сейчас, наслаждались хорошим кофе. Делглиш обхватил большую кружку руками и думал, что для деятельной и сообразительной Мэри Тейлор было естественно, что она догадалась обеспечить их запасом превосходного кофе. Не скажешь, чтобы ей легко приходилось. Эта парочка бездельников, Кили и Гроут, абсолютно ни в чем не способна ей помочь, а Пол Хадсон слишком молод, чтобы она могла на него положиться.

Спустя некоторое время — несколько минут они благоговейно отпивали по глотку кофе — Мастерсон заявил:

— Я бы сказал, сэр, что этот допрос неудовлетворителен.

— Вы про двойняшек Бэрт? Да, должен заметить, я рассчитывал на нечто более интересное, ведь именно они проводили эту фатальную процедуру кормления; они заметили таинственное возвращение Джозефины Фоллон в Найтингейл-Хаус; они встретили сестру Брамфет расхаживающей по коридору ранним утром. Но все это мы уже знали. И ничего нового не выяснили.

Делглиш задумался о двух сестрах. Когда они появились, Мастерсон притащил второе кресло, и они уселись рядышком, чинно сложив испещренные веснушками руки на коленях, скромно скрестив ноги, одинаковые, как две капли воды. Их вежливые, дружные ответы на его вопросы, с легкой картавостью жителей Северной Англии, были так же приятны для слуха, как для глаз — их сияющие здоровьем лица. Двойняшки Бэрт понравились ему. Конечно, в их лице он мог иметь дело с опытными преступницами. Все можно допустить. Они имели прекрасную возможность отравить молоко, которое вливали Хитер Пирс, и так же, как и любой другой обитатель Найтингейл-Хаус, могли бросить яд в напиток Джозефины Фоллон. Вместе с тем они вели себя с ним совершенно непринужденно, порой даже казалось, что они скучают, поскольку им приходилось повторять свой рассказ, но совершенно не выглядели испуганными или встревоженными. Время от времени они поглядывали на него с небольшим беспокойством, как будто он был трудным пациентом, состояние которого начинало вызывать их опасения. Он заметил это напряженное и сострадательное выражение на лицах других студенток во время их общей встречи в демонстрационной комнате и находил его смущающим.

— Вы не заметили ничего странного в молоке?

Они буквально хором абсолютно спокойно ответили ему, упрекая его в отсутствии здравого смысла:

— Нет, конечно! Неужели мы приступили бы к кормлению через пищеводную трубку, если бы заподозрили что-то неладное!

— Вы помните, как вы снимали крышечку с бутылки? Она снялась легко?

Они одновременно, как по команде, взглянули друг на друга голубыми глазами. Затем Морин ответила:

— Мы этого не помним. Но если и было так, то мы бы и не подумали, что в молоке есть что-то опасное. Мы просто решили бы, что так ее прикрепили на заводе.

Затем заговорила Ширли:

— Все-таки мне кажется, мы ничего подозрительного в молоке не заметили. Понимаете, нас больше беспокоила сама процедура лечебного питания, мы хотели быть уверены, что у нас приготовлены все инструменты и оборудование, которые понадобятся. Ведь с минуты на минуту должны были прийти мисс Бил и Матрона.

Объяснение было вполне понятным. Этих девушек учили быть наблюдательными, но их способность к этому была специфичной и ограниченной. Если они наблюдали за пациентом, они не пропустили бы ни одного симптома, ни единого движения век или изменения в частоте пульса; но если бы в палате происходило что-нибудь помимо этого, как бы оно ни было драматично, оно могло остаться не замеченным ими. Их внимание было сосредоточено на демонстрации, аппаратуре, оборудовании, пациенте. Бутылка с молоком не представляла проблемы. Они воспринимали ее как само собой разумеющееся. Одна из них, Морин, наливала молоко из бутылки. Могли они действительно ошибиться в цвете, качестве жидкости или в запахе молока?

Словно угадав его мысли, Морин сказала:

— Мы не могли бы почувствовать запах карболовой кислоты. Может, вы заметили, что вся комната пропахла дезинфекцией. Мисс Коллинз повсюду разбрызгивает эту гадость, как будто мы прокаженные.

Ширли засмеялась:

— А карболовая кислота вовсе и не действует против лепры!

Они посмотрели друг на друга, довольные своими знаниями.

И так продолжалось весь допрос. Они не могли предложить для обсуждения никакой версии, никакого нового поворота. Они не знали никого, кто мог желать смерти Пирс и Фоллон, и тем не менее обе смерти — раз уж они случились, — казалось, не вызвали их особого удивления. Они вспомнили весь свой разговор с сестрой Брамфет во время короткой встречи ранним утром, хотя сама встреча не показалась им странной. Когда Делглиш спросил их, не показалась ли им сестра Брамфет необычно обеспокоенной или расстроенной, они одновременно уставились на него, наморщив брови и усиленно соображая, после чего заявили, что сестра Брамфет была точно такой же, как и всегда.

Как будто следуя размышлениям своего шефа, Мастерсон сказал:

— Если бы вы хотели их прямо спросить, не выглядела ли сестра Брамфет так, как будто она только что убила Фоллон, вы и то не могли бы выразиться яснее. Эти сестренки — удивительно неразговорчивая парочка.

— По крайней мере, они не путаются во времени. Они взяли это молоко на кухне сразу после семи утра и пошли с ним прямо в демонстрационную комнату. Поставили бутылку, не открыв ее, на тележку с инструментами, пока занимались приготовлениями к демонстрации. Потом вышли из этой комнаты в 7.25, чтобы пойти на завтрак, и бутылка так и стояла на тележке, когда они вернулись в 8.40 и стали заканчивать свои приготовления. Затем они поместили ее, по-прежпему в закрытом состоянии, в кувшин с горячей водой, чтобы согреть молоко до температуры крови, и она оставалась там до тех пор, пока они не налили молоко в мерный стакан, что произошло минуты за две до появления мисс Бил и компании во главе с Матроной. Большинство подозреваемых были вместе на завтраке от 8.00 до 8.25, так что преступление могло быть совершено или между 7.25 и 8.00, или в короткий промежуток времени между окончанием завтрака и моментом возвращения двойняшек в комнату.

Мастерсон сказал:

— И все же мне кажется странным, что они не заметили ничего необычного в этом молоке.

— Возможно, они заметили гораздо больше, чем представляют себе. Ведь они пересказывали свою историю уйму раз. В течение недели после смерти Пирс их первое заявление запечатлелась у них в мозгу как непреложная истина. Вот почему я не задавал им решающего вопроса о бутылке с молоком. Ьсли бы сейчас они ответили мне неточно, то уже никогда не изменили бы показаний. Чтобы как следует все вспомнить, им необходимо потрясение. Они не видят то, что случилось, свежим взглядом. Терпеть не могу восстанавливать картину преступления; при этом я всегда себя чувствую детективом из романа. Но я думаю, что в данной ситуации ее стоило бы реконструировать. Завтра с утра мне нужно быть в Лондоне, но вы с Грисоном можете попробовать провести этот опыт. Думаю, Грисону это понравится.

Он коротко объяснил Мастерсону, в чем заключается его идея, и закончил:

— По-моему, медсестер лучше не беспокоить, этот дезинфектант вы вполне сможете получить у мисс Коллинз. Только, ради бога, не спускайте с него глаз и потом выбросите. Не хватало нам еще одной трагедии.

Сержант Мастерсои взял обе кружки и отнес их в раковину. Он сказал:

— Да, Найтингейл-Хаус не повезло, подумать только, две смерти одна за другой… Но все-таки я полагаю, что убийца не предпримет нового шага, раз уж мы здесь.

Это его замечание оказалось удивительно непроницательным.

5

После своей утренней встречи с Делглишем в буфетной у студенток сестра Рольф имела время оправиться от неожиданности и обдумать свою позицию. Как и ожидал Делглиш, на ее помощь не приходилось рассчитывать. Она уже дала инспектору Бейли четкие и недвусмысленные показания относительно проведения демонстрации, процедуры питания при помощи пищеводной трубки и о том, чем она занималась в утро смерти Пирс. Теперь она спокойно и точно подтвердила свое заявление. Подчеркнув также, что знала о том, что в роли пациентки будет выступать Хитер Пирс, она саркастически заметила, что не видит смысла отрицать этот факт, так как именно ее Мадлен Гудейл позвала взглянуть на заболевшую Фоллон.

Делглиш спросил:

— У вас были какие-либо сомнения в истинности ее заболевания?

— В тот момент?

— Тогда или теперь.

— Полагаю, вы считаете, что Фоллоп инсценировала заболевание гриппом, чтобы Пирс наверняка заняла ее место, и затем прокралась назад в Найтингейл-Хаус перед завтраком, чтобы подлить яд в пищу? Не знаю, зачем она приходила, но можете выбросить из головы свою идею о том, что она симулировала болезнь. Даже Фоллон не могла бы симулировать температуру 39,8 градуса, страшный озноб и скачущий пульс. В тот день она была очень больна и болела еще почти десять дней.

Делглиш обратил ее внимание на тот странный факт, что, находясь в таком тяжелом состоянии, Фоллон па следующее же утро вернулась в Найтингейл-Хаус. Сестра Рольф ответила, что это действительно до такой степени странно, что она может только предположить, что Фоллон испытывала неотложную потребность вернуться. Когда ей предложили подумать, что за нужда могла быть у Фоллон, она ответила, что заниматься разными теориями не ее дело. Затем как-то натянуто она добавила:

— Во всяком случае, она приходила туда не для того, чтобы убить Пирс. Фоллон была очень умной, возможно, самой умной на своем курсе.

Если Фоллон возвращалась для того, чтобы отравить пищу, она должна была прекрасно понимать, что весьма рискует быть замеченной в Найтингейл-Хаус, даже если ее не хватятся в палате, и тогда она позаботилась бы сочинить правдоподобную легенду, что было бы не так уж трудно. А она просто наотрез отказалась давать инспектору Бейли какие-либо объяснения.

— Вероятно, она была достаточно умна, чтобы понимать, что такая необычайная скрытность подтолкнет к такому же поведению другую умную женщину.

— Вы имеете в виду двойную игру? Не думаю. Упорное молчание двух подозреваемых только вызвало бы слишком серьезные подозрения полиции.

Она без всякого волнения признала, что не имеет алиби с 7.00, когда сестры Бэрт взяли на кухне бутылку молока, до 8.50, когда она присоединилась к Матроне и мистеру Куртни-Бригсу в гостиной мисс Тейлор в ожидании появления мисс Бил, за исключением периода от 8.00 до 8.25, когда она завтракала за одним столом с сестрами Брамфет и Гиринг. Первой покинула столовую сестра Брамфет, а она последовала за ней приблизительно в 8.25. Сначала она заглянула в свой кабинет, расположенный рядом с демонстрационной комнатой, но, найдя там мистера Куртни-Бригса, занятого каким-то делом, сразу направилась в свою однокомнатную квартирку на четвертом этаже.

Когда Делглиш спросил, выглядели ли сестры Гиринг и Брамфет за завтраком как обычно, она сухо ответила, что по ним не было заметно, что они собираются убить человека, если он это имеет в виду. Гиринг читала «Дейли миррор», а Брамфет — «Нэрсинг тайме», если это имеет какое-то значение, и они почти не разговаривали за едой. Она сожалеет, что не может назвать никакого свидетеля на период до или после еды, но это вполне понятно: за те несколько лет, которые ей пришлось здесь прожить, она привыкла посещать туалет и ванную комнату в одиночестве. Кроме того, она очень ценит свободное время перед началом рабочего дня и любит проводить его одна. Делглиш спросил:

— Вас не удивило присутствие в вашем кабинете мистера Куртни-Бригса, когда вы заглянули туда после завтрака?

— Не очень. Я решила, что он ночевал во врачебном жилом корпусе и пораньше пришел в Найтингейл-Хаус, чтобы встретить инспектора комитета, мисс Бил. Возможно, он искал место написать письмо. У мистера Куртни-Бригса есть право, когда ему понадобится, использовать любое помещение в больнице Джона Карпендера как свой кабинет.

Делглиш спросил, чем она занималась накануне вечером. Она повторила, что ходила одна в кино, по на этот раз добавила, что при выходе из кинотеатра встретила Джулию Пардоу и они вместе вернулись в больницу. Они прошли через ворота на Випчестер-роуд, ключи от которых у нее имеются, и вернулись в Найтингейл-Хаус сразу после одиннадцати. Она тут же направилась к себе и по дороге никого не встретила. А Джулия Пардоу, как она думает, или пошла спать, или присоединилась к остальным сокурсницам в студенческой гостиной.

— Итак, вы ничего не можете нам сообшить, сестра? Ничего, что могло бы помочь?

— Ничего.

— Даже о том, почему, без всякой необходимости, вы солгали, что ходили в кино одна?

— Ничего. И я не считаю, что вас могут касаться мои личные дела.

Делглищ спокойно сказал:

— Мисс Рольф, две ваши студентки мертвы. Я нахожусь здесь для того, чтобы выяснить, как и почему они умерли. Если вы не хотите нам помочь, так и скажите. Вы не обязаны отвечать па мои вопросы. Но не надо мне указывать, какие вопросы я могу задавать. Я уполномочен на это расследование и провожу его так, как считаю нужным.

— Понятно. Вы вырабатываете правила, которым следуете. Все, что мы можем сделать, это предупредить вас, если мы не желаем по ним играть. Вы играете в опасную игру, мистер Делглиш.

— Расскажите мне что-нибудь о ваших студентках. Вы старшая преподавательница; через ваши руки прошло довольно много девушек. Я думаю, вы должны хорошо разбираться в людях. Начнем с Мадлен Гудейл.

Если она испытала удивление или облегчение от его выбора, она не показала этого.

— В этом году Мадлен Гудейл наверняка получит золотую медаль как лучшая ученица своего курса. Она не так умна, как Фоллон, — как была умна Фоллон, — но она очень трудолюбива и в высшей степени ответственна. Она из местных. Ее отца знают все в городе, это очень преуспевающий агент по недвижимости, который унаследовал давно основанный семейный бизнес. Он член городского совета и много лет входил в комитет управления больницей. Мадлен посещала местную школу, а затем поступила к нам. Не думаю, что она помышляла о какой-то другой школе обучения медсестер. Вся семья очень предана местным учреждениям. Она обручена с молодым священником церкви Святой Троицы, и, как я понимаю, они собираются пожениться, как только она закончит учебу. Она уже не сделает хорошей карьеры в своей профессии, но, полагаю, она сама так решила.

— А сестры Бэрт?

— Хорошие, разумные, добрые девушки, обладают гораздо большей сообразительностью и чувствительностью, чем это кажется. Они из фермерской семьи, которая живет недалеко от Глоучестера. Не знаю точно, почему они выбрали именно нашу больницу, но допускаю, что это им подсказала их кузина, которая обучалась здесь и была очень довольна. Они из тех девушек, которые должны были выбрать школу, уже опробованную кем-то из их семьи. Они не блещут умом, но вовсе не глупые. Слава богу, у нас здесь нет тупых учениц. У каждой из них есть постоянный друг, а Морин уже обручена. Не думаю, что хоть одна из них смотрит на работу медсестры как па постоянное занятие.

Делглиш сказал: