Послушайте, меня не надо ни в чем убеждать. У нас все решает мадам, и мы все это знаем. Я — всего-навсего папское государство на ножах с Меттернихом.[84]



СТЮАРТ: Оливер мне сказал, что мне надо все обсудить с Джилиан. Очередная директива из Министерства ненужных советов. Мы пообедали вместе. Первое, что она мне сказала — и это было вполне в ее духе, — что она не принимает милостыню. В ответ я сказал, что я и не думал платить за нее — за обед мы платим «по-голландски», то есть каждый сам за себя.

Джилиан — она такая. Всегда знаешь, чего от нее ожидать. Я понимаю, что в моих устах это звучит странно, по меньшей мере — если учесть, чем закончился наш брак. Но теперь, когда я вспоминаю об этом — а я вспоминаю достаточно часто, — я понимаю, что она меня не обманула, на самом деле. Может быть, она обманула себя самое, но это уже другое. Когда я спросил у нее, что и как, она мне сказала правду. Когда мы с ней расстались, она взяла всю вину на себя. Когда мы делили имущество, она запросила значительно меньше, чем могла бы взять. И теперь я уверен, что она не спала с Оливером, пока не ушла от меня окончательно, хотя тогда я был почти уверен, что они спят. Так что, в общем и целом, можно сказать, что она вела себя безупречно. Хотя с моей точки зрения, она повела себя просто по-свински.

Я пошел у нее на поводу. Сказал, что я запрошу с них арендную плату — и не самую низкую. Что, в свою очередь, как я очень надеюсь, поможет Оливеру собраться и найти себе то, что нормальные люди называют приличной работой. Естественно, как у постоянных съемщиков у них будет право выкупить дом в полную собственность. Я, со своей стороны, обязуюсь отремонтировать и отделать дом. Таким образом я косвенно затронул и мучительный вопрос обоев. Я также упомянул, что в том районе школы гораздо лучше. В качестве подарка на новоселье, если это не будет расценено как оскорбление, я хочу подарить им кота по кличке Плуто. И когда я почувствовал — тем самым инстинктом, который развивается у людей, постоянно ведущих переговоры, — что еще один пункт, еще одно предложение склонит чашу весов в нужную сторону, я добавил — без какой-либо предварительной подготовки; мне пришло в голову, я и сказал, — что раз уж я не знаком с воротилами Голливуда, может быть, я смогу предложить Оливеру работу у меня в фирме. Разумеется, если это не будет расценено как милостыня. Потом я отсчитал половину от суммы, указанной в счете. И чаевые тоже поделил пополам.



ДЖИЛИАН: Стюарт необыкновенно щедрый. Да, именно так. Будь он обыкновенно щедрым, было бы проще сказать ему: нет, спасибо, мы вполне в состоянии о себе позаботиться, так что мы как-нибудь сами справимся, большое спасибо. Но он не ввалился к нам, исполненный благих намерений, с предложениями «от щедрот души» — нет. Он подумал о том, как нам будет лучше, а против такого трудно устоять. Девочки называют его «просто Стюарт», вроде как шериф или типа того, и, как ни странно, ему это очень подходит. Он действительно просто Стюарт.

Оливер говорит, что я гордая и упрямая и поэтому не хочу принимать предложение Стюарта. Но дело не в этом. Меня удерживает не «что», а «почему». Мы все ведем себя так, как будто Стюарт пытается возместить нам какой-то ущерб. Как будто он нам что-то должен. А это неправильно. Правильно было бы — должно было быть — наоборот. Оливер, похоже, этого не понимает. Почему-то он принимает как должное, что если Стюарт преуспел в жизни, то от этого должна быть какая-то выгода и ему, Оливеру. Так что Оливер считает, что я — слишком щепетильна, а я считаю, что он — слишком самодовольный. А Стюарт говорит: так будет лучше для всех, это же очевидно. Но так ли это?



СТЮАРТ: В агентстве по сдаче внаем говорят, что на выселение квартирантов уйдет полгода, если не больше. Я сказал, что собираюсь сам жить в своем доме, а мне сказали, что уведомление о выселении следует подавать заранее, по всей форме и т. д., и т. п. В общем, в агентстве мы ни до чего не договорились, и я поехал лично переговорить с жильцами. Было немного странно и страшновато опять возвращаться в тот дом, но я попытался сосредоточиться на вопросах, которые мне предстояло решить, то есть думать только о деле. Дом разделен на три части, арендуемые отдельно. Я переговорил с каждой из трех семей. Я сделал им очень заманчивое предложение. Объяснил, что мне нужно, чтобы дом освободился быстрее, поэтому у них будет время подумать, но только не слишком долго. Я говорил с ними прямо, без обиняков. Я даже изобрел беременную жену, которая должна вот-вот приехать ко мне из штатов. Что-то вроде того.

И не надо так на меня смотреть. Я не выбрасывал бедных сироток на улицу в лютую зиму. Я не нанял бандитов для пущей убедительности. Я предложил им сделку. Это как если вы покупаете билет на самолет, но нужный вам рейс переполнен, и вам предлагают скидку в сто фунтов, чтобы вы полетели следующим рейсом. Если вы очень спешите и если сто фунтов для вас — не деньги, тогда никаких вопросов; но если вы, скажем, студент и у вас много времени, вы наверняка согласитесь на подобное предложение. Денежная компенсация за неудобство. Вы не обязаны соглашаться, и в любом случае у вас нет повода обижаться на авиакомпанию, правильно?

Людей давно уже не шокирует, когда им предлагают: «Я тебе — деньги, а ты мне — услугу». Люди все понимают. Тем более, если ты платишь наличными. Я сказал, что в законе ясно прописано мое право на повторное вступление во владение. Я согласился, что это хороший дом: вот почему я жил здесь раньше и хочу поселиться здесь снова. Я еще раз подчеркнул, что было бы очень желательно решить этот вопрос поскорее. Я предложил, чтобы все три семьи посовещались и решили. Я знал, что все будет именно так. Они сказали мне «нет», которое означало «да, может быть» и которое я быстренько превратил в «да, пожалуйста». Я выплатил им половину сразу и половину при выезде. Я попросил расписку. Не для налогового управления — ни в коем случае! — просто для себя.

Денежная компенсация за неудобство. Что в этом такого? Вы бы сами наверняка не отказались.

Оливер с Джилиан так и не знали, на что решиться, но когда я сказал, что в дом можно будет въезжать через месяц, они, кажется, все-таки сообразили, что пора принимать окончательное решение. Я ждал последнего, отчаянного сопротивления. Какого-нибудь дополнительного условия. Обычно так и бывает, когда люди вот-вот получат, чего хотят. Как будто они не могли принять все, как есть, как будто им необходимо все усложнить, настоять на своем, пусть даже в мелочах. Да, я куплю вашу машину, но только если вы снимете эти плюшевые кубики-кости с зеркала заднего вида.

Джилиан сказала:

— Хорошо, но с одним условием. Кошку ты нам не даришь.

Вполне в духе Джилиан. Любой другой человек попросил бы больше, она просит меньше.

— Хорошо, — сказал я. И я понял намек. Отменил заказ на новую посудомоечную машину. Решил не отделывать дом — ограничился мелким ремонтом после съезда жильцов. Если Оливер займется ручным трудом из серии «Сделай сам», ему это не повредит.

Я решил, что когда они въедут в дом, я не буду их доставать своим обществом. Тем более, что в последнее время я совсем забросил работу. Может быть, пришло время подыскать нового поставщика свинины. Также можно расширить ассортимент тофу. И как насчет страусиных яиц? Я всегда думал, что однозначно нет, но я мог ошибаться. И еще стоит подумать насчет опроса потребителей.



ТЕРРИ: Пусть он покажет вам фотографию.

10. Презервативы

ЭЛЛИ: Да. Всегда. Каждый раз. Разве что мы с ним будем стоять перед алтарем, и у меня на руках будет справка с результатом его анализа на СПИД. Доверяй, но проверяй. Вы бы тоже так делали, если бы знали некоторых из моих парней. И некоторых из моих мужчин. Мужчины — они не надежнее молодых парней. Ну хорошо, ладно, назовите их всех мужчинами, даже молоденьких мальчиков, и задайте себе вопрос: если бы существовали противозачаточные таблетки для мужчин, которые нужно пить каждый день, и после каждой такой таблетки сперма мужчины оставалась бы бесплодной в течение 24 часов, так что женщине можно было бы не бояться забеременеть от такого мужчины, и если бы не женщины, а мужчины говорили своим партнершам: «Все нормально, я принял таблетку», — какой будет процент того, что они говорят правду? Я так думаю, от 40 до 45. Ладно, вы не такие циничные, вы скажете — 60. Нет, даже 80. Или все 90. Может быть, даже 95. Вам достаточно? Мне — нет. Для меня недостаточно и 99,99. С моей-то удачей мне обязательно попадется мужик из того 0,01 %, которые не принимают таблетки.

Нет. Презерватив — каждый раз.

И я вовсе не имею в виду, что хочу замуж. Но если я все-таки соберусь замуж, мы обязательно будем венчаться в церкви.



СТЮАРТ: Да мне как-то без разницы. Я имею в виду, что у каждого метода есть свои «за» и «против». Я думаю, это вообще не повод для споров, разве что у кого-то есть свои твердые убеждения на этот счет. Как говорится, страсть побеждает все. Что-то вроде того. Вопрос чисто технический. Но мне, правда, без разницы.



ОЛИВЕР: Аргументация per et contra[85] от знающего человека, поющего славу утехам Венеры, от человека, который весьма разбирается в нересте сперматозоидов, ищущих дом и тепло, от человека, который знаком с построением баррикад из плоти получше всякого коммунара.

Французская штучка, английский плащ или (как депрессивно сие обзывают наши братья-славяне) галоша. И в самом деле, обсуждаемое устройство чем-то сродни этой резиновой обуви. Если вам хватит смелости, называйте меня эстетом, но задумайтесь о рамификации — в смысле семиотическом, психологическом, — человека, который натягивает резиновую штуковину на конец своего причиндала. И пусть даже присутствие данной штуковины обеспечивает комфорт и спокойствие пылких влюбленных, но то, что происходит потом, неизменно вгоняет меня в tristesse.[86] Пора снимать эту штуку; пальцы нервно нащупывают колечко и тянут — плавно идет по естественной смазке. Мне это всегда напоминает трофейные фильмы, когда главный герой бежит по тоннелю, спасаясь от злобных врагов, и тоннель обрушивается, и доблестному офицеру ВВС Великобритании приходится, кашляя и задыхаясь, поворачивать обратно — к чему бы это? А потом у тебя в руках остается свисающее свидетельство твоих славных дел — все равно как маленькому ребенку с гордостью демонстрируют содержимое его горшка, куда он, такой молодец, покакал. Удар сверкающей молнии из глубин космической меланхолии пришелся бы весьма кстати в такой момент.

Диафрагма, противозачаточный колпачок или (эта вымершая нелетающая птица из Южной Америки) пессарий, сиречь маточное кольцо. Ждешь, горя нетерпением, когда возлюбленная вернется из ванной — всегда эта детумесценциальная[87] лакуна на диаграмме действия. Лук натянут, и тетива звенит, лучник удерживает стрелу из последних сил, и тут Генрих V — или, что вероятнее, лорд Бардольф[88] — отдает приказ вернуть стрелу в колчан pro tem.[89] Ну ладно, можно пока напеть себе под нос какую-нибудь бодрящую мелодию en attendant.[90] Также встает вопрос: возбуждает ли запах гель-смазки лингвистический восторг и телесное вожделение? Редких счастливчиков, может, и да.

Противозачаточные таблетки. О плоть, о плоть, о беспечное наслаждение, о бесстыдные забавы Адама и Евы. Как изменилась жизнь автомобилиста с изобретением автоматического стартера, так и жизнь сластолюбца стала значительно проще с изобретением противозачаточных пилюлек. После этого все остальное становится онанизму подобным.

Так называемые женские презервативы. Не знаю, не пробовал, не встречал. Но разве это не то же самое, как если вставлять плащ-палатке? Хотя я допускаю, что это полезное приспособление для фетишистов-экспериментаторов.

Вазектомия.[91] Меня пугает не «вазе», а «эктомия».[92]

Непенетративный секс. Официант, мне обед из трех блюд. Amuse-gueule,[93] диетический шербет и кофе без кофеина.

Полупенетративный секс, техника отсрочки оргазма, karezza,[94] прерванный половой акт, взаимная мастурбация, спать голыми, положив между собой и подругой обоюдоострый меч, шотландская любовь (как французы остроумно называют обжималки без фактического введения того, чего надо, туда, куда надо, часто даже не раздеваясь), раздельные кровати, пояса целомудрия, целибат, вариант Ганди… все что мешает истинному соитию истинных тел: забудьте. За — бля — будьте.



ДЖИЛИАН: Это всегда компромисс, правильно? Я имею в виду, если ты не стараешься изо всех сил забеременеть. От таблеток мне как-то мутно. От спирали у меня сильные кровотечения — сильней, чем обычно, — да и не доверяю я этим спиралям после того, как у одной моей подруги такая вот «Медная № 7» вышла вместе с плацентой после рождения первого ребенка. Так что выбор один: между презервативом и диафрагмой. Оливер ненавидит презервативы. На самом деле, он просто не умеет с ними обращаться (и поэтому их ненавидит). И у меня пропадает всякое желание, когда Оливер матерится и возится на своей стороне кровати, пытаясь надеть этот самый презерватив — как будто это моя вина, — и часто случалось, что, в конце концов, он окончательно выходил из себя и запускал этой штукой в ближайшую стену. Одно время мы делали так: я сама надевала ему презерватив. Ему это нравилось. Но это было как раз перед тем, как он впал в депрессию, и очень часто — на самом деле, очень-очень часто, — у него пропадала эрекция прямо в процессе. И тогда уже я волновалась и психовала, особенно — если резинка соскальзывала в меня.

Так что остается только диафрагма. Тоже не самый удобный способ. Но тут я, по крайней мере, контролирую ситуацию. И меня это вполне устраивает. И Оливера, я думаю, тоже.



ОЛИВЕР: Да, кстати. Когда мы жили во Франции. Покупали презервативы. Презерватив — это французское слово. Preservatif, от слова сохранять. У нас в английском они называются condoms. В общем, приходишь в аптеку. Монсеньор аптекарь, у нас тут снова сезон охоты. Упаковочку презервативов, пожалуйста. Странно. Вроде бы католическая страна, а название у этих штуковин такое, как будто они жизнь кому-то спасают, хотя на самом деле все наоборот. «Упаковку убийц для спермы, пожалуйста» — вот так бы следовало говорить. Что они все-таки сохраняют? Здоровье матери, паровое давление отца?



ТЕРРИ: Это было, наверное, через год, как мы с ним поженились. Во всяком случае, еще до того, как мы пошли к психологу. Как раз в это время Стюарт начал следить за собой и поддерживать форму. Беговой тренажер дома, регулярные визиты в спортивный зал, утренние пробежки по воскресеньям. Стюарт изнуряет себя физическими упражнениями, периодически проверяя пульс. Нормальное поведение для человека, который заботится о своем здоровье. Вполне очевидная вещь. Я имею в виду, тогда я была уверена, что он заботится исключительно о здоровье.

Ему не нравилось, что я принимаю таблетки. У него было несколько шуток насчет генетической модификации и о том, что следует отдавать предпочтение органическим продуктам. Он предложил таблетки «наутро после». Низкое содержание гормонов, никакого вмешательства в половую жизнь: разумное предложение. Я принимала их пару месяцев, а потом — как сейчас помню, утром в воскресенье, — я не смогла их найти. Я, конечно, не самая аккуратная женщина в мире, но я все-таки помню, куда я кладу свои вещи, тем более — противозачаточные таблетки. Стюарт воспринял это спокойно, а я ужасно распсиховалась и села обзванивать аптеки, какие работают, и поехала чуть ли не на другой конец города. На самом деле за рулем сидел Стюарт, а я сидела на переднем сидении и твердила: «Быстрее, быстрее». Как ненормальная. Он меня успокаивал, говорил, что ничего не случится, если я приму таблетку на пару часов попозже, но я не думаю, что он знал это наверняка. В общем, мы гнали по улицам на предельной скорости, удивительно, как мы вообще ни во что не врезались.

А через пару дней я нашла таблетки под упаковкой с салфетками. Как они туда попали? Сама, наверное, сунула. А потом забыла. Склероз, называется. Или помутнение рассудка. Прошло пару месяцев. Снова — воскресное утро, и я снова не нахожу таблетки, и, как и в прошлый раз, это самый опасный период. Стюарт уже проснулся, занимается на беговом тренажере, и я подлетаю к нему и кричу:

— Это ты спрятал мои таблетки, Стюарт?

А он — само спокойствие, воплощение здравого смысла и рассудительности. Клянется мне, что не брал никаких таблеток, и продолжает вышагивать на своем тренажере. Потом он берет себя за запястье и считает пульс, и тут меня прорывает. Я пихаю его, сталкивая с тренажера, и бегу вниз, как есть — в халате и босиком, — сажусь в машину и еду в аптеку на другом конце города. В ту же самую аптеку. И продавец тот же самый. И он так на меня посмотрел: мол, дамочка, вам бы надо быть поаккуратней. И я вняла этому невысказанному совету и опять перешла на таблетки, которые принимала раньше. Таблетки «до» — таблетки «всегда».

МАДАМ УАЙЕТТ: Quelle insolence![95]

11. Не птичка шалашник[96]

СТЮАРТ: Джилиан мне сказала, строго по секрету, что у Оливера был нервный срыв после смерти отца. Я сказал:

— Но он же всегда ненавидел своего отца. Вечно его ругал.

И Джилиан сказала:

— Я знаю.

Я долго думал об этом. Мадам Уайетт замечательно все объяснила, по пунктам. Я тоже привел один аргумент, самый простой: Оливер — лжец. И всегда был лжецом. Может быть, на самом деле, он вовсе не ненавидел своего отца, но говорил, что ненавидит, чтобы вызвать к себе сочувствие. Может быть, на самом деле Оливер его любил, и когда отец умер, он не просто скорбел, но еще и чувствовал себя виноватым — за то, что все эти годы так беззастенчиво спекулировал своими сыновними чувствами, и нервный срыв у него не от горя, а от вины. Как вы думаете?

Как там сказала Джилиан, когда я у них ужинал? «Это все Оливер. Вечно он все понимает неправильно». И это сказал человек, который знает его изнутри. Он считает, что правда — это для обывателей. Он считает, что ложь романтична. Пора уже вырасти и повзрослеть, Оливер.



ТЕРРИ: Он так и не показал фотографию? Может, повестку ему прислать? О принудительной явке в суд? Это поможет, как вы считаете?



СТЮАРТ: Да, кстати, чтобы не было никаких неясностей. Терри. Мы с ней были женаты пять лет. Потом разошлись. Просто у нас не сложилось. Я ее не тиранил, не избивал. Я ей не изменял. И она тоже мне не изменяла, спешу добавить. У нее были проблемы с… ее первым мужем, но нас двоих это вообще не касалось. Мы замечательно ладили. Просто у нас не сложилось.



ТЕРРИ: Понимаете, что мне очень не нравилось в Стюарте, так это его проклятая непробиваемая рассудительность. По сути своей, он нормальный и милый парень. Это неплохо. Даже, я бы сказала, очень хорошо. Он человек честный и искренний — честный до такой степени, что он иногда просто не замечает, что он в чем-то нечестен. Ничего странного в этом нет. Я не знаю, насколько он типичный англичанин, поэтому не хочу обобщать и говорить за всех англичан. Но Стюарт — самый скрытный и сдержанный из всех мужчин, которых я знала. Я имею в виду, эмоционально. Просишь его рассказать о своих желаниях, а он глядит на тебя, как на какую-то малахольную. Просишь его рассказать, как ему видятся ваши взаимоотношения, чего ему хочется, что бы ему понравилось, а он делает такое лицо, как будто ты ему говоришь какие-то скабрезности.

Вот. Доказательство. Фотография. Мне нужны деньги. Стюарт говорит: возьми полтинник у меня в бумажнике. Я открываю бумажник, из бумажника вываливается фотография. Я смотрю на нее, я спрашиваю:

— Стюарт, кто это?

Он отвечает:

— А-а, это Джилиан.

Его первая жена. Ну да, почему бы ему ни носить в бумажнике фотографию первой жены, и т. д., и т. п. У себя в бумажнике. Когда мы с ним женаты уже два… нет, три года… почему нет? Я раньше не видела ни одной ее фотографии, да и с чего бы мне вдруг рассматривать ее фотографии?

— Стюарт, ты ничего не хочешь мне рассказать по этому поводу? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он.

— Точно? — спрашиваю.

Отвечает:

— Да. Я имею в виду, это Джилиан. — Он забирает у меня фотографию и убирает обратно в бумажник.

В тот же день я записываюсь на прием к психологу по проблемам семьи и брака.

Прием длится ровно восемнадцать минут. Я объясняю, что моя основная проблема со Стюартом — заставить его поговорить о наших проблемах. Стюарт говорит:

— Это потому, что у нас нет проблем.

Я говорю:

— Теперь вы видите, в чем проблема?

Мы поговорили об этом, но так ни к чему и не пришли. Потом я говорю:

— Покажи фотографию.

Стюарт говорит:

— У меня ее нет с собой.

Я говорю:

— Но ведь все эти годы, что мы женаты, ты носил ее с собой в бумажнике. — Я точно не знаю. Я просто предполагаю. Но он не отрицает.

— А сегодня не взял.

Я оборачиваюсь к психологу, которая а) женщина, b)которую уже вряд ли чем-нибудь удивишь, и которая c)специально училась работать с людьми и поэтому должна знать, как помочь Стюарту хоть немного раскрыться, — и я ей говорю:

— Мой муж носит в бумажнике фотографию своей первой жены. Это любительская фотография, цветная, немного не в фокусе. Снимали сверху и чуть сбоку, насколько я понимаю, с приближением. На фотографии — его жена, его бывшая жена. Вид у нее испуганный, лицо в крови, как будто ее избили, она держит ребенка, и, честно сказать, когда я увидела фотографию, я подумала, что это какая-то беженка из зоны военных действий или что-нибудь вроде того, но оказалось, что это — его первая жена. У нее такой вид, как будто она кричит, и лицо у нее все в крови. Вот так. И он носит эту фотографию в бумажнике. Все время, пока мы женаты, он ее носит с собой.

Потом была долгая пауза. Наконец, доктор Харриес, которая на протяжении всех этих шестнадцати минут была абсолютно нейтральной и не высказывала никаких суждений, спросила:

— Стюарт, вы не хотите об этом поговорить?

И Стюарт ответил в своей этой чопорной манере:

— Нет, не хочу. — После чего встал и ушел.

— Ну и что вы на это скажете? — спросила я.

Психолог мне объяснила, что по правилам для практикующих специалистов она не должна высказывать никаких выводов или давать советы, если не присутствуют оба партнера. Я хотела просто узнать ее мнение — просто мнение, блин, — но даже в этом мне было отказано.

Так что я тоже ушла, и вовсе не удивилась, когда увидела, что Стюарт ждет меня в машине. Он отвозит меня домой, и по дороге мы обсуждаем дела в ресторане. Как будто он на меня не обижен — и, я так думаю, он действительно не обиделся. Просто ему хотелось скорее оттуда уйти.

Я попробовала еще раз, последний. В тот же день, вечером. Я спросила:

— Стюарт, это ты сделал? Ну, с Джилиан?

И он сказал:

— Нет.

Я ему верю. Я хочу сказать, это важно. Я верю ему абсолютно. Я просто его не знаю. Что он за человек? Он — замечательный человек, которого можно любить, если только не задаваться этим вопросом.



ОЛИВЕР: Помните миссис Дайер? Мою консьержку и Цербера в доме номер 55, где я окопался через дорогу от новобрачных Хыозов (как я ненавидел это множественное число!). Там в саду было больное дерево, араукария чилийская, а калитка натужно скрипела и тоже явно недомогала. Я предложил починить калитку, но миссис Дайер сказала, что с ней все в порядке. В отличие от moi.[97] Я был болен душой, и миссис Дайер очень трогательно обо мне заботилась. К тому времени страницы ее собственной жизни уже подгнили и покрылись пятнами от старости; голова сидела на шее, как поникший подсолнух на тонком стебле; ее белые волосы уже начали выпадать и напоминали кро-.

шащееся безе. Со щемящей нежностью я смотрел на ее зарождающуюся тонзуру, отдушину в корочке на пироге.

Внезапный страх: а вдруг она умерла, и в том доме теперь живет какая-нибудь самоуверенная молодая семья, которая перекрасила ее охряную дверь, повесила деревянные жалюзи у нее на окнах и срубила дерево, чтобы освободить место под парковку своего семейного автомобиля? Пожалуйста, миссис Дайер, не умирайте. Будьте там. Для меня. Я вас очень прошу. Смерть тех людей, которых мы знали лишь мимоходом, задевает нас не так сильно, как смерть людей близких, она задевает другую ноту — скорее челесту, нежели могучие колокола, — и все-таки она тоже печалит нас, хотя бы как метка безжалостного предательства времени. Смерть людей близких — это «жизненное событие»,[98] как это называется у психиатров, и оно отражается на твоей жизни; а смерть тех, чьи инструменты сыграли лишь краткие единичные партии в оркестре твоей жизни, заставляет тебя задуматься о бренности смертного существования вообще.

Я очень надеюсь, что миссис Дайер еще жива. Пусть ее чахлая араукария зеленеет, цветет и пахнет, и пусть ее голова-подсолнух гелиотропически повернется, когда Оливер позвонит ей в дверь.



ДЖИЛИАН:

— Интересно, а кто жил здесь раньше, — сказала Софи.

— Разные люди, — ничего другого мне в голову не пришло.

— Куда они, интересно, уехали, — добавила она. Это был не вопрос. Как, впрочем, и первая фраза, но меня почему-то потянуло оправдываться. И еще мне вдруг захотелось, чтобы Стюарт сейчас был здесь. Он знает ответы на эти вопросы, которые не вопросы. В конце концов, это была целиком и полностью его затея. Он нас в это втянул.

Нет, мы сами себя втянули.

Нет, это я нас втянула.

У меня есть несколько способов, как с этим справиться. В частности — выйти на улицу и посмотреть по сторонам. Это самая обычная улица, ну, вы знаете: около сотни домов, по пятьдесят на каждой стороне, просто ряды стандартных домов, совершенно непримечательных, в позднем викторианском стиле. Высокие, узкие дома из этого желто-серого лондонского кирпича. Полуподвал, три этажа, дополнительные комнаты на промежуточных лестничных площадках. Крошечный садик перед домом, за домом — садик чуть больше, тридцать на тридцать футов. И я говорю себе: это — всего лишь один из сотни типовых домов на этой улице, один из тысячи в районе, один из сотни тысяч в Лондоне. Так имеет ли значение номер на двери? Ванная и кухня теперь другие, отделка тоже изменилась, теперь моя студия будет не на самом верху, как раньше, а между первым и вторым этажом, так что ощущение будет другое, и если в доме найдется что-то, что напомнит мне о прошлом десятилетней давности, я это сразу же упраздню — сама возьмусь за малярную кисть, если так будет нужно. Но, в любом случае, из-за девочек дом воспринимается совершенно по-новому. И завести кошку — это хорошая мысль. Все новое — это хорошая мысль.

Вы скажете, я уклоняюсь от реальных проблем? Может быть. Но, по крайней мере, я знаю, что делаю. В конце концов, все так живут, разве нет? Зачем усложнять себе жизнь? Все так живут — уклоняются от каких-то проблем, закрывают на что-то глаза, делают вид, что чего-то вообще не существуют, обходят молчанием определенные темы. Это нормально. Это значит, что вы повзрослели и ведете себя по-взрослому. Это — единственный способ жить, если ты занят, если у тебя есть работа, если у тебя дети. Если вы молоды, или у вас нет работы, или если вы очень богаты, если у вас есть деньги, или время, или и то, и другое сразу, тогда вы можете себе позволить — какое бы подобрать слово? — противостоять всему, изучить каждый аспект ваших взаимоотношений с людьми и задаться вопросом: почему я делаю именно то, что делаю? Но большинство людей просто живут и стараются не вникать, почему и что. Я не спрашиваю Оливера о его проектах, и я не спрашиваю его о его настроениях. Он, в свою очередь, не спрашивает меня, устала я или нет, сержусь я или нет, недовольна я или нет и т. д. Хотя, может быть, он не спрашивает потому, что ему просто в голову не приходит спросить.

Садик на заднем дворе тоже совсем другой. Теперь это патио, выложенное красным кирпичом, и немного растений в центре и по периметру. Трава вроде старая, но трава — вещь нейтральная. Вчера я срезала единственные два куста, которые я помню по прошлым годам. Я узнала их потому, что в свое время сама их сажала: будлею, в надежде привлечь бабочек, и Cistus ladanifer,[99] еще один образец непробиваемого оптимизма. Я их срезала под корень, а потом выкопала и корни. Сложила костер и сожгла оба куста. Оливера не было дома, он гулял с девочками, а когда вернулся, увидел, что я сделала, но ничего не сказал.

Вот об этом и речь, теперь вы понимаете.

Стюарт, похоже, решил не обременять нас своим скромным обществом. В качестве подарка на новоселье он прислал нам свиную ногу.



ЭЛЛИ: Новая студия значительно лучше старой. Больше места, больше света. Света было бы еще больше, если бы студию сделали наверху. Больше света и меньше шума. Но, наверное, как раз поэтому они оборудовали наверху свою спальню. Впрочем, это не мое дело.

Я только что закончила картину Стюарта. От чистки она лучше не стала, это точно. Она почему-то меня смущала. Я старалась работать над ней, когда Джилиан не было рядом. Джилиан ничего не сказал по поводу этой картины, только раз выразительно посмотрела, мол, дешевле будет ее сжечь. Я согласно хмыкнула и опустила голову. «Это картина мистера Хендерсона», — проговорила я про себя на тот случай, если бы мне пришлось сказать это ей.

Я позвонила Стюарту на мобильный, как он просил. Он сказал: привози картину и мы сходим куда-нибудь — выпьем. Это было не то чтобы приглашение и не то чтобы приказ, а так — утвердительное предложение. Я сказала ему, какой будет счет.

— Тебе удобнее получить наличными, — сказал он в той же самой манере. Меня не принуждали, но и моего мнения тоже не спрашивали. Я не обиделась. Я понимала: он — взрослый, а я — еще нет. Он сам, должно быть, расценивал свое поведение как вполне нормальное, и, я так думаю, многие люди расценили бы его как вполне нормальное, но для меня это было совсем не нормально. Наверное, к этому привыкаешь, говоришь себе: все так живут, или что-нибудь в этом роде. Но я не уверена, что хочу к этому привыкать. И что когда-нибудь захочу.



СТЮАРТ: Свиньи — очень умные животные. Если их поместить в стрессовую ситуацию, например, когда их в свинарнике слишком много, они будут калечить друг друга. То же самое происходит у куриц — хотя курицы не особенно умные птицы. Но свиньи переживают стресс и бросаются друг на друга Отъедают друг другу хвосты. И знаете, какие меры по этому поводу предпринимают фермеры — я говорю о фермерах, которые выращивают свиней в промышленных масштабах? Они обрубают свиньям хвосты, чтобы им было нечего отъедать, а иногда — и уши тоже. А еще они стачивают свиньям зубы и продевают кольца им в носы.

Но это никак не спасает свиней от стресса, верно? Также их не спасает и то, что их накачивают гормонами и антибиотиками, медью и цинком, и позволяют им погулять на лужайке и спать на соломе. И все такое. А помимо всего прочего, стресс воздействует на релаксацию мышц, что, в свою очередь, отражается на вкусе мяса. И корм, кстати, тоже. Люди, которые заняты в том же бизнесе, что и я, согласны, что вкус свинины очень проигрывает из-за методов промышленного скотоводства. А поскольку мясо безвкусное, потребитель его не покупает, то есть покупает, конечно, но цены снижаются; понижение цен снижает прибыли производителей и т. д. Моя задача — заставить потребителя платить больше за гарантированно качественный продукт. Для меня это, если хотите знать, что-то вроде крестового похода.

Все вышесказанное наводит меня на мысли — впрочем, все, что касается органико-биологического производства, наводит меня на мысли, — а как же мы сами? Разве с нами происходит не то же самое? Сколько людей живет в Лондоне? Восемь миллионов? Больше? Что касается животных, специалисты, по крайней мере, подсчитали необходимый минимум «личного» пространства, при соблюдении которого можно избавить животных от стресса. Насчет людей никто пока не озадачился подсчитать этот необходимый минимум — а если и озадачился, но нам об этом не сообщили. Мы живем в переполненных городах, чуть ли не на головах друг у друга, в этакой куче-мале, и кусаем друг друга за хвост. Мы даже представить себе не можем, что можно жить как-то по-другому. И если учесть уровень нашего стресса и то, как отвратительно мы питаемся — большинство, — я готов поручиться, что вкус у нас просто ужасный.

Поймите меня, я не сравниваю нас со свиньями. Это не сравнение. Не оливеровское сравнение, во всяком случае. Это просто логический ход мыслей. И вполне обоснованный, согласитесь. Органико-биологические человеческие существа — это было бы совершенно другое дело.



ДЖИЛИАН: Я смотрю в сад из окна ванной. Чудесное утро. В воздухе уже ощущается осенняя прохлада. И свет… потрясающий свет. Роса искрится на паутинке, в углу на окне. Дети играют в саду. В такое утро даже типовые сады при типовых домах в Лондоне, сады, за половиной которых никто не ухаживает вообще, разделенные низкими желто-серыми стенками — редкие чахлые и болезненные деревца, редкие детские горки или качели, — даже такой будничный вид смотрится очень красиво. Я смотрю на детей. Девочки бегают друг за другом по кругу, даже не в салки играют, а просто так — веселятся. Они бегают вокруг золы от костра.

Я думаю: три дня назад я срезала два куста — которые мне нравились, которые я сама сажала, — из-за того, что произошло в этом доме десять лет назад. И я все выместила на кустах, которые тут вообще ни при чем. Я их срезала, сбросила в кучу и сожгла. Когда я их выкапывала и сжигала, мне казалось, что это резонно, логично, здраво и необходимо. Но теперь, когда я смотрю, как мои дочери бегают вокруг кучки золы — того, что осталось от двух совершенно невинных растений, которые я, тем не менее, уничтожила, — я прихожу к мысли, что это был совершенно безумный поступок. Доктор, я ушла от первого мужа к другому мужчине, за которого вышла замуж, а спустя десять лет я сожгла будлею и ладанник. Это как-нибудь лечится, вы мне не выпишете рецепт?

Я знаю, что я сама в здравом уме. Я просто хочу сказать, что совершенно нейтральный и незначительный поступок — поступок, от которого никому не было и не будет плохо, — сегодня может казаться вполне разумным, а завтра — вполне сумасшедшим.

Мари споткнулась и упала прямо в кучу золы, и поскольку Оливера дома нет, мне придется спуститься во двор и помочь ей отряхнуться. Во всяком случае, все это вполне разумно.



ОЛИВЕР: Моим первым соседским долгом — нет, скорее попыткой унять экзистенциальную панику — был визит в дом № 55. Окна по-прежнему тяжко больны глаукомой, и араукария у входа все еще тычется в небо чахлыми пальцами-ветками. Дверь покрашена все той же краской цвета саса de dauphine.[100] Никаких пигментальных модификаций — может быть, она все же жива? Мой указательный палец, ведомый мышечной памятью, безошибочно нашел правильный — северо-северо-восток — угол, под которым надо нажимать на увечный звонок. Какая иная пауза была настолько беременна ожиданием? Какая иная беременность была настолько исполнена истерией? Но тут я услышал шарканье старческих ног с той стороны двери.

Как это часто бывает, когда после долгого перерыва ты приезжаешь туда, где прошло твое детство, все кажется маленьким, меньше, чем ты запомнил, — так и миссис Дайер оказалась гораздо миниатюрнее, чем я ее помню. На свет выступила всего лишь согбенная старушка — склоненная голова и искривленные ноги, туго затянутые в бинты. Дабы облегчить момент встречи старых знакомых, я прямо с порога упал на колени, как в тот день, когда я предлагал ей руку и сердце. Но даже при этом моя голова оказалась на уровне ее плеч. Я назвал себя, но, похоже — увы, — она не уловила смысл сказанного. Ее глаза были такими же мутными, как и окна, которые слепо таращились на меня. Я принялся вспоминать всякие случаи, которые она могла бы запомнить, выложил перед ней весь арсенал своих лучших шуток в надежде вызвать если уж не узнавание, то хотя бы любопытство. Но, кажется, мои шутки были не в ее вкусе. На самом деле, она смотрела на меня как на какого-то малахольного. Ну, хорошо уже то, что в ней еще было хоть что-то живое. Я поднялся с колен и сказал «до свидания».

— Одиннадцать двадцать пять, — сказала она.

Я посмотрел на часы. Она ошиблась на несколько часов, к несчастью. Хотя, рассуждал я про себя, может быть, такова природа времени: чем меньше его остается, тем меньше тебя волнует его подсчет. Я решил не сообщать ей печальную новость, что солнце уже садится, но тут она повторила:

— Одиннадцать двадцать пять. Вы мне столько остались должны за газ.

После чего ушла в дом, захлопнув дверь у меня перед носом.



МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт говорит, что он рад, что вернулся в Англию.

Стюарт говорит, что прежняя дружба возобновилась.

Стюарт говорит, что Софи и Мари — очаровательные дети, и он чувствует себя почти крестным отцом.

Стюарт говорит, что попробует устроить Оливера на работу у себя в фирме.

Стюарт говорит, что он переживает за Джилиан, у которой, похоже, стресс.

Я, разумеется, верю далеко не всему из того, что он говорит.

Но это неважно, чему верю я. Важно, чему верит сам Стюарт.



СТЮАРТ: И вот что еще я думаю. Знаете такие аббревиатуры: ДЕП и МОП?

Нет? А вообще-то, следовало бы знать. ДЕП — это допустимый ежедневный прием. МОП — максимальный остаточный предел. МОП относится к допустимому количеству пестицидов, содержащихся в пищевых продуктах. ДЕП относится к количеству пестицидов, которые мы можем абсорбировать в организме без вреда для себя. Обе эти величины измеряются в мг/кг, то есть в миллиграммах на килограмм. В ДЕП имеется в виду килограмм веса тела.

И вот что я думаю. Когда люди живут вместе, некоторые из этих людей вырабатывают некий эмоциональный эквивалент пестицидов, вредных для окружающих. Например, предубеждения и предрассудки, которые постепенно просачиваются в организм тех, кто рядом, и потихонечку их отравляют. Так что я рассматриваю человеческие отношения, в парах и семьях, с точки зрения уровня пестицидов. Какой у него, интересно, МОП, думаюяпро себя, уэтого парня, который вечно всем недоволен и относится к людям так, как будто каждый — его личный враг? Или: если прожить с этой женщиной хотя бы три дня, какой, интересно, у тебя будет ДЕП? И как быть с детьми? Потому что, когда дело касается поглощения ядов и вредных веществ, дети более восприимчивы и уязвимы, нежели взрослые.



СОФИ: Вчера я видела маму в той дальней комнате, которая над ванной. Которую, мы пока не придумали, что там будет. Мама просто стояла посреди комнаты, думая о чем-то своем. Она даже меня не заметила. Это было странно и даже чуть-чуть страшновато, потому что обычно она все всегда замечает. Но мама вообще стала какой-то странной, когда мы сюда переехали.

— Мам, что ты делаешь? — спросила я. Иногда я называю ее маман, а иногда — мам.

Она вроде бы даже меня и не слышала. Но потом очнулась, огляделась по сторонам и сказала:

— Думала вот, в какой цвет мы ее покрасим.

Надеюсь, она не впадет в унылость, как это было у папы.



ЭЛЛИ: Я привезла ему картину. Квартира выглядит в точности так же, как и в первый раз, только теперь на столе в гостиной лежит около двадцати рубашек в пакетах из прачечной. Квартира выглядит как временное пристанище. Только если бы это было временное пристанище, она бы выглядела более обустроенно, если вы понимаете, что я имею в виду. Если бы он был бизнесменом, который приехал работать в Лондон на несколько месяцев, он бы снимал одну из тех роскошных квартир, которые рекламируют в бесплатных журналах. Трехкомнатные апартаменты, с люстрами и торшерами, с занавесками на окнах, прихваченными по бокам поясками в тон, с нейтральными картинами на стенах. Он заметил, что я смотрю.

— Нету времени на обустройство, — сказал он. — Или, может быть, время есть, но нет желания. — Он подумал пару секунд и добавил: — Нет, наверное, дело не в этом. Просто у меня нет желания обустраивать дом для себя одного. Мне кажется, это бессмысленно. Для себя одного как-то не хочется. Вот если бы для кого-то еще, тогда — да. Наверное, так.

Это могло бы прозвучать патетично и даже надрывно, но прозвучало вполне нормально. Как будто он просто пытался понять причину.

— А ты?

Я рассказала ему, как я отделывала свою комнату, где покупала все материалы. Когда я упомянула про магазин, где торгуют подержанными вещами, он так на меня посмотрел, как будто я сказала, что собирала мебель по помойкам.

— Я бы, наверное, так не смог, — сказал он, — в смысле, бегать, искать, обставляться. Думаешь, дело в разнице полов? — Нет, я так не думала. — Тогда, может быть, это заложено на генетическом уровне?

Оказалось, что мы оба смотрели ту передачу про животных, посвященную птицам шалашникам. Вы не видели? Ее показывали пару дней назад. Они живут в джунглях, где-то в юго-восточной Азии, если я ничего не путаю; самцы этой птицы стоят красивые шалашики для привлечения самок. Собирают и складывают в кучку всякие цветы, орехи, камушки и вообще все, что найдется цветного и яркого. Похоже на произведения художников-примитивистов. Я имею в виду, это не гнезда, не домики, это просто красивые «показушные» сооружения для привлечения самочек своего вида. Они действительно очень красивые, но есть в них и что-то пугающее — то есть, не в самих шалашиках, а в том, с какой одержимостью самцы шалашника строят эти свои шалашики, сколько они посвящают этому времени и труда.

Последнюю мысль я не высказала вслух, но когда мы закончили обсуждать передачу, мы оба оглядели его пустую квартиру и рассмеялись. Потом он поднялся и принялся перекладывать рубашки на столе. Подобрал их по цвету, а некоторые поставил вертикально, как на витрине. Это было забавно.

— У тебя будет время сходить со мной выпить? Тут на углу есть паб.

На этот раз он спросил нормально, не как тогда по телефону, и я сказала: да.



СТЮАРТ: Почему кто-то нам нравится, кто-то — нет? Я имею в виду, в общечеловеческом смысле слова.

Я, кажется, уже говорил, что когда я был помоложе, мне нравились люди, которым нравился я. Скажем так: если человек обходился со мной хорошо и вежливо, он мне уже нравился. Всего-то навсего. Я так думаю, это происходило из-за недостатка уверенности в себе. Кстати, мне кажется, что многие потому и женятся в первый раз. Просто не могут «отпустить» человека, который к ним вроде бы хорошо относится, без вопросов. Теперь я понимаю, что у меня было что-то похожее с Джил. Но для крепкой семьи этого недостаточно, правда?

Но есть и другая причина, почему кто-то нам нравится. Классический случай из классических телесериалов. Мужчина знакомится с женщиной, но женщина не замечает его достоинств, но проходит какое-то время, мужчина окружает ее вниманием, совершает всяческие деяния, и в конце концов она понимает, какой он замечательный человек, и он начинает ей нравиться. Ну, вы понимаете, что я имею в виду: лейтенант Имярек спасает майора Как-бишь-его от крупного карточного долга, или из ситуации, потенциально опасной для его доброго имени, или от какого-нибудь социального или финансового конфуза, и сестра майора, мисс Как-бишь-ее, благосклонности которой лейтенант Имярек добивался — но безуспешно — буквально с первого дня своего приезда в полк, вдруг понимает, какой лейтенант благородный и весь из себя замечательный, и теперь он ей нравится.

Я все думаю: такое и вправду бывает или это все — плод фантазий сценаристов? Если судить по опыту, то в жизни все происходит наоборот. В жизни, когда вы встречаетесь с человеком, вы не собираете доказательства, на основе которых вы потом определитесь, нравится он вам или нет. В жизни все происходит так: вы встречаетесь с человеком, он вам нравится, и вы в ходе общения с ним ищете доказательства, которые подтвердят ваше первое впечатление.

Элли — милая девушка, правда? Вам она нравится, да? У вас достаточно доказательств? Мне она нравится. Может быть, я приглашу ее на свидание. То есть, по-настоящему. Как вы считаете, это хорошая мысль?

Вы не будете ревновать?



ОЛИВЕР: Мистер Черрибум утверждает, что у каждого — от черни до Римского Папы — должен быть Бизнес-План. Именно так, с большой буквы. Ему даже хватило culot[101] и cojones[102] спросить, какой план у меня. Я сослался на дремучее невежество. Музыкальная драма денежной кассы и банковских сейфов, может быть, трогает душу Стюарту, но не мне.

— Хорошо, Оливер, — сказал он, твердо опершись локтями о квази-мраморный столик в баре. Он временно пренебрег своим кубком с «King & Barnes Wheat Mash»[103] (видите, если я захочу, я замечаю банальные детали) и посмотрел на меня, как будто он сейчас что-нибудь изречет, я собирался сказать, как мужчина мужчине, но — прошу прощения за неуместный смех, — вдруг подумал, что ни он, ни я не потянем. Причем, честно сказать, мне совсем не хотелось «тянуть» — с учетом обязательных для мужчины суровых жизненных испытаний и наступательной тактики, непременного медицинского освидетельствования и риска связать себя по рукам и ногам всяческими обязательствами. Я уже слышал дружелюбное потрескивание бивачного костра, чувствовал легкий шлепок мокрого полотенца. Нет уж, увольте. Большое спасибо. Кстати, мама была бы со мной солидарна. Она не хотела, чтобы я, когда вырос, стал «настоящим мужчиной».

— Давай начнем сначала, — сказал он. — Кто ты, по-твоему, такой?

Вам не кажется, что мой друг эксгумирует извечные философские головоломки? Но вопрос все равно заслуживал, чтобы на него ответить.

— Un etre sans raisonnable raison d\'etre, — сказал я. О, эта старая иезуитская мудрость. Мистер Ч. озадаченно посмотрел на меня. — Существо без разумных причин для существования.

— Вполне может быть, — сказал Стюарт. — Никто не знает, зачем он пришел в эту великую юдоль слез. Но это еще не причина, чтобы не устраиваться на работу, правильно?

Я объяснил, что это именно причина, чтобы не устраиваться на работу, неопровержимое оправдание для апатии и бездействия, избыток черной желчи, болезнь меланхолия, называйте, как вам угодно. Кто-то приходит в эту великую юдоль слез и ощущает себя нелюбимым, лишенным наследства сыном Судьбы; кто-то — а кто, догадайтесь сами, — немедленно собирает рюкзак, наполняет флягу водой, проверяет запас мятных кендальских пирожных и шагает по первой же попавшейся на глаза тропинке, не зная, куда она приведет, но при этом он абсолютно уверен, что он как-нибудь «устроится на работу» и что пара водонепроницаемых штанов спасут его от землетрясений, лесных пожаров и плотоядных хищников.

— Понимаешь, у тебя должна быть цель.

— Ага.

— Что-то, к чему стремиться.

— Ага.

— Ну, и какая у тебя цель, как ты думаешь?

Я вздохнул. Как перевести смутные шевеления артистического темперамента на язык Бизнес-Плана? Я уставился в стюартовское «Wheat Mash», как в хрустальный шар. Ну, хорошо.

— Нобелевская премия.

— Я бы сказал, что тебе еще идти и идти.

Согласитесь, что Стюарт иногда попадает в точку. Чаще, конечно, он попадает в известное место, на котором сидят и которое начинается с буквы «ж», но иногда, Стю-малыш, иногда…



СТЮАРТ: Очень часто бывает, что я начинаю мысленно составлять список. Обычно он начинается так: лжец, паразит, мерзавец, который увел у меня жену. Дальше следует «претенциозный дурак». А потом я заставляю себя остановиться. Нельзя поддаваться на провокации Оливера, и особенно — когда он об этом не знает. Есть чувства, которые зарождаются сами собой, безо всякой причины. Они бессмысленны и ни к чему не ведут. И именно потому, что они ни к чему не ведут, они часто выходят из-под контроля.

У нас с ним была очень здравая дискуссия, перемежавшаяся по ходу припадками недержания остроумия со стороны Оливера. Мне удалось благополучно их проигнорировать, потому что то, что я делал, я делал не для Оливера, а для этих двух девочек. И для Джил. Так что, на самом деле, было неважно, что думает и говорит Оливер. Лишь бы он делал так, как будет лучше для них.

Оливер будет моим транспортным координатором. Приступает к работе со следующего понедельника. Это — новая должность, которую я изобрел специально для него. Ему, вероятно, придется временно поумерить свои амбиции, но мне кажется, что когда у него будет нормальная работа, это поможет ему повзрослеть. Что, в свою очередь, пойдет ему только на пользу и, может быть, поспособствует воплощению его амбиций.



ОЛИВЕР: Давным-давно, в царстве снов, когда мир был юным и мы были юными вместе с ним, когда страсти кипели, а сердце качало кровь, как будто нет никакого завтра, когда Стюарт и Оливер были как Роланд и Оливье, а половина Лондона и окрестностей сотрясались отударов железных палиц о нагрудники лат, вышеупомянутый герой, именуемый Оливером, открыл по большому секрету Дежурную Мысль, «дежурную» в смысле «дежурное блюдо дня»… кому? Если по правде, то вам. А надо по правде, даже если в моем меню оное блюдо может сойти за удобоваримое лишь при наличии крупнозернистой горчицы, пряного соуса и парочки фантастических гарниров. В то время, признаюсь вам как на духу, мое видение выхода из сложившейся ситуации было примерно таким.

Стюарту следует пасть. Оливеру следует подняться. Никому не должно быть плохо. Джилиан с Оливером будут жить долго и счастливо. Стюарт останется их лучшим другом. Вот как должно быть. И как высоко вы оцените мои шансы на воплощение этой программы? Слону по уши?

Я заметил по вашему выражению — скептическому на грани угрюмости, — что для вас это было всего лишь плодом моего воспаленного воображения, правдоподобного, как оперетта. Но разве я не прозрел дали грядущего, подобно святому Симеону Столпнику? Разве не стало, как я предрекал, о вы, маловеры?

О святом Симеоне, пустыннике и аскете, было сказано, что «отчаявшись убежать от мира горизонтально, он попробовал убежать вертикально». Поначалу его знаменитый столп был не выше кормушки для птиц, но с годами святой Симеон надстроил свою колонну, подняв ее еще выше к небу, пока сей устремленный ввысь дом не вознесся на высоту в шестьдесят футов, экипированный просторной платформой и балюстрадой. И вот в чем был кажущийся парадокс его жизни: чем выше он поднимался над terra firma,[104] тем обильнее мудрость его прирастала и тем больше стекалось к нему паломников, ищущих утешения и совета. Хорошая притча о прозорливости и ее достижениях, n\'est-ce pas?[105] Чем дальше отходишь от мира, тем яснее он тебе видится. Башня из слоновой кости претерпела немало порочащих поношений и клеветы, без сомнения, исключительно из-за своей роскошной отделки. Ты отгораживаешься от мира с целью понять этот мир. Ты убегаешь в знания.

Au fond,[106] как раз по этой причине я все эти годы был неунывающим оппонентом того, что родители и наставники, а также все им подобные называют «нормальной работой». И вот — Святый Боже, — святой Симеон Шофер.

Я сказал Стюарту, что хочу получать зарплату наличными. На него, надо сказать, произвело впечатление, что у меня есть задатки «человека с планом». Он улыбнулся и протянул мне лапу. Сказал:

— Давай пять, дружище.

И даже, кажется, подмигнул мне в этой своей кошмарной заговорщической манере. Я почувствовал себя этаким франкмасоном. Или, вернее, человеком, который пытается «закосить» под франкмасона.

12. Чего я хочу

СТЮАРТ: Если ничего не просить, то ничего и не получишь.

Точно так же, если ничего не хотеть, то ничего и не получишь.

Еще одно несовпадение. Когда я был маленьким, я получал только то, что мне давали другие. Так была организована жизнь. И я тогда принимал как данность, что в этом есть некая высшая справедливость, некая правильная система распределения. Но никакой справедливости не было. А если была, то не для меня. И не для вас, может быть. Если бы мы получали только то, что дают нам другие, мы получали бы очень мало, правильно?

Все дело в желании, согласны? Когда я был моложе, у меня было много всего, чего я делал вид, что хочу, или говорил, что хочу, исключительно потому, что этого хотели другие. Я не говорю, что стал старше и мудрее — ну, может быть, самую капельку, — но теперь я хотя бы знаю, чего я хочу, и не трачу зря время на то, чего не хочу.

И если ты одинок, если у тебя никого нет, тебе не надо переживать за то, чего хочет кто-то другой. Потому что такие переживания тоже отнимают время, и много времени.



ЭЛЛИ: Стюарт — не птичка шалашник. Прошу прощения, но мне смешно, когда я это говорю.

Я спросила его:

— И куда ты ее повесишь?

Он не понял:

— Кого повешу?

— Картину.

— Какую картину?

Я ушам своим не поверила.

— Ту, которую я вернула на прошлой неделе. За которую ты мне заплатил наличными.

— А-а. Вряд ли я ее буду вешать. — Он увидел, что я жду объяснений, и добавил: — Как ты уже заметила, я не птичка шалашник. Тебе она нравится?

— Мне? Нет. Ее разве что на помойку снести.

— То же самое, как ты говорила, сказала бы Джил.

— Ну, я разглядывала эту картину, в общей сложности, часов пятнадцать, так что я полностью с ней согласна. — Стюарт, похоже, ни капельки не расстроился. — Ты говорил, у тебя есть причины, чтобы отдать эту картину на реставрацию. Интересно, какие? — Он ответил не сразу, и я добавила не без сарказма: — Мистер Хендерсон.

— А-а, ну… мне хотелось с тобой познакомиться и расспросить про Джилиан с Оливером, как у них дела.

— То есть, никто меня не рекомендовал?

— Нет.

— Если тебе хотелось узнать, как дела у Джилиан с Оливером, почему ты у них самих не спросил? Насколько я поняла, вы давние друзья.

— Понимаешь, в чем дело. Мне хотелось узнать, как они поживают на самом деле. Люди, когда у них спрашиваешь, не всегда говорят то, что есть. — Он понял, что я не верю его объяснению. — Ну, хорошо. Мы с Джил были женаты.

— Господи. — Я сразу полезла за сигаретой. — Господи.

— Да. Не угостишь меня сигаретой?

— Ты же не куришь.

— Нет. Но сейчас мне хочется закурить. — Я дала ему сигарету, он прикурил, сделал затяжку, и вид у него был немного разочарованный, как будто он только сейчас сообразил, что это не есть решение текущей проблемы.

— Господи, — повторила я. — А почему… ну, ты понимаешь… почему вы расстались?

— Из-за Оливера.

— Господи. — Я не знала, что говорить. — А кто еще знает?

— Они. Я. Мадам Уайетт. Ты. Еще несколько человек, с которыми я не виделся много лет. Моя вторая жена. Моя вторая бывшая жена. Девочки пока не знают.

— Господи.

Он рассказал мне все без утайки. Очень конкретно — только факты. Как в газетной статье. Но в то же время он рассказывал так, как будто все это случилось только вчера.



ОЛИВЕР: Мой первый конвертик с зарплатой. Образно выражаясь. Поскольку конвертика как такового не было. «Денежку», как это называют мои коллеги-водилы, просто сунули мне в протянутую ладонь, и сей дивный миг был подобен соприкосновению с божественным в Сикстинской капелле. Желая исполнить свой первый долг — дух Ронсевальского ущелья еще бродил у меня в крови, — я направил стопы к дому номер 55. Едва заслышав за дверью шарканье мягких тапочек миссис Дайер, даже не дожидаясь, пока она мне откроет, я сразу упал на покаянное колено. Она посмотрела на меня безо всякого интереса, без узнавания, понимания, осознания — в общем, без ничего.

— Одиннадцать двадцать пять, миссис Дайер. Лучше поздно, чем никогда, как говорится в Хорошей Книге.[107]

Она взяла деньги и — «Etonne-moi![108]», как сказал Дягилев Жану Кокто — принялась их пересчитывать. Потом они скрылись из виду в каком-то неприметном кармане. Ее сухие, как будто присыпанные пылью губы медленно приоткрылись. Сейчас Грешник Олли получит полное отпущение.

— С вас еще проценты за десять лет, — сказала она и захлопнула дверь у меня перед носом.

Ну что, разве жизнь не полна неожиданностей? Миссис Дайер — главная старуха-процентщица, подумать только! Всю дорогу от крыльца до калитки я пропрыгал на одной ножке, словно радостный маленький эльф.

Мне действительно стоит на ней жениться.

Только я, кажется, уже женат.



ДЖИЛИАН: Я старалась научить девочек, что выпрашивать — это нехорошо; что если тебе вдруг чего-нибудь захотелось, это не значит, что все должны все бросать и бежать исполнять твое желание. Разумеется, я им этого не говорила. Я говорила это по-другому. На самом деле, чаще я вообще ничего не говорила. Дети лучше усваивают уроки, которым учатся сами, без наших подсказок.

Я была в шоке, когда в первый раз — с Софи — столкнулась с тем, как сильно ребенок может чего-то хотеть. Я замечала это и раньше, еще до того, как у меня у самой появилась дочка, но замечала как-то мимоходом. Ну, знаете: вы приходите в супермаркет, и там обычно присутствует хотя бы одна раздраженная мама с двумя детишками, которые хватают все с полок и кричат: «Хочу это», — а мама говорит: «Поставь на место», или «Потом, не сегодня», или «У тебя и так всего полно», или, гораздо реже, «Ну хорошо, давай купим». Я всегда воспринимала подобные публичные выступления как примитивное испытание сил — чья возьмет, — и всегда думала, что это родители виноваты, что ребенок такой капризный. Плохо, значит, воспитывали. Теперь-то я понимаю, какой я была категоричной и несправедливой. Но это все от незнания.

А потом я увидела, как ведет себя Софи, если ей вдруг чего-нибудь сильно захочется — в магазине, в гостях, в рекламе по телевизору. Я, когда была маленькой, так себя не вела. Помню, у дочки наших друзей была плюшевая сова. Не какая-то редкая или особая, а самая обыкновенная игрушечная сова, которая сидела на жердочке, как попугай. Софи ужасно хотела эту сову, она мечтала об этой сове; несколько месяцев только о ней и говорила. Она не хотела другую такую же, она хотела именно эту; и ей было не важно, что это — чужая сова. Софи стала бы настоящим домашним тираном, если бы я ей позволила нас затиранить. Оливер, разумеется, разрешил бы ей все.

Мне кажется, дети искренне убеждены, что когда они говорят, что им хочется этого или того, они тем самым выражают себя как личность. Конечно, они не знают таких понятий как «самовыражение», им просто хочется обратить на себя внимание, хочется утвердиться. Я считаю, что это плохо скажется для них в дальнейшем: захотел — получил. На самом деле все происходит совсем не так. Как объяснить ребенку, что для взрослых это нормально — хотеть чего-то, зная, что ты никогда этого не получишь? Или наоборот: ты получишь, чего ты хочешь, и вдруг поймешь, что ты этого не хотел или что это совсем не то, что ты думал?



МАРИ: Я хочу кошку.



МАДАМ УАЙЕТТ: Чего я хочу? Ну, поскольку я уже старая — нет, пожалуйста, не перебивайте, — поскольку я уже старая, у меня остались только такие чувства, которые Стюарт называет «мягкими». Ничего себе так получилась фраза, да? Для себя я хочу уюта и покоя. Я больше уже не хочу ни любви, ни секса. Я предпочитаю хорошо сшитый костюм и филе палтуса. Мне хочется книгу, которая написана хорошим стилем, и чтобы конец был непременно счастливым. Я хочу, чтобы все были вежливыми. Хочу время от времени общаться с друзьями, которых я уважаю. Но обычно я хочу чего-нибудь не для себя, а для других — для моей дочери, для моих внучек. Я хочу, чтобы жизнь у них была лучше, чем у меня и у тех, кого я близко знала. Чем дальше, тем меньше мне хочется. Видите, у меня остались теперь только мягкие чувства.



СОФИ: Я хочу, чтобы люди в Африке не голодали.

Я хочу, чтобы все стали вегетарианцами и не ели животных.

Я хочу выйти замуж и родить пятнадцать детей. Ну ладно, шестерых.

Я хочу, чтобы «Спурс» выиграли чемпионат, и Кубок, и Лигу чемпионов, и вообще все.

Я хочу новые кроссовки, но только когда сношу старые.

Я хочу, чтобы нашли лекарство от рака.

Я хочу, чтобы больше не было войн.

Я хочу хорошо сдать экзамены и поступить в школу Сент-Мэри.

Я хочу, чтобы папа осторожнее водил машину и никогда не впадал в унылость.

Я хочу, чтобы мама была веселой.

Я хочу, чтобы Мари купили кошку, если мама разрешит.



ТЕРРИ: Я хочу встретить парня, который, когда ты узнаешь его получше, окажется именно таким, каким показался тебе с первого взгляда.

Я хочу встретить парня, который всегда звонит, когда он обещал позвонить, и приходит домой во столько, во сколько он обещал прийти.

Я хочу встретить парня, который вполне доволен, что он такой, какой есть.