— Да мне по хрену! — не унимался я. — Слышь ты, петух старый, куда пошел? Я еще не закончил! — орал я судье, слабо отдавая себе отчет о возможных последствиях.
— Иван! Считай, что на пару лет ты себе наговорил, — опустил руки защитник.
— Плевать! Уйду за отсиженным, — я потихоньку приходил в себя.
— Это не то отсиженное, — качал головой защитник.
На обратном пути в воронке столкнулись с Русланом, с которым вместе сидели почти год назад.
— Как сам? — обрадовался встрече Бесик. — Еще на «девятке»?
— Пока да. А ты?
— Сорвался с прожарки! Сначала на больничку соскочил, потом на общую «Матроску» переехал.
— Как удалось, Руслан?
— Меня на «девятке» к Олегу Пылеву посадили. Закусились мы с ним. Мне здоровьем с Пылем тягаться без толку. Здоровый, сука! А его на прогулку в наручниках выводили. Я дождался, когда мусора Пылю браслеты нацепили, и спокойно разбил ему голову. Два ребра вертухаи сломали мне сразу, еще одно — чуть погодя. Определили в карцер, где я тут же вскрылся, ну, а дальше — больничка и общий.
— Как сидится?
— Как в раю. Смотрю за хатой. Все есть. Кстати… — Бесик склонился к моему уху.
— Косяк будешь? Убойная шмаль.
— Нет. Спасибо.
— А гердос? У меня с собой.
— Не мажусь я этой мазью.
— И не начинай, — разочарованно посоветовал Руслан. — Бери косяк, не пожалеешь!
— На централ не затащу.
— Тоже верно, мороз дремучий, — сочувственно согласился Бесик.
Вскоре тех, кто с «Матроски», выгрузили. В автозаке остались пассажиры с «девятки» и транзиты на «пятерку».
Возле решетки — ближе к свету и воздуху сидели Шафрай и Погоржевский — «говорящая голова» в группе Френкеля. Богдан Погоржевский шел по делу об убийстве банкира Козлова как организатор. Сотрудничая со следствием, он не стеснялся в показаниях, ломая общую линию защиты, выстроенную банкиром.
Френкель выдвинул интересную, но авантюрную и рискованную версию произошедшего, по идее — классическую, в исполнении — оригинальную. Классика заключалась в том, чтобы загрузить находящегося в розыске и недоступного следствию. Им оказался Андрей Космынин, который должен был стать стрелочником между Френкелем и настоящими заказчиками убийства первого зампреда Центробанка. Выглядело это так.
В марте 2006-го Андрей Козлов подготовил доклад о выводе через банк «Дисконт» миллиардов долларов компаниями, близкими Кремлю, а также персонально заместителю директора Федеральной службы охраны президента генерал-лейтенанту Александру Бортникову и начальнику департамента экономической безопасности ФСБ. Как утверждает Френкель, именно спецслужбы через Космынина заказали Козлова банде Погоржевского, который в темную и по дешевке подписал под исполнение убийства «луганских ниндзя» — Половинкина, Прогляду и рулевого Белокопытова.
Погоржевский с сотоварищами работали и по другим заказам, в том числе на получение невозврата. Именно такой заказ через Шафрая они получили от Аскеровой, которой очень известный бизнесмен никак не мог вернуть три миллиона долларов. Когда Погоржевского взяли, он, чтоб спасти свою жизнь, решил свалить заказ Федеральной службы безопасности на хозяйку ресторана «Триш». В свою очередь Аскерова под милицейскими пытками оговорила Френкеля.
Надо отдать должное Леше Френкелю, который, спасаясь сам, пытался вытащить и стрелков, давших на себя признательные показания на предварительном следствии, предоставив им дорогих адвокатов и окружив заботой в тюрьме. В итоге расклад на скамье подсудимых получился таким: Погоржевский грузил себя и всех, Френкель грузил Погоржевского, а стрелки тупо шли в отказ, несмотря на прежние раскаянья, что в случае обвинительного вердикта обрекало их на максимальные сроки.
Единственный в деле, кому откровения специалиста по «неформальному» решению вопросов погоды не делали, был «пожилой еврей» Боря Шафрай, чье неведение относительно назревавшей мокрухи в суде казалось неоспоримым. Поэтому для Богдана Борис Самуилыч оставался единственным из подельников, с кем можно еще и поговорить. Хотя Шафрай предпочитал слушать, нежели высказываться. Но сгорбленный, осунувшийся Погоржевский с устало-обреченным лицом, похожим на жабью морду, согласен был и на монолог.
— Они же трактористы, — распалялся Богдан о Половинкине, Прогляде и Белокопытове. — Они так на воле не жили, как сейчас в тюрьме. Слаще морковки ничего не ели. На «девятке» посидели, о «Майбахах» заговорили. Я им говорю: вы у себя на мойке в Луганске хоть один «Майбах» мыли? Колхозники, мать их… Меня грузят, что жен их угрожал убить… Папу во Френкеле нашли, а когда у отца сто детей, то десятком дебилов можно и пожертвовать…
Вторник. После недолгих пререканий с самим собой, гулять или еще с полчасика покемарить, я лениво принимаюсь натягивать шорты. Компанию в топтании дворика под разрывы россиянского фольклора типа «летящей походкой ты вышла из мая» мне составил Олег. По возвращению — обливание и быстрый завтрак в ожидании ознакомки. В полвторого заказали «с документами» Олега, через пять минут раздалось на «м». «С вещами!» — последовало продолжение.
Вот так, запросто, легко и безапелляционно меняется привычная жизнь, иногда казавшаяся даже приятной, привычной. Уходят в прошлое люди, ставшие близкими, почти родными.
«С вещами!» И нет другого слова, способного скоро и резко перелистать страницы отмеренного.
— Ваня, на свободу! — заполошил Серега, тряхнув меня за плечо.
— Тихо, тихо, Серый, какая на хрен свобода, — перебирая в голове возможные варианты, отмахиваюсь я от сокамерника.
— Вано, могут нагнать, — почесал затылок Сергеич. — Смотри, за три дня сориентировались, что дальше тебя держать глупо…
— Сомневаюсь, — я врал, и в первую очередь себе. — Так просто соскочить не дадут, крепить будут до последнего.
Надежда вырваться душу не грела. Мирок, суженный сознанием до двадцати квадратов тюремной жилплощади, в мгновение начал лопаться, адреналин горячим газом человеческого воображения расширял границы реальности: ворота «девятки», «кошкин дом», «трамвайные пути», «нимб высоток» растворяли железную клетку, подменяли колючий горизонт забытой далью. Б-р-р-р… Пытаюсь гнать эту суррогатную радость, заставляю себя рассчитывать на худшее. Но надежда упорно продолжает приводить свои аргументы. Времени около двух, а на ознакомку не вызывают. Если следствие в курсе, значит, не исключен банальный переброс в другую хату или на другой централ? Но на Медведково рано. Пока я не закончил ознакомку, резона менять мне прописку у ментов нет. Что остается? Свобода?
В прострации, не спеша, я собираю вещи, по нескольку раз перекладываю их из сумки в сумку.
— Слышь, Вань, — переходит на полушепот Олег, которого только что заказали «с документами». — Помнишь, я рассказывал, где мой офис, ну, на Петровке?
— Вроде да, — сквозь забытье отзываюсь я, не слушая и не понимая Олега.
— Подъедешь туда, спросишь Марину, жену мою. Расскажешь там, что и как.
— Обязательно. Все сделаю, — машинально продолжаю я, отдаленно начиная припоминать, что Олег действительно хвастался как-то принадлежавшим ему особняком по соседству с МУРом.
— Ваня, ты как выйдешь, свистни погромче, чтоб мы знали, — зазвенел с верхней шконки Серега. — Ты умеешь громко свистеть?
— Да замолчи ты! — Сергеич хлестко врезал единственной ладонью Журе по шее.
— Ты че творишь, дядя? — встрепенулся контрабандист. — Ванька-то уходит. Чуйка у меня.
Вывели Олега. Шел третий час дня. Время приближало к свободе. «Ухожу! Ухожу!» — скрипело в висках.
— На «мэ», — бесстрастно стукнуло в тормоза. Надежда запнулась, но сдаваться не собиралась. «Пришел следак с подпиской о невыезде», — вкрадчиво, но уверенно пронеслось в голове. «Не трави душу, наденька, заткнись, само все определится!» — я невольно втягивался во внутренний диалог. «Подписка! Подписка!» — продолжала твердить надежда.
— Под подписку выпускают, Вано, — Сергеич показался мне более убедительным. Обувши тапки, подхватив портфель, я подтвердил готовность.
— Куда меня, старшой? — задрав руки на стену и раскорячив ноги под обыск, спрашиваю шмонающего меня прапора.
— Без понятия, — хмыкнул тот, перебирая складки моей одежды.
«Ну, да. Где ты и где понятия»… Все как обычно: коридор, подкова.
— Куда на «мэ»? — кричит выводной.
— В десятую, — раздается дребезжащий тенор Марьи Васильевны.
Следачка № 10 — привычная, мною обжитая, окна на улицу, черный прыщ видеоглаза торчит под потолком. Минуты через три заходит следователь. Тот же золотой галстук, тот же полосатый костюмчик, черная рубашка и в тон — придурковатая улыбка. Очень гармонично. Дежурно протянув влажную ладошку, капитан юстиции занял центральную табуретку и принялся раскладывать содержимое потертого портфеля, украшенного жирными подтеками. На свет извлекаются три тома уголовного дела, бутылка квасной газировки и толстый “Playboy”, чтение которого следователь осиливает третью неделю. В скользких мышиных глазках Девятьярова кроме суетливого равнодушия ничего.
— Вова, куда едем? — злобно выдавливаю я из себя, четко осознавая, что подписка на сегодня отменяется.
— В смысле? — Глазки Девятьярова подернулись жирком недоумения.
— Заказали с вещами, я решил, что переводят на другой централ.
— Я не в курсе, — замельтешил следак. — Я бы знал.
— Значит, в другую хату, — завершаю я пустой разговор.
Подходит адвокат, начинается ознакомка. Обломанная надежда жалобно поскуливает, заглушая трезвое осознание происходящего.
Тупо листаю страницы двенадцатого тома под скрипящий шелест похабного глянца и шипящую квасную отрыжку Девятьярова.
— Владимир Анатольевич, не рыгай, не в прокуратуре, здесь ты среди людей, — не выдерживаю я.
От растерянности следак выдает смачно на бис, оскорбленно задвигав зардевшимися щеками.
— На сегодня хватит, расход, — через полчаса вымученного чтения я засобирался в хату.
В камере я с порога наталкиваюсь на вопрошающие взгляды.
— Старшой, куда его? — Серега подскакивает к закрывающему тормоза Квадрату.
— Домой! — ехидно ухмыляется цирик, хлопнув железом.
— Ну, видишь! Домой!
— Слушай больше мусоров! Следак и адвокат не в курсе, вызывали на ознакомку. В другую хату тусуют, без вариантов.
— Да брось… Стал бы Квадрат…
— Ему-то что. Ссы в глаза…
— Давай, Вано, по кофейку на дорожку. — Сергеич похлопал меня по плечу. Усевшись по обе стороны самодельного столика, Сергеич на шконку, я на топчан, выдуманный из ведра, разлили кипяток по кружкам. Запузырился аромат молотых зерен. Вмиг стало тепло и грустно. Сергеич достал из пластиковой майонезной банки ломаные подслащенные сигареты, по вкусу и цвету в нашем воображении отдаленно напоминавшие кубинские сигары. Разлохмаченные приемщицей папироски вспыхнули, оживив кофейный чад терпким табачным переливом.
Сергеич курит не в затяг, перехватывая цигарку большим и указательным пальцами, заворачивая ее в ладонь. Впервые за полтора года пришло ощущение дома, наполненного близкими душами, неистребимой верой, несгибаемой волей и неистощающимся счастьем, что с любовью и смирением принимает каждый новый день, дарованный Господом. «Дух бодр, плоть же немощна».
Владимир Сергеич собственным примером, даже не примером-подвигом (разве не подвиг — страдания превращать в радость?), выписал нам запрет на малодушие, уныние, отчаянье. Он не сдавался и нам не оставлял выбора, он улыбался, и мы смеялись, он шутя превозмогал дикие боли, и нам было стыдно плакаться даже в свою рубашку, забыв проклятия, благословляя судьбу.
— Вань, если попадешь в общую хату, сразу же переговори со смотрящим, объясни ситуацию. Будь спокойнее, не ведись на провокации. Всякий конфликт своди на нет, сам никогда не обостряй. В остальном сориентируешься. — Сергеич задумчиво отхлебнул кофеек.
— Понял, Владимир Сергеич, не растеряюсь.
— Вот ведь жизнь, может, больше и не свидимся, — прозвучало уверенно, но с пронзительностью порванной струны. В его глазах впервые мелькнула слабинка, поспешно спрятанная в лукавом прищуре.
— Ну, на это, Сергеич, даже не надейся. Будем пробиваться к тебе через застенки секретарш и помощников, — на заупокойную лирику я не был настроен.
— Так что не удивляйся, когда мы с Ванькой позвоним тебе с Московского вокзала:
«Володя, мы в Питере, куда двигать дальше?» Но Олега с собой не возьмем, у него и без нас все ровно, — подхватывает Жура, не удержавшись от соблазна куснуть Олигарха.
Отпирают двери. Пора! Навертывается слеза детской сентиментальности. Не спеша выносим вещи, крепко обнимаемся. «Покидая родимый дом»…
Все! Стена, замороженные тормоза, неподъемный шнифт и снова эти ненавистные коридоры.
Провели в смотровую, в углу стоит спортивная сумка, с которой я полтора года назад заехал сюда. На сумке болтается картонная табличка «Миронов И. Б. 0034687».
— Библиотечные книги давай сюда. — Квадрат забирает стопку ветхого чтива и небрежно швыряет ее прямо на пол.
— Значит, уезжаю? Куда?
— Там будет легче. Оттуда уходят, — сочувственно подбадривает Квадрат. — Посмотри, все ли вещи на месте, и распишись в квитанциях.
Он извлекает из папки толстую кипу желтых и зеленых бумаг, — опись всего, что заходило в вещевых передачах. Проставив на каждом листе «вещи получил, претензий не имею», с любопытством жду следующих указаний.
— Заноси все в стакан, я тебя там пока запираю.
С трудом утрамбовав тюки и пакеты в дальний, глухой и тесный бокс, я еле протискиваюсь в дверной проем. Левую ногу подпирает большой куль со склада, набитый конвертами с газетами и письмами. На каждом из них жирным фломастером нарисована резолюция оперчасти «Без права выдачи».
«Что-то новенькое, но этим мы уже где-то кашляли, — разглагольствую я про себя, ковыряясь в пакете. — Без права выдачи… без права выдачи… Верной дорогой идем, товарищи». Что ж, посмотрим на запрещенную корреспонденцию. Ага, газета «Русский вестник», выпусков двадцать, распечатка выступления Суркова, статья Солженицына о февральской революции в «Российской газете», распечатки передач «Эха Москвы»: Доренко, Латынина, Бунтман… номера «Русского журнала», распечатки с «Компромат. ру», «АПН. ру», двухтомник стихов читинского поэта Михаила Вешнякова… Это даже не тридцать седьмой Сталина, это «1984-й» Оруэлла… Большой брат, запрет на информацию, на историю, искусство, поэзию.
Сдавленный грузом и зелеными стенами, в слепом аварийном освещении, долго перебираю запрещенную на «девятке» корреспонденцию «без права вручения!». Даже томик травоядных рифм «без права». Б-р-р-р, да это же просто ночной кошмар студента, обожравшегося перед сном антиутопиями… Но если мне не изменяла память, даже герои Оруэлла подравнивались психотропными колесами. А у меня и уголь активированный перевелся.
Когда заехал на «девятку», чуть ли не первое письмо получил от Оксаны, она училась на три курса младше меня, но как-то сразу влилась в нашу компанию. После университета потерял Оксану из виду, и вдруг такой сюрприз, письмо, полное искренних переживаний и слов поддержки. Где-то в январе 2007-го, получив от нее второе по счету письмо, я сразу и добросовестно написал ответ, обременив Оксану просьбой присылать интернет-аналитику, благо, девочка училась в аспирантуре и трудилась в рекламе. Больше писем от Оксаны я не получал, конечно, грешил на нее, но грешил без обиды, понимающе. Забвение — хроническая болезнь всякого арестанта, с которой быстро смиряешься. Писать вдогонку письма типа «почему молчишь?» не позволяла гордость, и вот сейчас я держал в руках три толстых письма, где в графе «отправитель» каллиграфически выведено «Оксана», а рядом — жирнокорявое «Без права вручения». Внутри — блестящая информационная подборка по моему делу и недоумение безответной тишиной…
Уже давно ныла раздражающе спина, ход времени терялся, стена из зеленой превращалась в желтую, просачиваясь ядовитыми пятнами в голову. В ушах гудело как после мощного удара. Гул нарастал, пятно расползалось. Я то и дело колотил в тормоза, но, кроме сверлящего виски гула, ничего не слышал, не слышали и меня, продол оставался пуст. Позвоночная боль обездвижения очень скоро превратилась в жжение. Мышцы, кости, нервы стали вдруг непосильным бременем, которое до кровавой хрипоты, до смертельного изнеможения сдавливало душу. Пятно! Чертово желтое пятно, оно повсюду, словно отражение литературного бреда из чеховского «Спать хочется». Оказывается, это была не наркологическая фантазия Антона Павловича, одуревшего от марафета в своей Ялте. Это желтое пятно нельзя выдумать, как нельзя придумать и ту ненависть, поразившую крестьянскую девочку, задушившую младенца.
Часть третья
ШЕСТОЙ «СПЕЦ»
…Лязгнули двери, я, словно штакетина, вывалился наружу. Затекшие ноги отказываются стоять. За решеткой темно, свет на продоле переведен в ночной режим.
— Майор, сколько времени? — как оглушенный, я растерянно озирался, пытаясь сориентироваться.
— Час, — бросил майор. — Бери вещи, пошли.
«Час ночи, час! Значит, в стакане я просидел не меньше девяти часов», — подсчитывая, я на полусогнутых стаскиваю по лестнице баулы. На улице возле подъезда меня поджидает буханка с двумя глухими клетками, возле которой принимаюсь грузить скарб, снова и снова возвращаясь на шестой этаж. В последнюю ходку притормаживаю возле нашей 610й. Тишина. Могли раскидать хату.
Окончательно спустившись вниз, я тут же закрыт в воронок. Прислушиваюсь к внешним движениям. Тем временем менты приземляют второго пассажира. Его закрывают в соседний стакан. Поехали.
— С какой хаты? — стучу в железо.
— 607-й. А ты?
— Десятая. Так ты с Шафраем сидишь? Как звать?
— Максим Остапченко.
— Я Миронов Иван. Куда едешь — знаешь?
— Не-а.
— Давно сидишь?
— Семь месяцев.
— С делом уже знакомишься?
— Какое там. Следак за все время один раз появился.
Воронок резко останавливается, немного сдает назад и глохнет. Тут же щелкают замки. Максима выводят первым. Дворик, где мы остановились, путается в клетчатых стенах. В полутьме возникает вертухай с целлофановым лицом и баландер в черной робе с визиткой на нагрудном кармане. Помогает перетащить вещи в грязный предбанник, уложенный кафелем, словно в поликлинике разделенный приемной стойкой, только вместо стекла стойку украшает толстая решетка. За стойкой наш майор и незнакомый старлей с выключенным взглядом.
— Фамилия, имя, отчество, год, место рождения, обвиняетесь по каким статьям?
— Куда приехали-то, старшой? — заполняю я возникшую паузу.
— На «Матроску», — прожевал старлей.
С сумками по веренице узких коридоров до просторного продола, тормозим возле номера «11». Открыли, завели.
Это сборка, два на пять метров, слева открытая параша с цинковой раковиной, по стене скамья шириной с книжную полку. Здесь уже скучает Остапченко, которого я теперь могу разглядеть. Ему около сорока лет, с обритым под бокс скальпом и бородкой а-ля Хотабыч. Макс — хозяин таможенного терминала, сидит по обвинению в контрабанде. Остапченко как брат похож еще на одного таможеника — обитателя «девятки» Вадима Николаева, только тот разгрузился на тюрьме килограммов на двадцать поболее своего коллеги.
— Куда заехали, Макс? — спрашиваю я, напряженно вглядываясь в широкое зарешеченное окно с видом на кладку старого кирпича с вытянутыми и вогнутыми вверх решетками, от которых тянутся «дороги».
— Наверное, на «шестерку». Меня следак еще неделю назад предупредил. Короче, Прокопенко разослал всем следственным группам письма счастья, мол, в связи с ремонтом, в случае отсутствия крайней оперативной необходимости обеспечить перевод подследственных в другие изоляторы. Обычно после «девятки» перекидывают на «шестерку». Как Френкеля, Прогляду, Половинкина, Могилевича, Косенкова…
— Косенков… Косенков… Мэр Тамбова, что ли? Который дырявый?
— Да он нормальный! Это все подстава мусорская. У нас адвокатесса общая, — словно за родного обиделся Остапченко.
— Не знаю, кто, кому, что и куда подставляет. Но пидор он задокументированный. Когда тамбовского губера Бетина спрашивали, кого ты рядом с собой терпишь, Олег Иванович отвечал: «Ж… его, вот он туда пусть… что хочет то и делает». Так что разводит тебя твоя адвокатесса.
— Откуда ты это знаешь? — недоверчиво косится Максим.
— Источники надежные, проверенные, да и тамбовщина мне теперь не чужая.
— Интересно, скоро нас поднимут? — сбивает с темы Максим.
Вместо ответа скрипят тормоза, и полусонный прапорщик приказывает следовать за ним. Проходим в просторное помещение, оборудованное компьютерами, цифровым фотоаппаратом на штативе и открытым бюро для откатки отпечатков пальцев. Строгие лица, анфас — вспышка, профиль — вспышка.
— Велькам в 77/1, — устало улыбается прапор и упреждает следующий вопрос: — Опера придут, решат, что с вами делать.
— А когда они придут?
— Утром, — зевает вертухай.
Утром… До утра еще далеко. На полстены висит самодельный плакат с рябью пространного текста. Я погружаюсь в чтение:
«Ты попал в заключение.
Не отчаивайся. Жизнь продолжается, но теперь в ней существуют особенные правила (по которым живут заключенные), особенный язык (значения слов в котором отличаются от значений в языке, которым пользуются на свободе), особенное «общественное положение» заключенных.
Поэтому, если ты, не освоив эти правила, продолжишь жить по привычным тебе законам обычной жизни, то ты рискуешь попасть в, мягко скажем, неприятное положение.
Вот некоторые из них:
— Никакими своими действиями ты не должен навредить окружающим тебя заключенным.
— Будь аккуратен во всем — в словах, действиях, поведении. Не делай и не говори ничего, о чем не спрашивают и не просят. Не дай затянуть тебя в спор и «поймать» тебя в нем. Как правило, если начинаешь спорить, то настолько увлекаешься обоснованием своей точки зрения, что подчас перестаешь слушать собеседника. Выслушай его до конца, чтобы понять, с чем именно ты не согласен, а уже после этого излагай свою точку зрения.
— Будь наблюдателен, обращай внимание на слова, действия и поведение других людей в камере.
— Здороваясь, не подавай руки первым, пока не поймешь, с кем разговариваешь. Говори «Здравствуй», «Привет», «Добрый день».
— Больше молчи, по крайней мере, одну-две недели, ты должен научиться и уметь слушать других. Но не притворяйся, что слушаешь. Это бесполезно: отсутствие интереса и скука неминуемо проявятся в выражении лица и жестах. Лучше уж признайся, что в данный момент выслушать собеседника достаточно внимательно не сможешь, потому что у тебя все мысли о твоей беде.
— Тебе расскажут много «правдивых историй» — тюремных сказок — про суды и судей, про поступки заключенных, о приговорах и т. д. В них очень много выдуманного, но есть и правда. Слушай, но лучше не пересказывай и не повторяй их.
— Старайся не использовать при общении нецензурные слова и выражения.
— Старайся поддерживать со всеми окружающими ровные отношения, с любым из них ты можешь встретиться в совершенно другой ситуации.
— Не пытайся получить и пронести в камеру запрещенные предметы через адвоката или в передачах. Это может повредить не только тебе, но и окружающим.
— Не оговаривай других заключенных и не рассказывай того, что не видел сам.
— Не ври и не преувеличивай жизненные ситуации, также не рассказывай лишнего о собственных возможностях и финансовом положении близких людей.
— Не играй ни во что «на интерес», деньги и «просто так», — хочется играть, играй «без интереса».
— Не высказывай, если не просят, собственные оценочные суждения о других людях. Не делай поспешных выводов о других. Поспешные оценки мешают нормальному общению.
— Если ты собираешься что-либо сделать, но не знаешь всех последствий, тебе что-то непонятно в словах и действиях других заключенных, у тебя возникла конфликтная ситуация с кем-либо из заключенных — обратись к смотрящему камеры.
— Не давай совета, если тебя об этом не попросят. Если же у тебя действительно попросят совета, уточни, что собеседник хочет на самом деле.
… Многие судьбы поломались в тюрьме из-за элементарной глупости или неосторожности. Пожалуйста, будь внимателен, осторожен и побольше думай. Помни самое главное правило: ожидай худшего исхода своей ситуации, но надейся на лучшее.
В первую очередь тебе необходимо связаться с родственниками и близкими людьми. Чтобы связаться с близкими людьми и сообщить им, что тебе необходимо, нужно написать письмо и отдать его сотруднику в незапечатанном виде. Помни при этом, что все письма читает специальный сотрудник, поэтому не указывай в них информацию, которая касается уголовного дела.
Если твои близкие (родственники) не знают, что ты находишься под арестом, то, написав заявление в специальный отдел учреждения, ты можешь попросить связаться с твоими близкими (родственниками) и сообщить им о том, где ты и что тебе необходимо.
Передачи облегчают твое пребывание в заключении. Во-первых, твои близкие могут отправить почтовый денежный перевод на адрес учреждения, подписку на периодические издания и книги, изготовление ксерокопий документов, оплату аренды бытовой техники.
Во-вторых, передачи продуктовая, вещевая, «магазинная» передаются с воли твоими родственниками. Все передачи имеют определенные ограничения по весу и допустимым предметам, а также периодичность их передачи. Точнее о правилах приема передач твои родственники узнают в Бюро передач учреждения. Ниже приводится примерное описание того, что тебе будет необходимо в первую очередь…».
Вернувшись на сборку, достаю из сумки бутылку самодельного кефира и кусок сыра, разломив его пополам.
Жужжит дорога. «Братуха, откатай маляву, срочно! Два семь три!», «Держи коня… Родной, прими для восемь шесть…». Черная стена, подсвеченная глухими тенями камерных ночников, шевелится и скрипит грузами и белесыми веревками, плетенными из простыней.
— Кто тебя ведет? — пожевав сырок, спрашиваю соседа.
— Цэфэошники. Козлы, — поперхнулся Максим. — Сейчас эти уроды сами под раздачу попали. Они с Борей Лисагором работали.
— Боря их и вломил…
— Я думаю, не без этого, — облизнулся Остапченко.
— Ты с ним сидел?
— Так я от него и уехал!
— Ну да, они же с Шафраем вместе страдают.
— Боря, как увидел последний «Человек и закон», взбодрился.
— Чего там было? Мы из-за футбола проморгали.
— Там был большой сюжет про всю их замусоренную ОПГ. Показывали его, Рому Чубарова, тушинского прокурора Нарцесяна. У Бори нашли двадцать телефонов, бухгалтерию — кому и сколько, новенькую «феррари», левые печати.
— В чем повод для оптимизма?
— Короче, включили прослушку их партнеров, где один другому говорит: «Борю Лисагора надо гасить, а Рома нам еще денег должен». Боря потер руки и заявил, что эти пацаны скоро заедут.
— Ну да. «Я не сука, молчать не буду».
— Боря не из молчаливых.
Сгрудив пожитки, поджав ноги, я скрючиваюсь на расстеленной фуфайке. Глаза захлопываются сами собой, сон тяжелый, муторный, дробный, и сон ли это, скорее минутные обмороки.
Наконец стена «Матроски» начинает бледнеть, занимается зарей. Светает. Мы осоловело глядим друг на друга, говорить ни сил, ни желания.
На продоле начинается утренняя суета, но нас она не касается. Счет времени снова растерян. Наконец нас открывают. В проеме торчат трое гоблинов.
— Миронов! — рявкает один из них.
— Ну.
— На выход… Без вещей.
Лестницы, подвалы, коридоры и снова лестницы. Меня выводят на продол, где по обеим сторонам расползаются следственные кабинеты большой «Матроски», те самые, похожие на конюшни, с маленькими оконцами в высоких дверях. Заводят в один из них, где уже по-хозяйски расположился Девятьяров.
— Еле нашли тебя, — протянул руку капитан. — Два часа искали. Нам говорят, что тебя найти не могут, приходите, мол, после праздников. А я им: как это не можете, ищите. Как это может человек потеряться!
— Вова, я без сна вторые сутки, так что подтягивайся в понедельник, — с трудом выдавил я, наслаждаясь комфортом привинченного к полу стула с широкой мягкой спинкой.
— Ну, да, конечно, понимаю, — зачастил следак, суетливо пряча обратно в грязный портфель засаленный «Плейбой» и неизменный квас.
Минут через пять после его ухода приходит какой-то очередной сержант и отводит меня на сборку. Сборка — три смежных помещения. В двух — по двенадцать стаканов, метр на шестьдесят сантиметров каждый, третья — общая с большим окном.
В нее меня и заводят. Здесь уже человек восемь нервно ожидают транзита в хату. В основном молодежь, в шортах, тертых майках, с деланной уверенностью на лицах, которая, впрочем, больше походит на испуганную злобу. Разительным контрастом на фоне этого уголовного молодняка сидел напротив меня замызганный мужичок с грязными волосами, клочкообразной щетиной и бегающими, переживающими глазами. Не успел я приземлиться на скамейку, мужичок тут же подскочил ко мне.
— Привет, Иван! — сунул он липкую руку под «здрасьте».
— Здорово, — недоуменно цежу я, стараясь вспомнить, кто, где и при каких обстоятельствах.
— Максин я. Мы с тобой в воронке познакомились. Ну, полковник, замначальника института, — уловив ход моих мыслей, засеменил арестант.
— Какими судьбами? Давно с «девятки»?
— Три дня назад перевели, — боязливо озираясь, зашептал полковник. — Прямо со сборки подняли к операм. Представляешь, мне какой-то лейтенант сопливый без предисловий в наглую заявляет: «У нас лучше всего на больничке. Как вы смотрите на то, что мы вас туда посадим?» Я говорю, что, мол, ничего против не имею. А он мне, что раз так, то придется поработать. Я его сразу не понял, говорю: «Баландером, что ли?» — «Старый, говорит, ты, дед, для хозбанды. У нас, говорит, туда из молодежи очередь. На больничке, говорит, пассажир один сидит. Он с быдлом базарить не станет, а с тобой — интеллигенция, глядишь, и разговорится». Я возмутился, конечно: «До своих седин дожил — сукой не был и никогда не буду!» А опер, мразь, мне как в кино: «Зря ты так, дед, пожалеешь!» В общем, закинули меня в бээсную хату, грязно, голодно, на двадцать шконок сорок человек, в сутки, дай Бог, поспать часа четыре.
— Миронов! — кричит сержант, и меня выводят со сборки. Возле сержанта уже топчется еще один арестант, которого отличает колесообразная грудь, облаченная в клубную футболку ЦСКА, и неунывающая физиономия.
Нас ведут по лабиринтам тюрьмы, в которых ориентируемся исключительно по сухим командам выводного.
— Откуда? — подмигивает попутчик.
— С «девятки», вчера перекинули, в хату еще не поднимали.
— Скорее всего, на «шестерку» закинут, — со знанием обстановки замечает футболист.
— Меня Алексеем зовут.
— Иван.
— Подожди, ты с такой сукой, как Паскаль, не сидел?
— Было дело…
— Так эта тварь нас всех и грузит.
— Доходяга он конченый, изнутри гниет, живет только на колесах, иммунитета нет, да еще плюс ко всему туберкулез.
— Тубик, говоришь? — Леша передернул желваками. — Может, сдохнет до суда? Представляешь, что делает! Я их как-то подвез в Подмосковье на своей машине, а они там дачу хлопнули. Ну, я-то в разбой никогда бы не вписался. Я детей тренирую, тренер я по футболу. Так эта живность кричит, что я был в курсе и дочь моя четырнадцати лет тоже знала…
— Тебя сейчас куда? — прервал я монолог спортсмена.
— Карцер выписали на неделю.
— С кем сидел-то?
— С Могилевичем. Хату раскидали, а меня на кичу. Мы дошли до нашей сборки.
— Ладно, Вань, давай. Удачи! Еще, может, свидимся. У меня погоняло на тюрьме — Леха Тренер.
— Давай, держись!
На сумках изможденно зевал Остапченко, с уставшим нетерпением не сводя глаз с дверей.
— Что, Вань, к операм дергали? — приподнялся он мне навстречу.
— К ним, я так понимаю, еще предстоит, — вспомнив Максина, я скрипнул зубами.
— Миронов с вещами, — сборка снова открылась.
— На «шестерку», старшой? — спросил я, вытаскивая сумки.
— Да.
— А я? — вытянул шею Остапченко.
— А ты нет, — оскалился вертухай.
Вещи помогает тащить баландер. Двигаемся по глухим, длинным, подвальным туннелям, преодолевая один за другим рубежи безопасности в виде стальных решеток с трехоборотными замками.
Бетонку подземелья сменил кофейный кафель больнички. Тот же тюремный продол, только чище, а привычный интерьер дополняет пара каталок. Затем лестничным маршем через сейфовую дверь на второй этаж, где при входе аккуратный деревянный ящик с иконкой Спасителя — «для поминальных записок».
За дверью начинается шестой спецкорпус «Матросской тишины». «Шестерка» — компактное отдельное здание в три этажа. Первый отведен под больничку, второй — обычные маломестные камеры, третий — прогулочные дворики. С общей «Матроской» шестой корпус связан подземными коммуникациями.
Рядом с дверью в торце, за решеткой, кособочится стол — рабочее место режимника. Далее по коридору — смотровая и туалет.
Продол «шестерки» выгодно отличается от «девятки» своей ширью и высокими потолками. Заводят в смотровую, начинается перебор пожитков. Шмонающим выступает крепкий плешивый дагестанец в чине старшего лейтенанта с характерным акцентом и дурацкой улыбкой — следствием родовой травмы. Порывшись руками и металлоискателем в тряпье, добирается до моей канцелярии. Ручки гелевые в количестве десяти штук отметает сразу как «краску для нанесения татуировок», примается перебирать литературу.
— Э-э-э, — мычит горец. — В экстрэмиских шайках состоишь?
— Ты что, нашел там мой партбилет?
— Нээт, тут такие названия нацистические «Русский вэстник», «Русская монархия», «Русский журнал». Тут сидэли одни, на пэжэ уехали, — оскалился старлей.
— Слушай, а у тебя брат родной есть?
— Эсть, а что?
— Да позавчера показывали убитых ваххабитов. Один — вылитый ты, только с бородой и дыркой в башке.
— Забырай вещы, пашли! — нервно дернул подбородком кавказец, сунув литературу обратно.
Стены и двери здесь выкрашены в светлую бирюзу, что не может не тешить глаз. Длинный продол разбит решеткой. На ряде камер на бечевках болтаются прямоугольные картонки, на которых большими буквами пропечатано: «Внимание! Особый контроль!» «Ахтунг» висел и на 614-й, возле которой мы остановились.
Первое, что я увидел в камерном просвете, озадаченное любопытством лицо Саши Чеха. Обнялись, занесли вещи. Знакомлюсь с двумя другими сокамерниками.
Первый — с головой глубокого старика и телом юноши — Алексей Курцин, один из директоров ЮКОСа. Ему пятьдесят два года, дали четырнадцать лет строгого, из них три года «крытки» он уже взял. Курцина отправили было в мордовский лагерь, но, продержав месяц в карантине, вернули в тюрьму на раскрутку по новым экономическим преступлениям. Так что для безобидного бухгалтера с тонкой интеллигентной натурой зэковская арифметика начинается минимум от пятнашки.
Второй мой новый сосед — долговязый мошенник Андрей Родионов. Он сидит уже два года, повторно испытывая на прочность Фемиду. На первом суде за махинации с недвижимостью прокурор запросил семь лет, суд дал два года. Прокуратура подала на отмену приговора за мягкостью. Высшая судебная инстанция, естественно, пошла навстречу, и все началось сначала. Только новый судья сразу перебил вторую часть 159-й на четвертую, тем самым почти в два раза увеличив потенциальный срок. Андрей высокий, худой, со смоляной прической. Ему почти сорок, но внешне, благодаря ускоренному метаболизму и неудачной генетике, Андрей оказался заложником недоразвившейся подростковости, и сначала я даже принял его за Стаса Прасолова.
Чех единственный в хате, источавший оптимизм и искреннюю радость. Та призрачная улыбка судьбы, очевидцем которой я стал в Мосгорсуде, когда присяжные отмели Саше сто пятую, обернулась оскалом. За два признанных эпизода мошенничества суд добавил к девяти уже выстраданным на тюрьме и зоне годам еще десять лет крытого режима.
Саша принял столь непомерную жестокость с достойным смирением, пребывая в молитве, спорте и переписке с тюремными и церковными инстанциями, которые он просил разрешить ему регистрацию и венчание с невестой.
В камере — пять шконок, она побольше тех, что на «девятке», под потолком мостится маленькая решетка. К явным плюсам относится высокий пятиметровый потолок, деревянный пол и конечно же — тюремное чудо — компактный душ возле чугунной параши. На столе спокойно лежат зажигалка, жвачка, часы — вещи, запретные по привычным для меня меркам. В дальнем конце стола мерцал потертый «самсунг» с бегущими от него проводами самодельной антенны.
На «шестерке» свои режимные и гастрономические послабления. Во-первых, поверка только одна — утром: зэки выходят на продол секунд на двадцать, пока вертухай с деревянным молотком бегло простукивает камеру. Спать под одеялом не возбраняется, телевизор не отключается хотя бы уже потому, что кнопка от него не выведена в коридор, с прогулки на прогулку никто не обыскивает, а такой репрессивный рудимент, как «руки за спиной», здесь почти изжит. К шнифту вертухаи подходят редко, арестанты предоставлены сами себе. Разрешены пластиковые электрические чайники, кипятильники, удлинители, самодельные светильники. Леша Френкель умудрился затянуть на «шестерку» даже утюг.
Ларек здесь гораздо разнообразнее, чем на «девятке», можно заказывать свежую пиццу и цыплят-гриль. Однако в передачах почему-то запрещены помидоры, огурцы и всякая зелень. Тяжелее родным: чтобы организовать передачу, они убивают по два дня кряду.
В правом дальнем углу хаты — иконостас, под которым на примотанной веревками к трубе картонной подставке чадит подсолнечным маслом самодельная лампадка. В свое время латифундист Вася Бойко из-за такой вот лампадки заработал на «девятке» несколько карцеров.
Гуляем. Дворики не асфальт, а раздолбленная бетонка, стены — желтая шуба. Решетка — на высоте двух с половиной метров, узкая лавка приделана к стене. И никакой музыки, перекрикивайся, слушай соседей. Слева от нас раздаются повизгивающие смешки, сквозь которые прорывается натужное мурчание типа «шухер», «братан», что благодаря манере растягивать гласные звучало пошло и неестественно.
— Соседи, с какой хаты? — реагирует на «братан» Саня.
— Два семь, — робко отзываются после взятой паузы.
— Понятно, — брезгливо сплевывает Чех.
— Кто там? — интересуюсь я.
— Мэр Тамбова Косенков и Антон Вахонин.
— Подожди… Вахонин, Вахонин… Что-то знакомое. Это который с братом и еще одним подонком девятнадцатилетнюю девчонку изнасиловали. Брат у него Илья в Счетной палате работал, а те двое — шнырями в Госдуме.
— Антон утверждал, что это постанова.
— Интересно, с какой целью?
— Вроде как Антон должен был стать депутатом, а его таким образом сняли с пробега.
— Ага! А его брат метил в председатели Счетной палаты. Нет, Саня, такие вопросы сейчас решаются без уголовки, исключительно в русле спортивно-денежных отношений. Или олимпийское золото, или пять миллионов в кассу.
— А их там взаправду два брата?
— Чуча и Дрюча.
От Чеха вскоре меня перекинули в камеру напротив. Пятиместка, полный комплект. Мои новые соседи отличались друг от друга практически всем. Единственное, что у них было общего, так это пол. Еврей — мошенник со спрятанным за густыми черными бровями-щетками взглядом походил на здорового жабца, скованного в движениях ленивым равнодушием. Его звали Игорем. Прямо перед моим заездом он вернулся из суда и наводил марафет на дальнем. Второй — убийца Витя, кого-то исполнивший на Урале, об остальных подробностях он умолчал, парень светлый и искренний, если не брать в расчет нежелание распространяться о своей делюге, сидел уже пятый год, неистово молился, часами посвящая себя йоге и отжиманиям. Хохол по имени Гена шел по контрабанде, за полгода тюрьмы размяк и сдался, много курил и кишкоблудствовал, стремительно раздаваясь в габаритах. В хате была зажигалка, но хохол получал заветный огонек только после фразы: «Россия, подогрей Украину газом!»
Четвертый был грузин-стремяга, лет под тридцать. Болезненную худобу его подчеркивали впалые глаза, очерченные черными кругами. Он говорил на тяжелом выдохе, медленно, но резко. Тело местами уродовали подкожные гнойники — первый признак метадонщика с крепким стажем. Стремяга представился Зазой.
— Колешься? — поинтересовался я у грузина.
— Я? Нет… — завертел головой стремяга. — Только иногда.
Не успел я толком познакомиться с сокамерниками, как в хате началось представление, мною за полтора года тюрьмы еще не виданное. Игорь, порывшись в складках своих штанов, извлек маленький бумажный сверток, запаянный в целлофан.
— Заза, как обещал, — еврей протянул кулек стремяге.
— Вах, братуха, спас меня! — Заза подпрыгнул от радости и тут же вскрыл целлофан. В клочке бумаги оказалась щепотка порошка, похожего на стиральный, только отливающий не синькой, а грязноватым прозрачным сахарным серебром. Метадон. Синтетический заменитель героина. Голландцы его изобрели, чтобы нарколыги благодаря затяжному кайфу методона сбивали частоту потравы, постепенно слезая с «системы». В цифрах это выглядит примерно так. Одна героиновая доза (чек) — 0,2 грамма обеспечивает приход на четыре — шесть часов. Наркоман со стажем мажет по 2–3 грамма в день. А один укол метадона, те же 0,2 грамма, уносит аж на один-два дня. Как мне рассказывал один чечен, технология выхода из штопора выглядит следующим образом. Через 36 часов ломки после героина надо заглотнуть 0,1 грамма метадона и ломки снимаются на сутки. Еще 0,1 грамма надо сожрать через два дня, переломавшись последние сутки. И так в течение десяти дней, употребив в себя полграмма метадона. Однако, подсев на метадон, соскочить с него невозможно: ломки страшнее героиновых, а потребляемая дневная норма неизбежно стремится к трем граммам. К тому же отечественный метадон — это не голландский. С него дохнут! И если грамм «хмурого» в среднем стоит 50 долларов, то метадона — 250–300 долларов для рядового потребителя и лишь для воров в два раза дешевле.
…Потерев руки в ознобе нетерпеливого предвкушения, Заза налил в кружку отшумевшего кипятка, а в пластиковое блюдце — холодной воды. Сыпанув порошка в ложку, он вспрыснул туда же горячую воду, забранную шприцом. Щелчок зажигалки вырвал тощий язычок пламени, облизавший выпуклость столового алюминия. Как только содержимое ложки превратилось в заветный раствор, стремяга коснулся днищем ложки холодного блюдца. Черная бабочка пламени скользнула с ложки на воду, распустившись едва заметными дрожащими кружевами. На иглу был насажен маленький кусочек ваты, игравший роль фильтра. Далее охлажденный раствор перекочевал в шприц.
Игорь нажимал на овощи. Целый день проторчав в суде и пропотев в воронках, мошенник тем не менее отказался от мяса из диетических соображений, сосредоточившись на подгнивших огурцах и липких помидорах.
Затаив дыхание, грузин вогнал шприц в руку. Баян, словно насосавшийся комар, медленно наливался кровью. Но прихлопнуть его не удалось. Вены у наркомана в дефиците. Найти, пробить, поймать — дело тяжелое и мучительное. Безуспешно поковырявшись в руке, баян был засажен в пах. И снова «молоко». Грузин дернул шприц назад, и застрявшая в мышце игла повисла на дряблой плоти. Скрипя зубами, Заза стал долбить пальцы, потом между ними, затем ноги, пока бледную телесную желтизну не украсили бурые нити стежков иголки.
Помидоры, купленные в ларьке, были омерзительны: водянистые, на нитратах, с подкисшими боками. Игорь, давя пальцами кисельно-овощную плоть, неприхотливо обгладывал свой здоровый ужин.
— Перехвати, — стремяга ткнул под руку мошенника так, что томат брызгами оросил новенькую футболку.
— Чем? — подавился от неожиданности Игорь. Наркоман молча протянул кальсоны.
Процедура начала спориться, четвертая попытка оказалась удачной. Перемотав руку штанами, Заза наконец опорожнил шприц в набухшее мясо. В его глазах заиграло облегченное счастье. Размазывая по телу кровь, грузин принялся расстреливать «Парламент».
Витя ушел на молитву, Игорь поставил чай, стремяга снова заправил шприц. Второй заход принес долгожданный кумар. Грузин сидел на шконке с закрытыми глазами, хихикал, судорожно улыбался и почухивался — чесался, короче, залипал.
«Живый в помощи Вышнего, в крови Бога Небесного водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой и уповаю на него. Яко той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своими осенит тя, и под криле Его надеешися; оружием обыдет тя истина Его…» — разносилась по хате Витина молитва.
Игорь сцеживал отвар из жасминовых бусинок.
…Я проснулся от крика с соседней шконки: «Воду давай!» Хату стелил дым, горло царапала гарь, горели блатные нары — полыхало одеяло, занимался матрас. Грузин отрешенно, с полуоткрытыми осоловевшими глазами сидел рядышком, словно греясь. Почесываясь, он закурил очередную сигарету. Предыдущая стала причиной пожара. Дым не успевал выходить сквозь маленькое подпотолочное оконце. Мы задыхались, хотя открытый огонь завораживал. Матрас чадил гнилой ватой, лампочка над дальняком расползлась в подкопченное солнце, словно закутанное рассветным туманом. Для полноты ощущений не хватало только удочек и соловьиных трелей, но вместо них гремел отборный мат сокамерников в форме неопределенных артиклей. После локализации возгорания пошел угар, нехотя растворяясь в блеклом небе решеток. Накинув на голову мокрое полотенце, я провалился в сон, пытаясь не растерять в памяти бунтующие пляски пламени.
Утром следующего дня я вновь поехал дальше.
Третий день переживаем жару. Стены успели прокалиться июльским пеклом, превратив хату в духовку. Чтобы не обливаться липким вяжущим потом, стараемся не пить и меньше двигаться. Со вчерашнего дня перешел на новый график: отбой в три часа ночи, подъем в восемь утра. Пока все спят, не шибко душно, есть чем дышать. Час посвящаю зарядке, после обеда выводят на ознакомку. По возвращении, в самую жару — спишь.
Каждое утро на продоле собираются судовые. В отличие от «девятки», зэков здесь не прячут друг от друга, за тормозами различимы голоса Леши Френкеля, Половинкина, Прогляды.
Сегодня удалось даже погулять. Правда, дворик достался с высокой решеткой — не зацепиться руками, а так на решке можно и подтягиваться, и качать пресс. Пришлось ограничиться отжиманиями и жалким подобием бега. Очень жарко, невыносимо душно, поэтому раздеваешься до пояса. Чтобы не дышать грязной пылью, арестанты приносят с собой на прогулку литров по двадцать воды в пластиковых бутылках и поливают ею горячий бетон. Польза от этого невелика, парилка из финской становится русской. Тяжелая горячая влага поднимается липким паром. Но, как говорится, здесь так заведено.
Бег — замечательный способ предаваться размышлению. После двух-трех кругов сознание ловит какую-то напряженную, но ровную, несбивчивую волну, и мысли полностью уходят из реальности. Бежишь ты — бегут твои мысли, и если ноги упираются в стенку, а глаза в проволоку, то мысли не заковать и не заточить.
За долгие тюремные месяцы организм и психика наработали новые рефлексы и удовольствия. Бег, пожалуй, самое желанное, но редкое. Если с пробежкой получается хотя бы раз в неделю, считай — повезло. Все дворики размером пять на пять метров, и, как правило, гуляем всей хатой — не разбежишься. Но иногда случается, что идешь на прогулку один, вот тогда праздник.
Рефлексы, привезенные с «девятки», пугают меня самого. Прав был академик Павлов, с лампочкой он угадал. Жаль, не было в его лабораторном распоряжении такого подопытного материала, как зэки с 99/1, куда бы дальше продвинулась отечественная физиология.