— Она говорит, что никому не обязана отдавать отчет и подчинится только официальному вызову…

– Видишь! – оживился русский. – Что значит «я ее открою»? Он что, и в самом деле знал, как эта «дверь» открывается?

Бедняга, подумал Стэн Паркер, но какое мне до этого дело? Никакого. Уже никакого. В эту сторону при ветре идти легче, не надо преодолевать его сопротивления и не надо преодолевать никакого сопротивления вообще. Сопротивления бога, который отступился от него, после чего он стал таким легкомысленным и беззаботным. Когда-то вера гнула Стэна долу. Каждый лист, каждый свиток коры был отягощен скрытым смыслом. И словно грузом был тогда придавлен человек, шагавший сейчас между деревьев, на ветру, от которого чуть слезились его честные глаза. Нижние веки с возрастом слегка обвисли, и красная их полоска создавала впечатление открытых ранок, и это не нравилось его жене, но она не знала, как об этом сказать.

Тут американка бросила на Мегрэ последний взгляд, круто повернулась и все такой же решительной походкой двинулась к лестнице.

– Он же понимает, что ему не захочется пачкать руки, – сказала Тельма, преследуя спину Дадли Форсдайка, своего мужа. – И мне тоже. Хотя я люблю читать про деревню.

– А может быть, он просто думал, что знает, как она открывается? – вставил Шмидт.

Директор, несколько встревоженный, перевел глаза на комиссара и, к великому своему удивлению, увидел, что тот улыбается.

– Ты много читаешь, девочка? – спросила мать нерешительно; это было занятие, в которое она не очень-то верила.

В подвале было так жарко, что Мегрэ пришлось снять пальто, но он не расстался ни с котелком, ни с трубкой. Заложив руки за спину, он с самым миролюбивым видом прохаживался по коридорам, время от времени останавливался перед застекленной перегородкой какого-нибудь отделения, словно перед стеклянной стенкой аквариума.

– Так или иначе, но он не говорит, как это можно было сделать, – посмотрел на своих собеседников Крюгер. – Для меня же действительно важным кажется тот факт, что «дверь» где-то здесь по меньшей мере один раз открывалась раньше. Отсюда следует, что мы можем говорить уже и об определенной периодичности в открывании двери в одном и том же месте.

– Я никогда не увлекалась чтением, – честно призналась Тельма. – Только сейчас начала.

Да на него и производило впечатление аквариума это обширное подземелье, где весь день работа шла при электрическом свете. Океанографический музей. В каждой застекленной клетке суетились более или менее многочисленные живые существа; обитатели подвала сновали взад и вперед, переносили тяжести, котлы, стопки тарелок, пускали в ход грузовые лифты, подъемники для посылаемых наверх кушаний или же торопливо снимали и подносили к уху маленькие телефонные трубки.

– И нам теперь только остается рассчитать эту периодичность. Так, что ли? – недоверчивым тоном произнес Семен.

«Привести бы сюда дикаря из дебрей Африки. Что бы он сказал, глядя на это зрелище?..»

– Должно быть, чтоб убить время, – сказала Эми Паркер, – хотя я никогда не понимала и половины того, о чем читаешь. Все совсем другое, чем в жизни.

– Я не об этом, – покачал головой руководитель экспедиции.

Явились чиновники из прокуратуры, но долго не задержались — пробыли несколько минут, и, как всегда, следователь предоставил Мегрэ полную свободу действий. Два-три раза Мегрэ говорил по телефону из стеклянной каморки Рамюэля.

– Тем лучше, – вздохнула Тельма, но что толку было объяснять.

– О чем же?

У Жана Рамюэля был такой кривой нос, что всегда казалось, будто лицо этого счетовода повернуто в профиль. Кроме того, он, несомненно, страдал болезнью печени. Не зря он перед тем, как приступить к завтраку, который ему принесли на подносе, вытащил из кармана жилета бумажный пакетик с белым порошком и растворил это снадобье в стакане воды.

– Ну, как же так, – сказала Эми Паркер. – Надо, чтоб было похоже. И люди в книгах совсем другие. Хотя это ничего. А то, пожалуй что, и не вынести.

Глядя в зеркало, она могла бы задушить себя собственными волосами.

– О том, что нам не стоит терять надежды на то, что мы еще сможем увидеть ее открытой и…

– Вот это птичник, мистер Форсдайк… Дадли, – сочла нужным она поправиться. – Мы птицей не очень занимаемся. Так, несколько несушек. А вон те – молодки.

Между часом и тремя часами дня горячка достигла предела, работа шла в таком быстром темпе, что, казалось, тут с бешеной скоростью крутят киноленту.

Показывать птичник не входило в ее намерения, но они шли мимо.

– И?

— Простите… Извините…

Адвокат смотрел сквозь проволочную сетку и улыбался, не то курам, не то ее словам.

Поминутно кто-нибудь наталкивался на комиссара Мегрэ, но тот невозмутимо продолжал свою прогулку, останавливался, снова шагал, иногда задавал вопрос.

– И, может быть, даже войти в нее. – Патрик подумал и добавил: – Если в исчезновении Хорста Шиллинга, Фархада и… Алекс тоже задействована дверь, то она только за последнее время открывалась трижды…

Многих ли он втянул в разговор? Человек двадцать, не меньше. Шеф-повар объяснил ему, как в отеле действует кухня. Рамюэль сообщил, что означают разные цвета талонов.

– А вы интересуетесь курами, да? – спросила Эми Паркер.

– Не три раза, а четыре! – пристально глядя Крюгеру в глаза, поправил его Зубров.

Все так же сквозь стекло перегородки он наблюдал, как завтракали в «курьерской столовой». К завтраку спустилась Гертруда Бормс, бонна маленького Кларка, толстая особа с хмурым лицом.

– Нет, – сказал он. – Не знаю. Как-то никогда о них не думал.

— Говорит она по-французски?

Макс Шмидт ошарашенно смотрел то на одного, то на другого.

Над мокрой землей стоял запах куриного помета.

— Ни слова…

– Довольно вонючие они, эти курочки, – сказала его теща.

– Почему четыре? – удивился Крюгер.

Она много ела, болтая с шофером в ливрее, сидевшим напротив нее.

Я сейчас закричу, – подумала Тельма в невероятной шубке, которая каким-то чудом принадлежала ей.

Самое любопытное зрелище представлял собою Проспер Донж, хлопотавший в своем кафетерии. Он очень походил на золотую рыбку в банке — шевелюра у него была огненно-рыжая, цвет лица почти кирпичный, как это нередко бывает у рыжих, а губы толстые и оттопыренные, как у рыбы.

– Помнишь, я говорил тебе о двух цепочках следов у входа во вторую пещеру?

– Как насчет чая, мать? – сказал Стэн Паркер.

Так же, как рыба, он время от времени приникал лицом к стеклянной стенке и удивленно таращил глаза, вероятно, изумляясь тому, что комиссар полиции до сих пор еще не сказал ему ни слова.

Разумней ничего нельзя было придумать. Все пошли в дом.

– Ну?

Мегрэ разговаривал со всеми, но как будто и не замечал присутствия Проспера Донжа, хотя тот был главным свидетелем — ведь именно он обнаружил труп!

В честь гостей большая комната была украшена букетиками ранних роз; некоторые уже полураскрыли свои хрупкие цветы, другие, в слишком тугих бутонах, поникли, так и не успев расцвести.

– Оба следа вели в глубь горы. Но ни один не возвращался назад. Однако в пещере, кроме Ливза, никого больше не оказалось.

Проспер Донж тоже позавтракал, присев за столик в своем кафетерии, и три подручные толстухи усердно суетились вокруг него. Ежеминутно трещал звонок, и в окошечке появлялся подъемник. Донж хватал лежавший там талон, ставил на его место поднос с заказанными кушаньями, и подъемник двигался вверх, на какой-нибудь этаж отеля.

В комнате стоял тяжелый нежилой запах. Вся мебель была тяжелая. И ужасная, на взгляд Тельмы Форсдайк, задумчиво ходившей по комнате. Удивительно, как ей удалось сбежать от этой затхлой добропорядочности. Или от самой себя? Дома она загородилась от этих подозрений мебелью красного дерева. Сейчас же она была вынуждена поскорее чем-то заняться. Плавными взмахами она стянула перчатки со своих длинных пальцев, на которых беззастенчиво сверкали кольца.

Вся эта торопливая суета, с виду такая сложная, в сущности, была довольно проста. Большой ресторан отеля, где в этот час, вероятно, завтракало человек двести-триста, находился как раз над кухней, и большинство заказов отправляли именно туда. Всякий раз, как клетка подъемника спускалась, сверху доносились неясные звуки музыки.

– Что это были за следы?

Эми Паркер, чье дыханье опередило ее появление, внесла большой чайник с глянцевым узором, желтый сдобный пирог и пшеничные лепешки на стеклянной подставке с высокой ножкой.

Некоторые клиенты, однако, ели у себя в номере, и для их обслуживания имелся на каждом этаже коридорный. На одном уровне с подвальными помещениями находилась закусочная, которая с пяти часов вечера превращалась в дансинг.

– Первые однозначно принадлежали майору. Он прихрамывал. Я успел осмотреть труп Ливза, и наши с Джалалом догадки о его ранении подтвердились.

– Ты видаешься с Бурками, Тель? – спросила она.

За телом приехали из судебно-медицинской экспертизы и два специалиста из отдела криминалистики, которые, вооружившись сильными лампами и фотоаппаратами, с полчаса исследовали шкаф № 89, пытаясь обнаружить отпечатки пальцев.

Иногда ей случалось нечаянно выпустить стрелу, ни в кого не целясь. И если стрела все же кого-то сражала, Эми Паркер говорила: я же ничего такого не имела в виду, это просто так, для разговора.

Все это, казалось, не интересовало Мегрэ. Разве ему не сообщат результаты, когда он потребует?

– А второй?

– Нет, – ответила Тельма Форсдайк, сосредоточенно глядя в свою чашку. – Я с ними не вижусь.

Со стороны могло показаться, что он лишь из любопытства знакомится с тем, как поставлено дело в прославленном отеле. Он поднялся по узкой лестнице, отворил и тотчас же закрыл дверь на первой площадке, так как очутился в большом, шумном зале ресторана, где стоял гул от разговоров, звяканья вилок и звуков музыки.

– Второй был куда крупнее. Афганец, царство ему небесное, утверждал, что они могли принадлежать только хозяину гор. То есть – йети!

– Бурки? – спросил ее муж, улыбавшийся всему, чего он не знал или не понимал, будь то Бурки или это сооружение из пузырчатого стекла, на котором лежали лепешки.

Он поднялся выше. Коридор, бесчисленные нумерованные двери, бесконечная ковровая дорожка красного цвета.

– Дальние родственники, – ответила Тельма, откусывая крохотный кусочек лепешки. – Одно время я у них жила.

В сущности говоря, каждый клиент мог спуститься в подвал по черной лестнице. Так же было и со служебным входом на улице Понтье. Вращающуюся дверь парадного подъезда с Елисейских полей стерегли два шофера, швейцар и рассыльные, но любой прохожий мог проникнуть в «Мажестик» через служебный вход, и, вероятно, никого не встревожило бы его появление.

– Дела-а, – протянул Макс.

Лицо ее было начисто лишено выражения. Она бы еще могла признать Бурков, но только не себя тогдашнюю, в коротенькой шубке из крашеного кролика. То была эпоха нуги и иллюстрированных журналов. Несколько месяцев она страдала от прыщей, но вылечила их заочно, по переписке.

Та же история и в большинстве театров, которые строго охраняются с одной стороны, но открыты, как ветряные мельницы, со стороны артистического подъезда.

– Они хорошо ко мне относились, – сказала она, стряхивая крошку.

– Дверь везде и в то же время нигде. А открывает ее Нужда, – вспомнил слова странных существ, называвших себя «Старшими», Крюгер.

Время от времени в раздевальню входили люди в белых куртках. Вскоре они выходили оттуда хорошо одетые, со шляпой на голове.

– Алекс утащил кто-то огромный и лохматый. А Фархад бросился ей на помощь, – вдруг совершенно спокойно произнесла Сандра.

Теперь в своей изысканно пастельной комнате, куда не будет доступа Буркам, даже если б они узнали ее адрес из какой-нибудь газеты, она могла позволить себе быть благожелательной. Она достигла такой высоты, на которой благожелательность вполне возможна. И если нельзя было послать чек – а Тельма действительно была щедра, это утверждали многие, – то она расплачивалась равнодушием. Она редко позволяла себе волноваться – это вредило ее здоровью – или отстаивать свое мнение – для этого надо было его иметь. Сдержанность царила и в ее покойной комнате, где она расставляла вазы с цветами и могла потратить целое утро, стараясь приладить какой-то цветок так, чтобы он не нарушал общего впечатления.

Сменялись бригады. Шеф-повар отправился вздремнуть в задней комнате, как это бывало всегда между горячкой в часы завтрака и горячкой, начинавшейся в обеденное время.

От неожиданности мужчины вздрогнули. Крюгер метнулся к ней.

В четыре часа дня послышалась музыка, на этот раз громкая, звучавшая близко — в соседнем помещении дансинга. Проспер Донж с удрученным видом заваривал чай в выстроенных рядами маленьких чайниках, наливал сливки в микроскопические молочники, потом подходил к стеклянной перегородке и тревожно поглядывал на Мегрэ.

Вот сколькому научилась Тельма, – думала Эми Паркер над чашкой чаю, – и перчатки носить, и книжки читать.

В пять часов ушли три его помощницы, их заменили две другие. В шесть часов он отнес счетоводу Рамюэлю груду талонов и какой-то список — вероятно, итог отпущенного из кафетерия. Затем тоже направился в раздевальню, вышел из нее в своем обычном костюме, взял велосипед, который успел починить ему рассыльный.

– Старый Хорри Бурк очень болен, бедняга, – сказал Стэн Паркер.

– Как ты, Сандра?

– Как бы не помер, – добавила жена, на которую крепкий чай навевал меланхолию.

На дворе уже стемнело. На улице Понтье было людно и шумно. Лавируя между такси и автобусами, Проспер Донж двинулся к Елисейским полям. Не доезжая до площади Этуаль, он вдруг повернул обратно, возвратился на улицу Понтье, вошел в магазин, торговавший радиоприемниками и телевизорами, и заплатил в кассу триста франков с небольшим — месячный взнос за купленный в рассрочку приемник.

Женщина приподнялась, а потом села. При этом она оглядывалась так, будто видела окруживших ее мужчин впервые.

Значит, от Бурков тогда не отделаться, – сообразила Тельма. И приняла надлежаще грустный вид.

Снова Елисейские поля. Затем, без всякого перехода, величественное спокойствие авеню Фош, бесшумно проезжавшие, словно скользившие автомобили. Проспер Донж не спеша нажимал на педали, как человек, которому предстоит еще долгий путь, как добропорядочный обыбатель, который каждый день в один и тот же час проезжает по той же дороге. Сзади послышался голос:

Но ей и в самом деле было грустно в этой темноватой комнате, хотя загрустила она о себе, той, которую сейчас хоронила. От запаха цветов, что клала маленькая девочка на могилки воробьев, на глаза навернулись слезы. И от тех горящих ночников, от которых она задыхалась, пока мать с тем простым и естественным выражением лица, которое бывает в начале жизни, не выводила ее из приступа. Тельма Форсдайк сидела и крошила пирог, большой, желтый, испеченный наспех и потому с дырками. Какие-то частицы своей жизни ей хотелось оторвать от себя и выбросить навсегда, если б не грозила опасность, что все это вернется к ней снова.

– Куда они подевались, Сандра? – В голосе Зуброва сквозило волнение.

— Вы не возражаете, господин Донж, если я немного провожу вас?

– Вы играете в карты, Дадли? – спросила Эми Паркер.

Но тут откуда-то из темноты послышались быстро приближающиеся шаги. А минутой позже на освещенное пространство выступил Фархад. Лицо его было искривлено гримасой боли. Проводник держался за левую сторону груди и с трудом дышал.

Донж затормозил так резко, что дернулся в сторону и чуть не задел велосипед Мегрэ. Ведь рядом с ним ехал Мегрэ на слишком маленьком для него велосипеде, который он взял на время у рассыльного отеля «Мажестик».

– Нет, – ответил он улыбаясь.

— Не понимаю, — продолжал Мегрэ, — почему все, живущие в пригородах, не ездят на велосипедах. Это куда здоровее и приятнее, чем поездки в автобусах или на трамваях!..

– Скорее! Скорее! Там!

Эта декоративная улыбка держалась на его лице почти бессменно. В душе же он испугался, как бы его не заподозрили в такой недостойной страстишке. Что может понять в нем эта женщина, его теща? Или жена? Или даже он сам, в этой чужой комнате, где из каждого угла может вылезти неожиданный обычай? Стеклянная подставка подмигивала ему из-под кучи лепешек.

Они въехали в Булонский лес. Вскоре перед ними заблестели отражавшиеся в озере электрические фонари.

Он опустился перед ошалелыми экспедишниками на землю. Сильные руки Зуброва не позволили бедолаге упасть.

— Вы были так заняты весь день, что я не решился побеспокоить вас на работе…

– Нет, – сказал он каким-то рыхлым голосом – у него был набит рот. – Я никогда не играл в карты.

Мегрэ равномерно, как опытный велосипедист, нажимал на педали. Время от времени слышалось тихое пощелкивание заднего колеса.

– Что произошло, Фархад? Где ты был? Что с Алекс? – посыпались на проводника вопросы.

– Мы тоже не играем, – сказала Эми Паркер. – Хотя многие любят вечером перекинуться в картишки.

— Вы не знаете, чем занимался Жан Рамюэль до того, как поступил в «Мажестик»?

Не забыть бы до отъезда поинтересоваться, как она живет, думала Тельма, достаточно только спросить, люди ведь не могут или не хотят распространяться про то, что их сверлит там, внутри. Спросить – тоже доброе дело.

Немного придя в себя, Фархад рассказал, что же на самом деле случилось.

— Служил счетоводом в банке… В банке Атума на улице Комартен…

Но тут адвокат весь подобрался под своим костюмом из отличного английского материала – пестрого твида, который в случае нужды может заменить мужественность, и сказал:

— Гм-м… Банк Атума… Хорошего мало… Какая-то странная физиономия у этого Рамюэля… Лживая какая-то. Верно?

– Э-хе-хе… Что вас, а точнее его, интересует?

– А как ваш сын, миссис Паркер, молодой человек, с которым я еще не знаком?

— Он очень болезненный человек, — тихо сказал Проспер Донж.

Поднятый винтами идущего на посадку вертолета ветер разметал немногочисленный скарб экспедишников. Модная кепка, сорванная с головы Александры, заплясала между палаток, а затем понеслась прочь из лагеря. Девушка бросилась вдогонку. Попытка Сандры удержать ее не увенчалась успехом. А кричать из-за шума винтов было бесполезно. Фархад поначалу даже и не понял, что же прокатилось совсем рядом с его ногой. Он лишь виновато улыбнулся пробежавшей мимо Алекс. Но не успела молодая женщина удалиться от стоянки на каких-нибудь двадцать метров, как из облаков поднятой пыли к ней метнулась огромная тень. Сандра только и успела заметить, как какая-то жуткая тварь схватила подругу Семена в охапку и скрылась с ней за выступами скал. Фархад все это видел. И сразу сообразил, что на Алекс напал хозяин гор. Недолго думая, проводник побежал за похитителем. До пещеры, в которой трагически погиб Джалал, он добежал довольно быстро и, не раздумывая, кинулся внутрь. Специфический запах Снежного человека еще висел в воздухе. Пока Фархад бежал вдоль Красных скал, он никого не видел. Хотя его это едва ли по-настоящему удивляло. Потому как хозяин гор, бесспорно, бегал куда быстрее, чем не привыкший к такому спринту таджик. Ни с чем не сравнимый запах говорил о том, что хозяин гор находится где-то поблизости.

Вот чего мы все время ждали, – поняла Тельма Форсдайк.

– Скорее, кто. Конон Прович Асьминкин.

— Осторожнее… Вы заехали на тротуар… Я хотел бы задать один вопрос, боюсь только, что вы сочтете его неделикатным… Вы буфетчик в кафетерии… Хорошо. И вот я думаю: что за случай привел вас к такой профессии?.. Поймите меня… У меня сложилось впечатление, что вы занимаетесь этим делом отнюдь не по призванию; ведь в юности, в шестнадцать-семнадцать лет, человек не говорит себе: «Я стану буфетчиком в кафетерии…» Осторожнее!.. Если вы будете так шарахаться в сторону, вас собьет машина. Что вы сказали?

Потому что он, адвокат, немножко все перепутал и теперь, не будучи уверенным, но что-то подозревая, собирался прощупать почву, как все осторожные мужчины, палкой.

Донж унылым голосом объяснил, что он подкидыш, был отдан из воспитательного дома в семью фермера, арендовавшего землю в окрестностях Витриле-Франсуа, жил там до пятнадцати лет. Потом ушел в город, нашел себе место в кафе — сначала рассыльного, а потом официанта.

Фархад, беспрестанно запинаясь, рассказал, как он на бегу выкрикивал имя русской девушки. Но никто не отзывался. И как на него вдруг прыгнуло что-то огромное и тяжелое и отбросило далеко в сторону. От удара о камни проводник чуть не испустил дух.

– Э-хе-хе… Двадцать лет назад Конон прострелил человеку голову из револьвера. И ему за это ничего не было.

Отец подался вперед, растирая в ладонях табак; в комнате стоял табачный запах, а ладони переполнились.

— Когда отбыл военную службу, со здоровьем у меня было неважно, и я решил пожить на юге… Служил официантом в Марселе, потом в Каннах. Только, знаете ли, в «Мирамаре» нашли, что я не подхожу для шикарного ресторана. «Неблагодарная внешность», — сказал директор, и меня перевели в кафетерий… Я прослужил там несколько лет, а потом переехал в Париж, и меня взяли в кафетерий «Мажестика».

– Мы знаем об этом. Сегодня такое не пройдет. Говорите смело. Я ведь вижу, что вы его боитесь.

– И зачем нужно было обязательно кричать? – по-немецки произнес Зубров. – Он ведь сам его спугнул.

Они проехали через мост Сен-Клу, раза три сворачивали в узенькие переулки и наконец остановились у довольно крутого холма. Проспер Донж, слез с велосипеда.

– А, Рэй, – сказала мать.

– Его все боятся, – огрызнулся табаковод. – А на власти надежды никакой. Вот, вынужден ходить с охраной.

— Вы и дальше поедете? — спросил он.

Фархад немного отдышался и на ломаном русском продолжал:

– Помогите нам поймать этого человека. Мы подозреваем, что он стоит за возможной диверсией в Екатеринодаре.

— Если вы ничего не имеете против. Проведя целый день в подвале гостиницы, я еще лучше понимаю ваше желание жить в деревне… Вы, наверно, копаетесь у себя в саду…

Она отрезала еще несколько кусков пирога, хотя никто уже не ел.

– Конон способен на что угодно, если это даст хороший доход. Но зачем ему диверсия?

– Потом все дрожало там. Стены дрожали, земля с неба сыпалась. Потом я ничего не мог видеть. Было очень светло и громко так кричала.

— Немного…

– У Рэя все хорошо, – сказала она, тоже, впрочем, осторожно. – Собирается на днях приехать.

Сергей напомнил:

— Цветы разводите?

– Кто громко кричал? – всполошился Зубров. – Алекс кричала?

И она поглядела в окно, от которого наконец отступило ненастье, и все они стали смотреть сквозь стебли и листья, туда, где царил зеленоватый свет и тишина.

– Тут лишь предположение. Похоже, у него имеется отряд боевиков. Когда артиллерийские погреба взлетят на воздух, начнется паника. И под шумок можно пограбить: например, банк взять, или казначейство, или богатый особняк.

— И цветы и овощи…

– Вполне в духе моего приятеля. Некоторые его поступки меня удивляют.

– Рэй был такой красивенький мальчик, – сказала она. – Вот сами увидите. Кожа смуглая, губы красные. И сильный. Но он, видно, думал, что мы не понимаем. Он все убегал от нас в лощину. Я за ним не могла поспеть. А как-то раз сюда залетели чайки, так он убил одну и похоронил. Потом был тихим таким. Думал, что я не знаю, а у него руки пахли рыбой, ну я и догадалась. Когда он был еще маленьким, у нас народились щеночки, так он взял их и бросил в яму там, на задах. И как он плакал всю ночь! Ничем я его утешить не могла. Что-то его заставляло это сделать, он не мог удержаться. Помню, несколько лет назад у нас один грек работал. Рэй с этим греком подружился. И уж как только Рэй его не обижал, и все потому, что любил его очень. Нет, – сказала она, – понимать я не понимаю. Но знаю.

– Нет, твой Алекс не кричала! Пещера кричала. Хозяин гор кричал.

Теперь они поднимались в гору по плохо вымощенной и плохо освещенной. улице, толкая впереди себя свои велосипеды; обоим стало жарко, дышали они тяжело и реже перекидывались словами.

– Например? – заинтересовался коллежский асессор.

Тельма Форсдайк почувствовала, что отвращение стискивает ей грудь. Она закашлялась, и у нее не было с собой никакого лекарства.

— А знаете, что я открыл, когда бродил по вашим коридорам и затевал разговор то с одним, то с другим служащим? Оказывается, вчера ночевали в подвале не меньше трех человек. Во-первых, Жан Рамюэль… Тут, говорят, довольно забавная история: у его сожительницы прескверный характер и чуть что она без стеснения выставляет его за дверь. Три-четыре дня назад она опять его выгнала, и он оставался ночевать в отеле. Разве директор разрешает?

Стало очень тихо. Экспедишники молчали. Только Макс Шмидт ерзал как на иголках.

– Взять хотя бы Общество взаимного кредита табаководов. Асьминкин имеет доход от выдачи частных займов. И вдруг вместе с другими намерен открыть, по сути дела, отраслевой банк. Зачем ему это?

— По правилам запрещается, но, надо сказать, закрывают глаза…

Адвокат поглядел на свою шляпу на стуле, куда он положил ее, входя в комнату. С какой радостью он вернулся бы домой, где все его вещи расставлены в строгом порядке. К своему ящичку с сигарами и коллекции чучел колибри.

– Что он сказал? Что сказал-то? – выспрашивал ничего не понимавший по-русски парень.

– Мы уже думали над этим. Решили, что он хочет занять в будущем обществе влиятельную позицию. И сосать кровь из табаководов, как и прежде.

— Кроме Рамюэля, ночевал также танцор Зебио, как вы называете его… любопытный малый, правда? Жгучий стройный брюнет, такой аргентинец, что уж дальше некуда. На афишах с его портретом, развешанных в дансинге, он носит имя Эвзебио Фуальдес… А в его документах значится, что он уроженец Лилля и настоящее имя сего южноамериканца Эдгар Фагоне. Вчера в дансинге устраивался ужин с танцами в честь известного киноактера. Зебио пробыл там до половины четвертого утра… По-видимому, он так беден, что предпочитает переночевать в подвале отеля, чем потратиться на такси. Проспер Донж остановился у газового фонаря и стоял там, весь красный, с тревогой глядя на своего спутника.

– Зря ты ворошишь прошлое, мать, – сказал Стэн Паркер, скручивая сигарету какой-то нелепой формы.

— Вы что? — спросил Мегрэ.

Старый Азвестопуло с иронией посмотрел на молодого:

– Почему зря? – сказала она. – И это не прошлое.

– Йети кричал, – отмахнулся Зубров.

— Я уже дома… Мне…

– Вы плохо представляете характер персонажа.

Да, это не было прошлым.

Из-под входной двери маленького домика, сложенного из тесаного камня, пробивалась полоска света.

– И что он кричал? – тут же захотел узнать Макс. И тут Крюгера словно подбросило. Он внезапно ухватил Фархада за плечи и быстро заговорил:

– Да? А вы чем объясните создание банка?

Она смотрела на мужа. И вдруг руки женщины, которую он чуть не задушил, стиснули его шею, и девицы в шелковых джемперах запели матросские песни. А мужчина, коммивояжер, грузный и веснушчатый, вошел и сел, расставив ноги и, как все они, начал трепаться про маленькие городки, мусоля слова толстыми губами. И глаза у него были в красных прожилках.

— Я очень побеспокою вас, если на минутку зайду к вам?

– Тем, что он хочет его ограбить.

Все глядели друг на друга, зная, но не понимая. Отец и мать наконец-то были вместе в этом доме и при свидетелях, говорили так, как никогда бы не осмелились, будь они наедине.

– Фархадик, дорогой, что кричал хозяин гор? Ты можешь вспомнить, что он кричал?

У Сергея отвисла челюсть:

– Дать тебе воды, девочка? – спросила Эми Паркер Тельму, у которой не прекращался кашель.

– В каком смысле?

Сбитый с толку таджик с минуту лишь беззвучно шевелил губами. И только потом с видимым усилием выдавил:

Мегрэ мог бы поклясться, что у этого рослого вялого человека задрожали колени, что у него перехватило дыхание и закружилась голова. Наконец он пробормотал с трудом:

– Нет, нет, – замотала она головой, натягивая темные перчатки из тонкой замши.

— Как вам угодно…

– Да в прямом. Конон внес в капитал общества пятнадцать тысяч. Остальные тоже скинулись: я дал десять, Хейфиц восемь, и так далее. Сейчас в копилке уже четверть миллиона. И я все чаще и чаще думаю… Откроется наше общество, проработает день-другой, и его экспроприируют.

– Это не приступ? – с надеждой спросила мать.

– Да.

Он достал из кармана ключ и отпер дверь, ввел велосипед в коридор и машинально, как, должно быть, всегда это делал, крикнул:

– Нет, – сквозь кашель выговорила Тельма. – Это не приступ.

— Это я!

– Кто?

– Так говори же!

– Сейчас пройдет, – произнес Дадли Форсдайк очень тихо.

В конце коридора была застекленная дверь в кухню, где горел свет. Донж вошел.

Как будто боясь спугнуть кашель раньше, чем возьмет свою шляпу, и тогда не будет предлога уехать.

— Позволь тебе представить…

Табаковод осерчал:

– Он кричал… «Гриды айда»!

Мать жалостно цокала языком.

Шарлотта сидела перед кухонной плитой; засунув ноги в духовку и откинувшись на спинку стула, она подшивала комбинацию из розового шелка.

– Да те, кого вы только что упомянули! Боевики Асьминкина.

Стэн Паркер, более или менее примирившийся с тем состоянием безбожия, которое он избрал для себя, изрыгнув из себя бога и подавив страстные порывы молить о прощении, ощутил чувство внутренней свободы. Он поглядел на часы. Скоро пора идти к коровам, и нынче вечером, если ее удастся уговорить остаться дома и помыть посуду, будет полная свобода в просторном холодном сарае, где в загородках стоят коровы, и он сядет доить, подтянув колени к подбородку. Просторное сырое небо бывает тогда совсем пустым и свободным. Он представил себе это и поежился от нетерпенья под непривычным жилетом.

Увидев постороннего, она смутилась, вытащила ноги из духовки и нащупала под стулом свои шлепанцы.

Словно пронзенный молнией, Крюгер вскочил на ноги. Он дико озирался по сторонам, а в его голове набатом звучали слова, сказанные Осланом в какайтинской больнице: «…а затем чей-то страшный голос крикнул „Гриды айда“! Вокруг все затряслось и жутко завыло. А безумный хохот смешался с топотом тысяч ног и копыт. Он хлестал меня невидимым бичом. Камни летели мне в спину и голову…»

Тем временем Тельма, то есть миссис Форсдайк, уезжала со своим супругом.

— Ах, ты не один!.. Прошу у гостя извинения… На столе стояла недопитая чашка кофе и тарелочка, на которой остались лишь крошки пирожного.

Сыщик подумал, потом спросил:

Начались поцелуи. В воздухе повисли сожаления, а на ветках розы – упрямые капли.

— Входите, пожалуйста… Присядьте… Проспер так редко приводит гостей.

– Значит, наш персонаж именно таков? Все его планы, по сути, уголовные преступления?

– Застегни воротник на пуговицу, – сказала мать.

В кухне было тепло. Из приемника, превосходного, новенького приемника, лилась музыка. Шарлотта была в халате, в чулках, завернутых валиком под коленками.

– Конечно. В этом ваша с Лыковым ошибка. Вы не можете представить, что он настолько опасен. Член Биржевого комитета, гласный думы, благотворитель, а на самом деле разбойник с большой дороги. Только полиция ничего не может с ним сделать. И когда Конон Прович предложил мне внести пай в Общество взаимного кредита, я внес. Хотя убежден, что больше не увижу своих денег, но внес. Из соображений безопасности.

– Да нет тут пуговицы, – засмеялась Тельма. – Это был бы страх божий.

— Как? Комиссар? Что случилось? — встревожилась она, когда Проспер Донж представил ей Мегрэ.

– М-да… – поразился сыщик. – Как все запущено в Екатеринодаре…

ПО ТУ СТОРОНУ

Кашель ее прошел от этого одичалого воздуха или при виде своей машины. Она уселась. И, оглянувшись назад, спохватилась, что забыла спросить мать, как она живет, узнать, что она за человек и что происходит с нею. Но теперь уж ничего не поделаешь.

— Не беспокойтесь, мадам. Ничего не случилось. Просто мне пришлось сегодня поработать в «Мажестике», и я познакомился с вашим мужем…

Дядя с племянником выпили кофе, и старый Азвестопуло продолжил:

Машина тронулась с места и уехала. Тельма забыла поцеловать отца, наверно потому, что папа – это папа, он всегда будет здесь, он, как необыкновенно крепкий ствол, укрепился в земле.

При слове «муж» она посмотрела на Проспера и засмеялась.

– Он беспринципен, смел, умен. Привык решать деловые проблемы силой. Слышали про плантацию Хаджиксиниди?

– Это что-то типа пароля, да? Код для открывания «двери», вроде «Сим-сим, откройся»?

— Это он вам сказал, что мы женаты?

Мистер Форсдайк вздохнул, ведя машину.

– Слышал.

— Я так подумал…

– Нужно спешить! – вместо ответа произнес Патрик Крюгер. – С собой берем оружие и минимум провизии.

– А что за Бурки? – спросил он. – Я никогда о них не слышал.

– Вот! Полиция и тут пальцем о палец не ударила. И люди боятся ему перечить. Это крайне опасный человек.

— Да нет!.. Присядьте, пожалуйста. Просто мы живем вместе… Думается, мы с ним больше всего друзья-приятели… Верно, Проспер?.. Мы ведь сто лет друг друга знаем… Заметьте, если бы я захотела, он бы женился на мне… А я, наоборот, все говорю ему: зачем? Что от этого изменится?.. Ведь нашим знакомым известно, что я была танцовщицей, потом плясала с посетителями в кабаре на Лазурном берегу… А вот теперь растолстела, расплылась, и приходится мне работать при туалете в ночном ресторане на улице Фонтен… Слушай, Проспер, ты заплатил за приемник?

– Ну, она зажигательная женщина, – засмеялась Тельма. – Всегда носит голубое. Только голубое.

– У моего шефа в кармане Высочайшее повеление, – задорно напомнил сыщик. – От опасного человека только перья полетят.

– Yes! – в предвкушении новых приключений завопил Шмидт. И, схватив свой рюкзак и карабин, рысью побежал к пещере.

— Ну конечно…

И как будто этой дикости было мало, она добавила:

– Законным способом Асьминкина не обезвредишь. Но, впрочем, что именно вы хотите знать?

Диктор объявил, что будет передаваться беседа по вопросам сельского хозяйства, и Шарлотта выключила приемник, потом, заметив, что халат у нее распахнулся, заколола его английской булавкой. На плите тушилось немудреное рагу. Шарлотта задумалась — не накрыть ли на стол? А Проспер Донж не знал, что делать, как держать себя.

– Конон Прович имеет отношения с англичанами. Что их связывает?

– А он лошадиный тренер.

– Мы будем ждать вас у входа! – уже на ходу бросил Зубров.

— Может быть, перейдем в гостиную? — сказал он.

– Нефть, – пояснил старик.

Машина катила их дальше.

— Ты забыл, что там не топлено. Вы замерзнете! Если вам нужно поговорить с глазу на глаз, я могу уйти в спальню, кстати, оденусь там. Надо вам сказать, господин комиссар, что мы с Проспером будто в прятки играем: я вернусь с работы — ему надо уходить; а когда он возвращается — мне уже пора собираться. Едва успеваем вместе поесть. Даже выходные дни у нас почти никогда не совпадают, так что, когда он свободен, ему самому приходится стряпать для себя… Не хотите ли выпить стаканчик? Ты уж тут угощай, Проспер, а я пойду…

– Семен, только без меня не начинать! Слышишь, не начинать!

– Но ею сейчас занимается каждый второй в Екатеринодаре.

Мегрэ живо возразил:

– Сейчас – да. Однако это поветрие скоро закончится. Дураков остригут и отпустят опять пастись. И Конон будет среди стригунов, а не среди остриженных.

– Стало быть, нет особых причин, – заметил Дадли Форсдайк, – чтобы поворачиваться к ним спиной.

— Нет, нет, мадам… Останьтесь, пожалуйста… Я сейчас ухожу… Представьте себе, нынче утром в отеле «Мажестик» совершено преступление… Я хотел получить у вашего друга кое-какие сведения, поскольку это произошло в подвале и в такое время, когда он был там почти что один.

Крюгер склонился к Сандре и заглянул в ее прекрасные глаза.

Сергей слушал, не перебивая. Его родственник продолжил:

Было нелегко продолжать эту жестокую игру — слишком уж мучительную тревогу выражало лицо Проспера Донжа, напоминавшего не то рыбу, пойманную на крючок, не то испуганного барана. Он старался держаться спокойно, и это ему почти удавалось. Но ценой каких внутренних терзаний!..

Зерно добра, посеянное в другой душе, порождает сознание собственного благородства.

– Англичане надувают мыльный пузырь. Вы не играете на бирже? Нет? А я играю. Причем на Лондонской и на Берлинской. Вам будет трудно понять про пузырь.

Шарлотта, ничего не подозревая, спокойно наливала коньяк в рюмки с золотым ободком.

– Ты в силах идти? Дело в том, что я не могу тебя здесь оставить.

– И твой брат, – продолжал Форсдайк, – Рэй, с которым я не знаком. Почему я не знаком с Рэем?

– А вы все же объясните.

– Тут нет особых причин, – сказала в свою очередь Тельма. – Он в отъезде. Вот и все. Скоро, должно быть, появится.

– Попробую. Вот образовалось в Лондоне, к примеру, «Северное Майкопское промышленное общество». Основной капитал – пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Оно выпускает акции для оплаты уставного капитала в несколько раз больше, чем основной. Акции имеют номинал пять шиллингов. Это мизерный номинал, и такие стреляные воробьи, как я, тут же чувствуют подвох. А рядовые англичане, мелкие лавочники или извозчики, радуются. Им по карману! И покупают в очередь. Сергей Манолович, это же афера. Узаконенное жульничество. «Северное Майкопское» начинает крутить свои бумаги на бирже, подогревая интерес к ним всякими заказными статьями в газетах. Курсовая цена акций растет, капитализация общества лезет вверх.

– Да, я с тобой, – негромко произнесла австрийка, поднимаясь на ноги.

— Кого же убили? Кого-нибудь из служащих? — спросила она удивленно, но без особого волнения.

– Вот как? – поморщился Дадли Форсдайк, гадая, что за человек этот его шурин.

– То есть? Тут, признаться, я уже не понимаю.

Форсдайки ехали молча, и каждый не знал, кто же над кем взял верх.

И было заметно, что силы возвращаются к ней.