Он выскользнул из пижамы и оставил ее валяться на полу.

Эмма попыталась его схватить.

– Миллард, немедленно вернись!

Но он уже убежал.

В ожидании известий мы нервно мерили шагами общую комнату и обменивались отрывистыми замечаниями. Нур что-то напевала, сложив руки на груди. Оливия, обвязавшись веревкой, выплыла из окна третьего этажа и поднялась так высоко, как только могла, в надежде разглядеть, что происходит.

– Видела дым над Дымящейся Улицей, – сообщила она несколько минут спустя, когда мы втащили ее обратно, наматывая веревку на катушку.

– Дымящаяся Улица дымится, – усмехнулся Енох. – Именно поэтому ее и назвали Дымящейся.

– Ну, хорошо: я видела необычно большое количество дыма над Дымящейся Улицей, – уточнила Оливия, надевая ботинки со свинцовыми подошвами. – Темного, даже черного дыма.

– Там находятся остатки квартала тварей, – встревоженно заговорила Бронвин. – И тюрьма, где мы держим тех, кого удалось поймать.

Нур подошла ко мне.

– Это плохо, да?

– Похоже на то, – пробормотал я.

– Иначе и быть не может. Именно в тот день, когда я появляюсь в вашем городе, все внезапно идет вкривь и вкось. – Она сжала губы и бросила быстрый взгляд в окно. – Иногда мне кажется, что я приношу несчастье.

Я хотел возразить, сказать, что это просто смешно, но в этот момент появился Миллард. Босые ноги быстро шлепали по ступеням крыльца – он бежал.

Все собрались вокруг него.

– Какие новости? – спросила Эмма, но Милларду нужно было отдышаться, прежде чем он смог вымолвить хоть слово. Мне даже показалось, судя по звукам, что он лег на пол.

Наконец, все еще тяжело дыша, он сумел выговорить:

– Это… твари.

– О нет, – донесся до меня едва слышный шепот Бронвин. У нее был такой вид, словно одно это слово подтвердило ее худшие страхи.

– Что – твари? – пролепетал Енох испуганным голосом, который я слышал у него крайне редко.

– Вырвались… из тюрьмы… и бежали.

– Что, все? – воскликнул я.

– Четверо. – Миллард сел и вытер лоб тряпкой, которая валялась под рукой; это оказался чей-то грязный носок.

Гораций принес чашку воды. Выпив ее залпом, невидимка принялся поспешно выкладывать новости. Твари убили странного охранника, который дежурил в тюрьме.

– Хвала птицам, сегодня ты была дома, – сказал он Бронвин.

Затем они проделали дыру в стене тюрьмы, достаточно большую для того, чтобы протиснуться в нее, не привлекая внимания, пробрались в Панпитликум и бежали.

Взрыв, который мы слышали, произвела бомба, установленная тварями в коридоре Панпитликума.

– Про мисс Сапсан ничего не слышно? – спросил я.

– Она отправилась в петлю, где проходит собрание, и покинула Панпитликум за несколько минут до того, как произошел взрыв, – ответил Миллард. – Один из слуг Харона, работающих в Панпитликуме, подтвердил это.

– Слава богу! – воскликнула Оливия.

– Мне кажется, нужно, чтобы кто-нибудь сходил и привел ее сюда, – заявила Эмма. – Она должна об этом знать.

– А вот здесь проблема, – пробормотал Миллард.

– Почему это?

– Потому, что твари забрали с собой пусто́ту, которая служит источником энергии для Панпитликума. И теперь весь этот агрегат не работает.

Нам всем показалось, что в комнате не осталось воздуха, стало нечем дышать. Все будто оцепенели.

– Что? – прошептал я. – Как?

– Ты же знаешь, что твари и пусто́ты – союзники…

– Нет, я хотел спросить, как они сумели воспользоваться Панпитликумом для бегства, если они увели пусто́ту, дающую ему энергию?

– Должно быть, после отключения в аппарате осталась резервная энергия на несколько минут работы. Как раз достаточно, чтобы успеть скрыться.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось.

– Что все это значит? – заговорила Нур.

– Это означит, что, куда бы они ни отправились, мы не можем за ними последовать, – покачала головой Эмма.

– А еще это значит, – добавил Миллард, – что мы застряли здесь неизвестно насколько.

– А мисс Сапсан застряла на своем совещании, – несчастным голосом пробормотала Клэр, – и с ней остальные имбрины.

Едва они успела договорить, как раздался громкий стук – кто-то стучал в стекло, что было очень странно, поскольку наша комната находилась на третьем этаже.

Эмма подбежала к окну и подняла раму. Я услышал, как она спрашивает: «Да?» Через некоторое время она обернулась и с озадаченным выражением лица произнесла:

– Джейкоб, это к тебе.

Подойдя к окну, я увидел молодого человека сурового вида, который стоял на выступе крыши, на уровне второго этажа.

– Джейкоб Портман? – спросил он.

– А вы кто?

– Улисс Критчли, – представился он. – Я работаю на мисс Дрозд, в Министерстве временны́х дел. Она желает вас видеть. Немедленно.

– А в чем, собственно, дело? – удивился я.

Улисс сделал неопределенный жест, указывая на столб дыма вдали над Акром. Теперь дым был виден нам всем.

– Весь этот переполох…

Затем он отвернулся, с бесстрастным видом подошел к краю крыши и прыгнул. Падал он со скоростью, примерно вдвое меньше обычной.

– Ты должен пойти, – настойчиво произнесла Эмма. – Но я иду с тобой.

– И я пойду, – одновременно произнесли Енох и Миллард. Потом Миллард обратился к Бронвин: – Понесешь меня? Что-то эта пробежка меня утомила.

Прежде чем подхватить невидимку на руки, Бронвин заставила его надеть рубашку и штаны.

Внезапно я вспомнил о Нур и пророчестве и обо всем, что мы собирались сегодня делать.

– Мне очень жаль, – сказал я, глядя на нее. – Сегодня мы хотели весь день заниматься…

Она прервала меня, взмахнув рукой.

– Ничего страшного. Вижу, дело серьезное. И, кстати, я все равно пойду с вами.

Я улыбнулся.

– Как хочешь. – Потом высунулся в окно и крикнул Улиссу: – Мы спустимся по лестнице!

Остальные пожелали нам удачи, и мы вышли на улицу.



Глава четвертая

Странность Улисса Критчли заключалась в способности сопротивляться земному притяжению, почти как у Оливии, но его «летучесть» была менее сильной, и его не уносило в небо. Сейчас он напомнил мне астронавта, шагающего по Луне: одним прыжком он преодолевал расстояние в три или четыре обычных шага.

Мы следовали за Улиссом по улицам Акра. Повсюду на тротуарах, на перекрестках собирались кучки взволнованных странных; они мрачно разглядывали столб дыма, поднимавшийся к небу. Несколько раз я слышал произнесенное шепотом слово «тварь». Обитатели Акра не знали толком, что произошло, но все понимали, что ничего хорошего ждать не приходится. Наша линия обороны прорвана. Чудовища, вопреки ожиданиям, не были полностью побеждены.

Пересекая Дымящуюся Улицу, мы заметили лекаря Рафаэля и одного из его помощников; рядом шагали двое мужчин с носилками. Лица у всех четверых были мрачные. Мы остановились на почтительном расстоянии и подождали, пока они пройдут мимо.

– Интересно, кто это был, – прошептал Енох. – Надеюсь, кто-то из наших врагов.

– Я слышал разговоры охранников, – тихо ответил Миллард. – Думаю, это Мелина Манон, телекинетик, та самая, которую твари убили при побеге.

– Плохо, – заметил Енох. – Она была немножко чокнутая, но мне нравилась.

– Как ты можешь! – возмущенно прошептала Эмма.

– Она героиня, – произнесла Бронвин, и я заметил, как она вытирает слезы.

Из щели в мостовой поднялась струйка дыма, погибшую унесли, и мы продолжили путь. Я не знал, куда ведет нас Улисс, пока не увидел вдали дом Бентама.

Разумеется, мы направлялись в Панпитликум.

Взрывом в нескольких окнах верхнего этажа выбило стекла. Снаружи, за наспех установленным ограждением, собралась небольшая толпа. Видимо, из здания всех эвакуировали. Фариш Обвело, журналист, уже был тут как тут – расспрашивал очевидцев и лихорадочно строчил в своем блокноте.

Улисс остановился у входа, поднял взгляд: он ведь мог просто подпрыгнуть, уцепиться за карниз и подтянуться, но потом оглянулся на нас и вздохнул.

– Давайте за мной, пешеходы, – сказал он и пошел внутрь.

Мы направились к крыльцу, но едва успели подойти к нижней ступени, как из дверей появился Харон, протянув навстречу нам длинные руки.

– Юный Портман и его друзья! – пророкотал он. – Вы как раз вовремя!

Гигантская фигура Харона преграждала нам дорогу.

– Мы пришли к мисс Дрозд, – с неприязнью произнес Улисс.

– Она может подождать, – бросил Харон, небрежным взмахом руки отстранил юношу и повел нас куда-то по широкому вестибюлю, который начинался за дверями Панпитликума.

– Послушай, – заговорил Миллард. – У Джейкоба важное дело к мисс…

– У нас всех здесь общее дело! – рявкнул Харон, и Миллард прикусил язык.

Мы спустились на цокольный этаж, Улисс с хмурым лицом следовал за нами. Мы прошли через помещения, забитые машинами. В последний раз, когда я осматривал подвал, машины грохотали, шипели и свистели; сейчас здесь царила тишина.

Затем Харон быстро провел нас через комнату, в которой мне никогда еще не доводилось бывать; она была заставлена странными агрегатами, напоминавшими телеграфное и радиооборудование. Несколько человек в наушниках с сосредоточенным видом склонились над пультами, а в углу сидел какой-то мужчина в смокинге, с вывернутыми внутрь коленями. Он был обмотан проводами, из его шляпы торчали антенны. Из электрической коробочки, висевшей у него на шее, доносились громкие звуки, напоминавшие не то пение, не то подвывание. (А может быть, эти звуки издавал сам человек?)

– Прослушиваем секретные каналы тварей, – объяснил мне Харон.

Улисс нервно кашлянул.

– Ничего подобного! – воскликнул он. – Не смотрите по сторонам, вы ничего не видели!

Он стал выталкивать нас из помещения, что-то бормоча.

В конце концов мы очутились в самом сердце механизма Бентама. В комнате было множество всяких шестерен и клапанов, по стенам и потолку змеились трубы, напоминавшие внутренности, и все они сходились на крышке ящика, стоявшего в углу. Формой и размерами ящик напоминал телефонную будку, целиком отлитую из стали, только без окон; вид у этой штуки был угрожающий.

– Я хотел, чтобы ты своими глазами увидел, что здесь произошло, – произнес Харон, указывая на «телефонную будку». Разумеется, это была та самая камера-батарея. Огромный висячий замок, на который она всегда была заперта, валялся на полу.







Харон открыл дверь: внутри никого не было. Кожаные ремни были растянуты и разлохмачены в результате бесконечных попыток пусто́ты разорвать их, стенки камеры были забрызганы чем-то черным. Пятна и брызги мог видеть только я: это были слезы пусто́ты.

– Твой маленький друг бежал, – сообщил Харон.

– Он не был моим другом, – возразил я и, к своему изумлению, ощутил неприятное чувство – чувство вины. Пусто́ты, конечно, были чудовищами, монстрами, но они тоже могли испытывать боль и страх, и я живо помнил вой, который издало существо, когда его привязали в железном ящике без окон и заперли дверь.

– Как бы то ни было, – продолжал Харон, – он исчез, а других у нас нет. Путешествовать невозможно, работа Панпитликума остановлена.

– И что? Чего ты ждешь от меня?

– Я правильно понимаю, – раздался у нас за спинами чей-то высокий голос, – вы хотите сказать, что не можете раздобыть нам еще одну?

Обернувшись, мы увидели сутулую женщину, с кислым выражением лица прислонившуюся к дверному косяку. Женщина была в черном, и между глаз у нее красовался странный нарост.

– Мисс Дрозд, – изящно поклонился Улисс.

Я не поверил своим ушам.

– Вы хотите, чтобы я… раздобыл другую пусто́ту?

Она с явным усилием изобразила улыбку на лице, застывшем в хмурой гримасе.

– Мы надеялись, что это не составит для вас большого труда.

– Прошу прощения, – заговорил я, с трудом подбирая слова. – Но я даже не знаю, где можно найти подобное существо…

– О. – Натянутая улыбка исчезла. – Очень плохо.

Эмма выступила вперед и загородила меня собой.

– Мисс Дрозд, при всем уважении, Джейкоб едва не погиб, когда брал в плен ту пустоту, которую вы здесь держали. Несправедливо просить его…

Имбрина махнула рукой.

– Нет, нет. Вы совершенно правы. Это несправедливо. А теперь, – она впилась в лицо Эммы пронизывающим взглядом, – могу я узнать, кто вы такая?

Эмма расправила плечи.

– Эмма Блум.

Женщина быстро кивнула.

– Да, разумеется. Выводок Алмы Сапсан. – Она обвела моих друзей колючим взглядом. – Я слышала, что все вы заносчивы, раздражительны и не испытываете уважения к старшим. А вы, должно быть, la Lumière[4], – сказала она, уставившись на Нур. И заморгала, словно не могла толком разглядеть девушку.

– Проблемы со зрением, мисс? – спросил Улисс.

– Боюсь, что да. Бывают дни, когда глаза почти бесполезны. Но у меня пока еще остается Номер Третий… Просыпайся, лодырь! – Она постучала по наросту у себя на лбу, тот «раскрылся», и мы увидели огромное глазное яблоко с красным ободком.

– А это что еще такое? – воскликнула Бронвин, но тут же устыдилась собственной грубости.

– Третий глаз. К счастью для меня, он пока еще в полном порядке. – Ее два обычных глаза, почти закрытые бельмами, смотрели в упор на Нур, но большой глаз уставился на меня. – Возвращаясь к теме нашего разговора, скажу: не стоит беспокоиться насчет пусто́ты, – продолжала мисс Дрозд. – С ними слишком много хлопот, а сколько уборки – просто ужас. У нас действительно есть запасной вариант; мы с самого начала подозревали, что «пустотная» батарея не будет работать вечно, поэтому последние несколько месяцев занимались разработкой альтернативного источника питания.

Теперь все три ее глаза выжидающе уставились на Харона.

– К сожалению, мы сможем привести его в действие лишь через некоторое время, мадам, – отвечал Харон. – Он еще не совсем готов.

– Самое большее – через несколько дней, – произнесла мисс Дрозд, и я почувствовал напряжение в ее хриплом голосе и фальшивой улыбке. – Идемте, Портман, я хочу кое-что обсудить с вами. – Она посмотрела на моих друзей. – Наедине.

Пока мы поднимались по лестнице на первый этаж Панпитликума, мисс Дрозд быстро говорила, время от времени с сильным шотландским акцентом, из-за которого смысл ее слов ускользал от меня. Она рассказала мне о том, что здесь произошло – почти то же самое, что я уже слышал от Милларда, – и все это время держала меня за локоть пальцами, похожими на когти хищной птицы, словно боялась, что я убегу.

Когда мы добрались до второй площадки, в нос ударила вонь горелой шерсти. Преодолев половину коридора, я увидел место, где взорвалась бомба: стены и пол почернели, полдюжины дверей разнесло в щепки или сорвало с петель. Какая-то имбрина разговаривала с девушкой в черном костюме и черном фартуке – точь-в-точь как у Улисса. Это была форма служащих Министерства временных дел. Вокруг места взрыва, где до сих пор дымились доски и ковер, суетились взрослые. Они собирали обломки в пакеты, проводили какие-то замеры. В конце концов, это ведь место преступления.





– Честно говоря, я и не ждала, что вы отправитесь на охоту за очередной пусто́той для нашего агрегата, Портман, это была всего лишь маленькая шутка. А? – Она улыбнулась с извиняющимся видом, словно просила меня не рассказывать мисс Сапсан о своей странной просьбе.

– Конечно, – ответил я и улыбнулся. Я ей ничего не скажу.

– Одну минуту, – произнесла она и отошла, чтобы поговорить с другой имбриной – высокой чернокожей дамой в пиджаке с широкими лацканами и галстуке. Я притворился, что не замечаю взглядов, которые время от времени они бросали на меня, отвернулся и принялся рассматривать находившуюся рядом дверь, которая вела в одну из петель. Взрыв повредил дверь, и она висела криво. Медная табличка была поцарапана, но я сумел прочесть надпись: «Вулкан Ясур, остров Танна, Новые Гебриды, январь 1799 г.».

Меня охватило любопытство, и я толкнул дверь носком ботинка. Она распахнулась. За дверью находилась ничем не примечательная комнатка, обычная для порталов Панпитликума: три стены, пол, потолок. Четвертой стены не было, но вместо нее я не увидел обещанного тропического пейзажа и острова с вулканом. Там была просто темнота.

– Прошу прощения за задержку. – Это вернулась мисс Дрозд в сопровождении другой имбрины. – Это мисс Бабакс, вместе с ней мы руководим Временными делами.

На губах мисс Бабакс промелькнула легкая улыбка, и она протянула мне руку.

– Очень приятно познакомиться с вами, Джейкоб, – заговорила она с заметным британским акцентом. – Мы послали за вами, потому что вы наша последняя надежда.

Все это время она не сводила с моего лица пронизывающего, внимательного взгляда. Я почувствовал странное стеснение в груди, которое ощущал всякий раз, когда люди ждали от меня каких-то подвигов.

– Мы не знаем, что именно затевают твари, – произнесла мисс Дрозд. – Но просто обязаны поймать их прежде, чем они причинят вред кому-нибудь еще. – Ее третий глаз быстро заморгал.

– Мы уже потеряли одного странного ребенка, – сказала мисс Бабакс. – Мы не можем позволить себе лишиться кого-нибудь еще.

– Полностью согласен, – ответил я. – Чем я могу помочь?

– Мы знаем, что с ними пусто́та, – заговорила мисс Дрозд. – Это делает их более опасными. С другой стороны…

Она наклонила голову и подняла густые брови.

– В компании пусто́ты их легче выследить, – сказал я. – Легче для меня.

Она улыбнулась.

– Вот именно.

– В данной ситуации ваши таланты могут оказаться бесценными, – подхватила мисс Бабакс.

– Буду рад помочь, чем смогу.

– Не соглашайтесь, не подумав, – резко произнесла мисс Бабакс, подняв указательный палец. – Я хочу, чтобы вы знали, во что ввязываетесь.

Мисс Дрозд нахмурилась, но мисс Бабакс продолжала:

– Это не обычные твари, а самые злобные и жестокие из наших заключенных. Опасные, хитрые и развращенные. Вы слышали о Персивале Мурнау?

– Это заместитель Каула? – спросил я.

– Верно, – подтвердила мисс Бабакс. – Бежали он и три его мясника. На их совести по меньшей мере половина разрушений и убийств, совершенных тварями за последние годы.

– Если бы мы зачитали список их преступлений, у вас бы волосы встали дыбом от ужаса, – заметила мисс Дрозд.

– Уверен, эти существа опасны, – сказал я, – но мне приходилось сталкиваться с более серьезными противниками.

Напряжение, охватившее меня, понемногу отпустило. Иногда я забывал о том, что я совершил и чего достиг.

– С самим Каулом, – с ноткой благоговейного ужаса в голосе проговорила мисс Дрозд, – и целой армией его тварей. – Она подмигнула мне. – Именно по этой причине я попросила вас сами знаете о чем.

– Но в тот раз под командованием мистера Портмана сражалась армия пусто́т, – возразила мисс Бабакс. – А с некоторых пор пусто́ты превратились в исчезающий вид.

– Думаю, с этим я как-нибудь справлюсь, – сказал я. – Я довольно хорошо знаком с пусто́той, которую они захватили с собой. Это тоже может нам помочь.

Мисс Бабакс с серьезным видом кивнула.

– Я надеялась, что вы скажете именно это.

– Приступим, как только снова приведем в действие этот треклятый Панпитликум, – подытожила мисс Дрозд. – Ждите нашего сигнала.

Мисс Дрозд проводила меня к выходу, снова держась за мою руку, – и мне внезапно пришло в голову, что таким образом она просто пытается успокоиться. Имбрины цеплялись за меня, как утопающий – за соломинку, и это прикосновение словно подтверждало реальность моего существования.

Я оставил друзей внизу, в недрах Панпитликума, и сейчас размышлял о том, куда они могли подеваться. Я спросил мисс Дрозд, и она махнула куда-то в конец вестибюля, через который тащила меня, в сторону высоких дверей, охраняемых двумя могучими сотрудниками.





– Предки, помогите мне, – пробормотала она. – Они все здесь.

У крыльца здания собралась гигантская толпа. Странные со всего Акра пришли к Панпитликуму за ответами и объяснениями. В тот миг, когда мы с мисс Дрозд появились на пороге, они начали кричать.

Громче всех вопили Фариш Обвело и еще один репортер. Огромный глаз на лбу Фариша гневно уставился в третий глаз мисс Дрозд, а второй журналист с такой быстротой набрасывал наши портреты, что я даже не мог различить движений его руки.

– Мадам, вы можете сказать, как именно тварям удалось бежать? – крикнул Фариш.

– Расследование еще не закончено, – отрезала мисс Дрозд.

Второй репортер протиснулся вперед.

– Тюрьма, которую вы построили, надежна? А если подобное повторится?

– Она в высшей степени надежна; охрана сегодня же будет усилена вдвое, а все ограждения, входы и выходы проверены и укреплены. Могу вас заверить, что остальные твари никуда не денутся!

– Как вы считаете, заключенным помог кто-то извне? – продолжал Фариш.

– Помощь? – Она устремила на журналиста уничтожающий взгляд.

Он попытался еще раз:

– Какое отношение имеет к сегодняшним событиям Джейкоб Портман?

Мне стало жарко, кровь бросилась в лицо.

– Без комментариев! – крикнула мисс Дрозд.

– Может быть, вы слишком увлеклись ситуацией в Америке и утратили контроль над жизнью нашего городка?

Мисс Дрозд даже открыла рот, настолько потряс ее этот дерзкий вопрос.

К счастью, в эту минуту на пороге появился Харон – я спиной чувствовал исходящий от него холод – и прогремел своим грозным басом:

– ТИШИНА!

Шум толпы сменился негромким ропотом.

– Имбрины скоро справятся с кризисом! Вас ознакомят со всеми фактами! А сейчас необходимо ОЧИСТИТЬ ПЛОЩАДЬ!

Он мог бы достичь цели одним лишь приказом, отданным громоподобным голосом, но решающим фактором стало появление его родичей, специалистов по виселицам. Толпа начала расходиться.

– Держитесь подальше от этих стервятников, – предупредила меня мисс Дрозд и сочувственно стиснула мою руку, а затем повернулась и скрылась в недрах здания.

Я заметил Нур: она махала мне рукой из толпы, таявшей на глазах. Она сидела на плечах у Бронвин. Я протиснулся к ним и обнаружил рядом Эмму и Еноха, а также Горация, который, судя по всему, рискнул пройти через Акр в одиночку, чтобы присоединиться к нам.

– Ну что? Чего хотела от тебя старушка Дрозд? – спросил Енох.

– И хватило же у нее наглости попросить тебя раздобыть им новую пусто́ту, – возмущалась Эмма, – как будто ты здесь никто, мальчик на побегушках!

АЛЬБЕРТО МОРАВИА

Я заметил, что Фариш с интересом разглядывает меня.

Чочара

– Джейкоб! На пару вопросов!

 

– Поговорим в другом месте, – негромко предложил я друзьям, подталкивая их прочь. Последнее, чего мне хотелось, это видеть свое имя и портрет на первой странице «Вечернего сплетника».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– А ты не говорил, что так известен, – заметила Нур, глядя на меня с игривыми искорками в глазах.

Хорошие то были времена, когда я вышла замуж и переехала из своей родной деревни в Рим. Знаете, как в песне поется:

– Он местная знаменитость, – гордо произнесла Эмма.

Когда чочара(1) выходит замуж,

– Так себе, однодневка, – пробурчал Енох.

Бронвин усмехнулась.

одному отдает веревку, другому - чочи (2).

– Ты повторяешь это каждый день, но от этого ничто не меняется.

(1). Жительница Чочарии, горной местности к югу от Рима.

(2). Вид обуви на кожаной или веревочной подошве.

Мы пошли по Склизкой улице, миновали скотобойню, переоборудованную в мини-отель с пабом под названием «Сморщенная Голова», и, убедившись, что любопытных поблизости нет, я рассказал, о чем меня попросили имбрины.

– И что, ты собираешься это сделать? – спросил Гораций.

Но я все отдала своему мужу - и веревку, и чочи,- потому что, во-первых, он был мне мужем, а во-вторых, увез меня в Рим, чему я очень радовалась, не зная, что именно в Риме ждет меня беда. Лицо у меня тогда было круглое, глаза большие, черные и такие живые, волосы тоже черные, заплетенные в две тугие, как канаты, косы, и росли они, чуть ли не от самых глаз. Губы у меня были красные, как кораллы, а когда я смеялась, видно было два ряда белых, маленьких и ровных зубов. Я была сильная и могла носить на голове враз по пятьдесят кило, положив ношу на круглую головную накладку. Мои родители были крестьяне, но приданое мне дали, как настоящей синьоре,- по тридцать штук всякого белья: тридцать простынь, тридцать наволочек, тридцать носовых платков, тридцать сорочек, тридцать пар панталон. И все добротного льняного полотна домашней работы: моя мать сама ткала его на ручном станке,- а некоторые простыни были украшены по краю такой красивой вышивкой. Были у меня и кораллы, темно-красные, из самых дорогих: коралловое ожерелье, золотые серьги с кораллами, золотое кольцо с кораллом и даже красивая брошка из золота и кораллов. Кроме кораллов, были у меня еще всякие семейные золотые вещицы и красивый медальон с камеей, на которой был изображен пастушок с овечками.

– Разумеется, – ответил я. – Если твари что-то затевают, мы просто обязаны выяснить, что именно.

– Зная их, могу предположить, что затевают они это уже довольно давно, – вмешалась Эмма. – А сегодня привели свой план в действие.

Муж мой держал лавочку в Трастевере, в переулке дель Чинкве; квартиру он снял в том же доме, прямо над самой лавкой - высунешься из окна спальни и достанешь рукой до вывески темно-красного цвета, на которой было написано «Хлеб и макароны». Два окна нашей квартиры выходили во двор и два на улицу, было у нас две комнаты, маленькие и низкие, кухня и передняя, но обставила я квартиру хорошо: кое-какие вещи у нас уже были, остальные мы купили на Кампо ди Фиори (1). Мебель в спальне была вся новая: железная двуспальная кровать, выкрашенная под дерево, с цветочками и гирляндами на спинках; в столовой я поставила красивый диван с завитками из дерева, покрытый цветастой материей, и два кресла, тоже с завитками, обтянутые такой же материей, круглый обеденный стол и буфет, в котором стояли тарелки из тонкого фарфора с золотым ободком и нарисованными на дне цветами и фруктами.

– Они просто хотели бежать из тюрьмы, как любые заключенные, – возразил Енох. – Это не обязательно означает, что у них есть далеко идущие коварные планы.

– У тварей всегда есть коварные планы, – фыркнул Миллард.

(1). На площади Кампо ди Фиори в Риме находятся магазины с дешевыми и подержанными вещами.

Видимо, в какой-то момент он опять избавился от одежды, и я даже забыл о том, что он пошел с нами.

Енох ответил на это пренебрежительным «э-э», затем уставился на Нур и спросил:

Мой муж уходил рано утром в лавку, а я убирала квартиру: подметала, смахивала пыль, протирала и чистила каждый уголок, каждую вещичку. Когда я кончала уборку, вся квартира блестела, как зеркало, сквозь белоснежные занавески на окнах проникал спокойный и нежный свет; любо-дорого смотреть было - чистота, блеск и порядок. Хорошо иметь свою квартиру, куда никто не может войти без спроса и до которой никому нет дела! Всю жизнь можно прожить так, убирая ее и приводя в порядок. Покончив с уборкой, я принаряжалась, причесывалась, брала кошелку и шла на рынок за покупками. Рынок был совсем близко от нашего дома, и я больше часу бродила между лотками, не столько покупая, сколько рассматривая товары, потому что у нас у самих в лавке были почти все продукты. Я ходила между лотками и смотрела глазами хозяйки на фрукты, овощи, мясо, рыбу, яйца, про себя назначая цены, прикидывая, сколько прибыли получает торговец, оценивая товар, уличая продавцов в жульничестве; я была не прочь и поторговаться - взвесишь, бывало, на руке продукты, положишь их обратно, отойдешь, потом вернешься, опять поторгуешься и, в конце концов, уйдешь, ничего не купив. Некоторые продавцы пытались ухаживать за мной, намекали, что отдадут мне товар даром, если я пойду на уступки; но по моим ответам они сразу понимали, что я не из таких. Я была гордая, кровь сразу ударяла мне в голову, я свирепела; хорошо еще, что женщины не носят с собой ножа, как мужчины, потому что я была способна убить человека. Однажды я схватила большую булавку и бросилась на одного продавца, который приставал ко мне больше других, лез там со всякими своими глупостями и хотел заставить меня принимать от него подарки; на мое счастье, вмешались полицейские, не то я обязательно всадила бы ему булавку в спину.

– А с ней тогда как быть?

– Что значит «как быть»? – удивился я.

Ну, хватит об этом. Возвращалась я домой довольная, ставила на огонь воду для супа, клала в кастрюлю кусок мяса с косточкой и коренья и спускалась в лавку. Там я тоже чувствовала себя счастливой. Торговали мы всем понемногу: макаронами, хлебом, рисом, сухими овощами, вином, оливковым маслом, консервами. Приколов на груди медальон с камеей и засучив до локтя рукава, я стояла за прилавком, как королева, доставала нужные продукты, взвешивала их, быстро-быстро считала, записывая цифры на клочке оберточной бумаги, завертывала, подавала покупателю. Муж мой был не такой расторопный. Да, я совсем забыла сказать, что он был уже немолодой, когда я вышла за него; некоторые даже говорили, что я позарилась на его деньги. Не скрою, я никогда не была в него влюблена, но, клянусь богом, была ему всегда верной женой, хотя он и не был мне верным мужем. За ним водились странности. Вот он, к примеру, был убежден, что нравится женщинам, хотя это было совсем не так. Он был толстый, страдал ожирением, черные глаза были налиты кровью, лицо желтое и все покрыто какими-то пятнами. Был он желчный, замкнутый, грубый и не терпел никаких возражений.  Он часто отлучался из лавки, и я знала, что он ходит к бабам, но они, конечно, подпускали его к себе только за деньги. Известное дело, деньгами всего можно добиться, за деньги даже молодуха задерет юбку. Я сразу догадывалась, когда его любовные дела шли хорошо, потому что он веселел и даже становился такой любезный со мной. Если же он не имел успеха у женщин, то ходил мрачный, был грубый, а иногда даже колотил меня. Один раз я ему сказала:

Нур бросила на мальчишку неприязненный взгляд.

– Да, что бы это значило?

- Можешь ходить к своим потаскухам, сколько тебе вздумается, но меня не смей трогать, не то я уйду от тебя и вернусь к своим родителям.

– Портман, я думал, все твои силы и время должны быть посвящены помощи этой юной леди.

– Так и есть, – сказал я.

Я не хотела заводить себе ухажеров, хотя многие, как я уже говорила, увивались за мной; я думала о доме и лавке, а когда у меня родилась дочь, то всю свою любовь отдала ей. Мужчины вызывали теперь во мне почти отвращение: может, потому, что, кроме своего старого, некрасивого мужа, я не знала мужчин,- только любовь их была мне не нужна. Я желала одного: спокойной жизни в достатке. И вообще, женщина должна быть верной женой даже тогда, когда муж ей изменяет.

– И как ты собираешься ей помогать, одновременно разыскивая беглых тварей?

– Одно другому не мешает…

– Я сама могу о себе позаботиться, – вмешалась Нур. – Со мной все будет в порядке.

Годы шли, и мой муж все реже находил женщин, которые соглашались бы удовлетворять его похоть даже за деньги. Характер у него стал совсем невыносимый. Я уже давно не жила с ним, как жена, но вдруг - может, потому, что он не находил себе других женщин,- он стал опять приставать ко мне и хотел заставить меня жить с ним, но не как это делается между мужем и женой, просто и обыкновенно, а как любятся потаскушки со своими хахалями. Он хватал меня за волосы и пытался принудить к таким непотребностям, на которые я не соглашалась даже тогда, когда еще приехала с ним в Рим и была так счастлива, что мне почти казалось, будто я в него влюблена. Я сказала ему, чтобы он отстал от меня, что я не желаю быть ни его женой, ни потаскушкой. Сначала он меня поколотил, да так, что у меня даже кровь потекла из носу, потом, поняв, что я не собираюсь ему уступать, оставил в покое, но с тех пор возненавидел меня и стал по-всякому издеваться. Я терпела, но в глубине души тоже возненавидела его, просто тошно смотреть на него было. Я даже рассказала об этом патеру на исповеди, намекнув ему, что все это может очень плохо кончиться; но патер, как истый священнослужитель, напомнил мне о страданиях мадонны и посоветовал терпеть. В это время я взяла себе в дом служанку Биче; ей было всего пятнадцать лет, и родственники поручили ее мне, потому что она была почти совсем еще девочкой. И вот мой муж стал волочиться за ней; стоило мне заняться с покупателями, как он исчезал из лавки, быстро поднимался по лестнице прямехонько в кухню и, как голодный волк, набрасывался на Биче. На этот раз я заупрямилась и велела ему оставить Биче в покое, но он продолжал приставать к ней, и я ее рассчитала. Тогда он еще больше возненавидел меня и стал называть ослицей: - Ослица уже вернулась? Где ослица?

– Вот как, правда? – язвительно произнес Енох. – А что ты будешь делать, если на тебя нападет медвегрим?

Одним словом, это был для меня тяжелый крест, и когда муж серьезно заболел, я, должна сознаться, почувствовала облегчение. Но все-таки я любовно ухаживала за ним, как и полагается ухаживать за больным мужем; все соседи знают, что я совсем забросила лавку, проводила все время возле него, не спала ночами. Наконец он умер, и я опять почувствовала себя почти счастливой. У меня была лавка, квартира, была дочь - настоящий ангел; больше мне ничего не надо было.

– Кто нападет?

Он подмигнул мне.

– Вот видишь.

Это были самые счастливые годы моей жизни: тысяча девятьсот сороковой, сорок первый, сорок второй, сорок третий. Шла война, но я ничего знать не знала о ней: сыновей у меня не было,- и плевать я хотела на войну. Пусть себе убивают друг друга сколько хотят с самолетов, танками, бомбами - у меня была своя квартира и лавка, и я чувствовала себя вполне счастливой. Война меня не интересовала. Хотя я умею считать и даже могу поставить свою подпись на открытке с приветом, читаю я, прямо скажем, неважно. В газетах я читала только описание преступлений в уголовной хронике, вернее, я не сама читала, а заставляла читать Розетту. Разные там немцы, англичане, американцы, русские были для меня все на один лад-чуждое племя.

Нур стояла с каменным лицом.

- Пока торговля у меня идет хорошо, все хорошо,- отвечала я военным, которые заходили в мою лавку и хвалились, что они-де победят там-то, пойдут туда-то, сделают то-то.

– Медвегрим никогда не нападет на странного ребенка вроде нас с тобой, – утешила ее Бронвин. – Они нападают только на…

А торговля и вправду шла хорошо, хотя и были эти карточки и нам с Розеттой приходилось целый день орудовать ножницами, как будто мы были не торговки, а портнихи. Торговля шла хорошо не только потому, что я была ловкой женщиной и умела обвешивать, но еще и потому, что были введены карточки и мы с дочкой промышляли на черном рынке. Иногда я запирала лавку и вместе с Розеттой отправлялась в свою родную деревню или куда-нибудь поближе. Уезжали мы с двумя пустыми огромными чемоданами из фибры, а возвращались с битком набитыми всяким добром: мукой, окороками, яйцами, картошкой. С полицейскими я договорилась - им ведь тоже есть, было, нечего,- и торговля у меня шла больше из-под прилавка, чем в открытую. Но вот один полицейский вздумал подсидеть меня, пришел и заявляет, что донесет на меня, если я не отдамся ему. А я ему на это спокойно:

– Спасибо за разъяснения, Бронвин, мы знаем, – перебил ее я. – А ты заткнись, Енох.

- Хорошо... зайди попозже ко мне на квартиру.

Енох поставил Нур в неловкое положение, и я боялся, что мои слова лишь ухудшат ситуацию.

Он покраснел как рак и ушел, не проронив ни слова, а когда явился в назначенное время, я провела его в кухню, вытащила из ящика нож, приставила его к горлу полицейского и говорю:

– Итак, вы действительно считаете, что тварям кто-то помогал? – заговорил Миллард, который, как обычно, игнорировал чужие эмоции и даже не уловил подоплеку разговора.

- Доноси, если хочешь, но сначала я тебя зарежу. Он испугался и заявил, что я сошла с ума, он, мол,

– Иначе и быть не может, – заявила Бронвин. – Тюрьма надежна, как каменная гора, – уж кому знать, как не мне, ведь я помогала ее строить вот этими самыми руками. Единственный способ, которым можно было проделать такую дыру в стене, это заложить взрывчатку, а взрывчатку они в тюрьме никак не могли раздобыть. Выходит, им помогал кто-то из жителей Дьявольского Акра. Узнать бы только кто!

только пошутил, а потом добавил:

– Ты издеваешься? – воскликнула Эмма. – Список подозрительных личностей, которые здесь околачиваются, длиннее моей руки. В побеге могут быть замешаны бывшие голландские пираты, наемники, амброзависимые…

- Ты что, не из того теста сделана, что другие женщины? Тебе не нравятся мужчины?

– А я думал, бо́льшую часть этой швали выгнали из города, – протянул Енох.

А я в ответ:

– Бо́льшую часть, – повторила Эмма. – А остальные просто тщательно скрывают свое прошлое и притворяются сторонниками имбрин.

- Рассказывай это другим... Я вдова, у меня есть лавка, и я думаю только о торговле... Для меня любви не существует, вбей это себе в башку раз и навсегда.

– Некоторые странные даже не думают притворяться, – заметил Миллард. – Только гляньте на это.

Он не поверил мне сразу и долго еще продолжал волочиться за мной, но уже с должным уважением. А ведь я ему сказала чистую правду. После рождения Розетты любовь перестала для меня существовать, да и до того она меня не очень-то интересовала. Такой уж у меня характер - не люблю, чтобы меня трогали, и никогда не любила. Если бы мои родители не выдали меня тогда замуж, то я и до сегодняшнего дня оставалась бы такой, как меня мать на свет родила.

Он остановился у тележки торговца газетами. Большинство газет были современными – их каждую неделю доставляли из нормального мира, чтобы хотя бы в какой-то степени держать нас в курсе событий, но среди них затесалась и парочка странных изданий. Одной из таких газетенок был «Вечерний сплетник», и на первой полосе красовался заголовок:



Однако наружность моя вводит в заблуждение. Я нравлюсь мужчинам, хоть роста я невысокого и с годами сильно раздалась в ширину, но лицо у меня гладкое, без единой морщины, глаза черные, зубы белые. В эти самые счастливые, как я уже сказала, годы моей жизни многие хотели на мне жениться, клялись в любви. Но они просто метили в хозяева моей лавки и квартиры. Может, они и сами не знали, что для них лавка и квартира важнее меня, и были со мной искренни, но я рассудила так: я бы променяла на лавку и квартиру любого мужчину, а они что - не такие, как я?.. Все мы сделаны из одного теста. Если бы еще это были богатые или хотя бы мало-мальски обеспеченные люди, а то ведь всякая шантрапа лезла - за версту видно, что они хотят просто пристроиться. Один неаполитанец, служивший в полиции, особенно увивался за мной; он льстил мне, говорил всякие хорошие слова, называл на неаполитанский лад «донна Чезира», но я ему сказала напрямик:

«ИМБРИНЫ НЕ СПРАВЛЯЮТСЯ

- А если бы у меня не было ни лавки, ни квартиры, ты бы мне говорил то же самое?

С ПОДДЕРЖАНИЕМ ПОРЯДКА В ПЕТЛЕ;

Этот по крайней мере был откровенный и ответил мне смеясь:

ТВАРИ СОВЕРШИЛИ ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ».

- Но ведь у тебя есть и лавка и квартира. Правда, таким откровенным он стал после того, как