– О! Цветы! Я вижу цветы! В прошлый раз их здесь не было!

Действительно, широкий луг украшали бесчисленные маленькие цветочки.

– Можете посмотреть на цветы рядом с вами?

Я присел на корточки и посмотрел вниз.

– Ох, как красиво! Можете ее понюхать? Нет, не срывайте ее!

Мне ничего другого не оставалось, как лечь почти ничком на живот, чтобы уловить легкий аромат цветка.

– Ах, я тоже его чувствую! Словно она посылает нам нежную сонату.

Я рассмеялся и покачал головой. В наш век вечно меняющихся прихотей и сумасбродных увлечений большинство молодых женщин были беспокойными и импульсивными. Таких утонченных девушек, как эта, которых до слез трогает вид цветка, немного, и встречаются они редко.

– Давайте дадим этому цветочку имя, а? Гм… Мы назовем ее «мечтательницей». А вон тот цветок? Как нам назвать его? Гм… «капля дождя» звучит хорошо. А теперь подойдите вон к той, подальше. Спасибо. У нее светло-голубые лепестки – ей надо дать имя «лунный лучик».

Так мы переходили от одного цветка к другому, сначала смотрели, потом нюхали и, наконец, давали им имена. Охваченная экстазом, она погрузилась в это занятие, и конца ему не предвиделось, она забыла обо всем. Мне, однако, очень скоро до смерти надоела эта глупая игра, но к тому моменту, когда я настоял на ее завершении, мы уже дали имена сотне цветов или больше.

Подняв глаза, я понял, что мы забрели достаточно далеко, поэтому повернул обратно, чтобы забрать свой вещмешок. Когда я нагнулся за ним, в моих ушах раздался испуганный крик.

– О нет! Вы раздавили «снежинку»!

Я осторожно выпрямил стебелек бледного полевого цветочка. Внезапно вся эта сцена показалась мне комичной. Накрыв один цветок обеими руками, я спросил у нее:

– Как их зовут? Как они выглядят?

– Та, что слева, – это «кристалл». Она тоже белая, на ее стебельке три листика. Справа у нас «огонек». Он розовый, с четырьмя листиками. Верхние два листа растут отдельно, а нижние соединены вместе.

Она все цветы назвала правильно. Я даже был немного растроган.

– Видите? Мы все друг друга знаем. Я буду снова и снова вспоминать их в следующие долгие дни. Это будет выглядеть так, будто снова рассказываешь прекрасную волшебную сказку. Эта ваша планета совершенно прекрасна!

– Моя планета? Это и ваша планета тоже! А если вы будете вести себя как темпераментный ребенок, дотошные космические психологи проследят за тем, чтобы вы спустились на нее и остались здесь до конца жизни.

Я начал бесцельно бродить по равнине. Вскоре я набрел на маленький ручеек, скрытый в густой траве. Я решил было идти дальше, но ее голос остановил меня.

– Мне так хочется опустить руку в этот ручеек.

Присев на корточки, я опустил руки в воду. Прохладная, свежая волна омыла все мое тело. Я знал, что она тоже ее чувствует, так как ультрачастотные волны несут это ощущение в далекий космос. И снова я услышал ее вздох.

– Там, где вы находитесь, жарко? – Я представил себе эту тесную рубку и ее космический скафандр с удивительно совершенной системой изоляции.

– Жарко, – ответила она. – Жарко, как в аду. – Тон ее изменился. – Эй, что это? Ветер прерии? – Я вынул руки из воды и ощутил прохладу легкого ветерка на своей влажной коже. – Нет, не двигайтесь. Этот ветер просто божественно приятный. – Я поднял обе руки и держал их на ветру, пока они не высохли. По ее просьбе я снова опустил руки в ручей, а потом подставил их ветру. Опять возникло божественное ощущение, и мы вместе им наслаждались. Мы еще долго так бездельничали.

Потом я опять пустился в путь и молча бродил некоторое время. Я услышал ее шепот:

– Эта ваша планета поистине великолепна.

– Я ничего об этом не знаю. Серость моей жизни притупила все мои чувства.

– Как вы можете так говорить? Эта планета может предложить столько ощущений и впечатлений! Пытаться все их описать все равно что пытаться сосчитать капли дождя во время грозы. Взгляните на эти облака на горизонте, они все серебристо-белые! В этот момент они мне кажутся твердыми, они подобны высоким горам из сверкающего нефрита. С другой стороны, луга под ними кажутся легкими, как дымка, словно вся трава решила взлететь с земли и стать зеленым морем облаков. Посмотрите! Посмотрите на облака, проплывающие мимо солнца! Смотрите, как величественно сплетаются свет и тень от них на траве! Вы действительно ничего не чувствуете, когда видите это?

Надев ее глаза, я целый день бродил по лугам. Я слышал в ее голосе острую тоску, когда она смотрела на каждый цветок, на каждую травинку, на каждый луч солнечного света, падающий на прерию, и когда она слушала различные голоса поросших травой равнин. Внезапное появление речушки и маленькой рыбки, плывущей в ней, вызывало у нее взрыв восхищения. Неожиданно прилетевший ветерок, несущий с собой аромат свежей травы, доводил ее до слез… Ее чувства к этой планете были такими полными, что я спрашивал себя, все ли в порядке у нее с психикой.

Перед закатом я подошел к белому домику, одиноко стоящему на лугу. Его построили в качестве гостиницы для путешественников, однако, по-видимому, я стал ее первым постояльцем за долгое время.

Кроме меня, единственным ее обитателем был не совсем исправный, устаревший андроид, который обслуживал всю гостиницу. Я проголодался не меньше, чем устал, но не успел я закончить свой ужин, как моя спутница предложила сейчас же выйти из дома и посмотреть на заход солнца.

– Смотреть, как вечернее небо постепенно теряет свои краски и ночь опускается над лесом, все равно что слушать самую прекрасную симфонию Вселенной.

Ее голос был полон восторга. Я еле заставил свои налитые свинцом ноги вытащить меня наружу, проклиная свое невезение.

* * *

– Вас действительно так воодушевляют эти обычные вещи, – сказал я ей на обратном пути к дому. Уже настала ночь, и звезды сияли на небе.

– А почему вас они не воодушевляют? – спросила она. – Именно это значит быть по-настоящему живым.

– Я не нахожу никакого удовольствия в таких вещах. И большинство других людей тоже. Слишком просто в наше время получить то, что хочешь. Я говорю не только о материальных вещах. Запросто можно окружить себя голубыми небесами и кристально чистой водой. Если захочется покоя и тишины сельской местности или далекого острова, стоит только щелкнуть пальцами. Даже любовь. Подумайте, как она ускользала от предыдущих поколений и как отчаянно люди гонялись за ней, а теперь ее можно почувствовать при помощи виртуальной реальности, хотя бы в течение нескольких мгновений.

Теперь людей ничто не воодушевляет. Они видят блюдо с фруктами на расстоянии протянутой руки и только откусывают от каждого фрукта по кусочку, а остальное выбрасывают.

– Но не перед каждым стоит такое блюдо с фруктами, – тихо возразила она.

Я почувствовал, что мои слова причинили ей боль, но не очень понимал почему. Остаток пути мы молчали.

В ту ночь я видел ее во сне. Она была одета в свой скафандр, сидела в своей крохотной рубке. В ее глазах стояли слезы. Она протянула ко мне руку и крикнула: «Выведите меня отсюда! Я не хочу быть запертой здесь!» Я вздрогнул и проснулся и тут осознал, что она действительно меня зовет. Я смотрел в потолок, на мне по-прежнему были ее глаза.

– Пожалуйста, вынесите меня из дома! Давайте посмотрим на Луну. Она уже должна была взойти!

Мне казалось, что моя голова набита песком, я нехотя стащил себя с кровати. Выйдя из дома, я обнаружил, что Луна действительно только что взошла; утренний туман придавал ей красноватый оттенок. Просторные луга под ней крепко спали. Сияющие точки бесчисленных светлячков парили в туманном океане травы, словно сны пустыни Такла Макан просачивались в реальность.

Потягиваясь, я произнес в ночное небо:

– Эй, вы видите, где светит Луна, из своего положения на орбите? Какова позиция вашего корабля? Скажите мне, и я, возможно, даже смогу вас увидеть. Уверен, что ваш корабль находится на низкой околоземной орбите.

Вместо ответа она начала напевать песню. Пропев несколько тактов, она сказала:

– Это «Лунный свет» Дебюсси.

Она продолжила тихо напевать, забыв, по-видимому, что я слушаю ее на другом конце, – или даже о том, что я существую. Мелодия и лунный свет лились с орбиты на прерию в унисон. Я представил себе эту хрупкую девушку в открытом космосе: серебристая Луна сияет сверху, голубая Земля снизу. Она летит между ними двумя, она меньше точки, и ее песня растворяется в лунном свете…

Когда я вернулся в постель час спустя, она все еще продолжала напевать. Я не знал, был ли это все еще Дебюсси, но мне было все равно. Эта изящная музыка наполняла мои сны.

Некоторое время спустя – не знаю, как скоро – ее пение сменилось криками. Ее крики разбудили меня. Она опять хотела выйти из дома.

– Разве вы не смотрели только что на Луну? – рассердился я.

– Но теперь все стало другим. Помните облака на западе? К этому времени они, возможно, уже плывут над нами. Луна скрывается за облаками и выплывает из них; я хочу увидеть танец света и теней на равнине. Как это, наверное, прекрасно. Еще одна разновидность музыки. Пожалуйста, вынесите мои глаза из дома!

Моя голова пульсировала от гнева, но я вышел наружу. Облака закрыли Луну, и она светила сквозь них. Ее туманный свет освещал покрытые травой луга. Казалось, Земля глубоко погрузилась в воспоминания о древности.

– Вы похожи на сентиментального поэта восемнадцатого века. Вы трагически не приспособлены к нашему времени. Тем более для астронавта, – сказал я, глядя в ночное небо. Я снял ее глаза и повесил их на ветку ближайшего кедра. – Если хотите смотреть на Луну, можете делать это без меня. Мне нужно поспать. Завтра я должен вернуться в космический центр и продолжить мою горестно прозаичную жизнь.

Тихий голос донесся из ее глаз, но я уже не слышал, что она говорила. Я вернулся в дом, не сказав больше ни слова.

Когда я проснулся, был уже день. Темные тучи закрывали небо, окутывали Такла Макан моросящим дождем. Ее глаза все еще висели на дереве, линзы покрылись туманом. Я осторожно протер их и надел. Я предположил, что после того, как она всю ночь смотрела на Луну, она уже крепко спит. Однако я услышал ее тихие рыдания. Меня охватила жалость.

– Простите меня. Я просто слишком устал вчера ночью.

– Нет, вы ни при чем, – ответила она, всхлипывая. – Небо покрылось тучами в половине четвертого. После пяти часов пошел дождь…

– Вы совсем не спали? – почти крикнул я.

– Пошел дождь, и я… Я не видела солнца, когда оно взошло, – выдавила она из себя, задыхаясь. – Мне так хотелось увидеть восход солнца над равниной. Мне больше всего хотелось это увидеть…

В моем сердце что-то растаяло. Ее слезы текли в моих мыслях, я представлял себе, как дергается ее маленький носик, когда она всхлипывает. Я почувствовал, как увлажнились мои глаза. Должен признаться: она научила меня кое-чему за последние двадцать четыре часа, хоть я не мог точно понять, чему именно. Это было нечто туманное, как свет и тени, плывущие над лугом. Из-за этого теперь мои глаза видели другой мир.

– Будет и другой восход солнца. Я обязательно снова возьму с собой ваши глаза, и вы его увидите. Или, возможно, я увижу его вместе с вами настоящей. Как вам это?

Ее рыдания прекратились. Внезапно она прошептала мне:

– Послушайте…

Я ничего не слышал, но напрягся.

– Это первая утренняя птица. Птицы прилетели, даже в дождь. – Ее голос звучал торжественно, словно она слушала звон колоколов, провозглашающий конец эпохи.

Глава 2. Закат-6

Мои воспоминания об этом приключении быстро померкли после того, как я вернулся к своему унылому существованию и напряженной работе. Когда я вспомнил, что нужно постирать одежду, которую носил во время поездки, – а это произошло не сразу после нее, – то обнаружил несколько семян травы за отворотами брюк. В то же время в глубине моего подсознания тоже осталось одно крохотное семечко. В тоскливой пучине моей души это семечко уже проросло, однако его стебельки были такими крохотными, едва заметными. Это могло происходить неосознанно, но в конце каждого тяжелого рабочего дня я чувствовал поэзию природы в прикосновении вечернего ветерка к своему лицу. Мое внимание привлекало пение птиц. Я даже иногда стоял в сумерках на эстакаде и смотрел, как ночь окутывает город… Мир все еще казался мне тусклым, но теперь в нем там и сям появлялись зеленые искры растений, и их число постоянно росло. Когда я начал замечать эти перемены, я снова вспомнил о ней.

Она начала вплывать в мои мысли, не занятые работой, и даже в мои сны. Я видел эту тесную рубку, этот странный герметичный космический скафандр… Позже все это исчезло из моего сознания. Только одна картина выступала из пустоты: тот карандаш, парящий вокруг ее головы в невесомости. Почему-то я видел этот карандаш, парящий передо мной, стоило мне только закрыть глаза.

Однажды, когда я шел по просторному вестибюлю космического центра, гигантская фреска, мимо которой я проходил бесчисленное множество раз, вдруг привлекла мое внимание. На ней был изображен вид на Землю из космоса; Земля выглядела темно-синим драгоценным камнем. Тот карандаш опять всплыл перед моим внутренним взором, но теперь он парил на фоне фрески. Я опять услышал ее голос.

– Я не выношу замкнутого пространства.

Понимание вспыхнуло в моем мозгу, как молния. Космос – не единственное место, где есть невесомость.



Я бросился бежать вверх по лестнице как безумный и забарабанил в дверь Директора. Его не оказалось на месте. Подгоняемый каким-то предчувствием, я сбежал вниз, к маленькой комнате, где хранились глаза. Директор был там, он смотрел на изображение девушки на большом мониторе. Она по-прежнему находилась внутри той же герметичной рубки, одетая в тот же «скафандр». Изображение не двигалось; это почти наверняка была запись.

– Вы здесь из-за нее, полагаю, – сказал он, не отводя глаз от монитора.

– Где она? – Мой голос прогремел внутри маленькой комнаты.

– Вы уже догадались. Она штурман «Заката-6».

Все силы покинули мое тело, и я рухнул на ковер. Теперь все стало понятно.

Первоначально планировалось запустить десять кораблей в рамках проекта «Закат», от «Заката-1» до «Заката-10». После катастрофы «Заката-6» этот проект закрыли.

Это был исследовательский проект, как многие до него. Он состоял из таких же основных последовательных этапов, как и другие полеты космического центра. Было только одно отличие – суда типа «Закат» запустили не в открытый космос. Эти корабли построили для того, чтобы нырнуть в глубины Земли.

Через полтора столетия после первого космического полета человечество начало запускать зонды в противоположном направлении. Терра-зонды серии «Закат» были первой попыткой исследований такого типа.

Четыре года назад я наблюдал за запуском «Заката-1» по телевизору. Была глубокая ночь. Ослепительный огненный шар вспыхнул в центре Турфанской впадины[18], и облака в ночном небе Синьцзяна засияли яркими цветами восхода. К тому моменту, когда огненный шар погас, «Закат-1» уже находился под землей. В центре этого круга докрасна раскаленной, сожженной земли теперь кипело озеро расплавленной магмы. Раскаленная добела лава кипела и бурлила, выбрасывая в воздух фонтаны жидкого огня… Дрожь земли можно было ощутить в самом Урумчи, когда терра-зонд летел сквозь внутренние слои планеты.

Первые пять кораблей проекта «Закат» успешно совершили путешествия под землю и благополучно вернулись на поверхность. «Закат-5» установил рекорд дальности по путешествию человека под земной поверхностью: 3100 километров. Этот рекорд «Закат-6» не намеревался побить, и по веской причине. Современная геофизика пришла к выводу, что граница между поверхностью Земли и ядром лежит на глубине от 3400 до 3500 километров; этот участок ученые называют «границей Гутенберга». Проникнуть за пределы этой границы означало войти в железоникелевое ядро планеты. При входе в это ядро плотность окружающей материи внезапно возросла бы по экспоненте до такого уровня, который превышает прочность конструкции корабля.

Путешествие «Заката-6» началось гладко. У терра-зонда ушло целых два часа на то, чтобы пройти границу между поверхностью Земли и мантией, также называемый «границей Мохоровичича», сокращенно «Мохо». Отдохнув пять часов на скользящей поверхности Евразийской плиты, корабль начал медленное движение сквозь мантию длиной более трех тысяч километров.

В космическом путешествии бывает одиноко, но, по крайней мере, астронавты могут любоваться бескрайней Вселенной и великолепием звезд. А у «терранавтов», путешествующих внутри планеты, нет ничего, что могло бы их направлять, кроме ощущения бесконечно возрастающей плотности. На мониторах заднего обзора они могли видеть только ослепительное сияние кипящей магмы за кормой своего корабля. Когда корабль погружался глубже, магма смыкалась за хвостовой частью корабля и мгновенно закупоривала только что проложенный кораблем туннель.

Как-то один терранавт описал свои впечатления. Как только он и его товарищи по экипажу закрывали глаза, они видели, как поток магмы сливается позади них, как он снова и снова давит на них и перекрывает обратный путь. Это видение преследовало их подобно фантому и заставляло путешественников ощущать огромное и все возрастающее количество материи, давящее на их корабль. Это чувство клаустрофобии трудно понять тем, кто находится на поверхности, но оно мучило всех и каждого терранавта.

«Закат-6» завершил все свои исследовательские задания с большим успехом. Корабль двигался примерно со скоростью пятнадцать километров в час; при такой скорости ему требовалось двадцать часов, чтобы достичь намеченной глубины. Однако через пятнадцать часов и сорок минут движения экипаж получил сигнал тревоги. Подповерхностный радар показал внезапный рост плотности вблизи корабля, она подскочила с 6,3 грамма на кубический сантиметр до 9,5 грамма. Окружающее вещество имело уже не кремниевую основу, а главным образом стало железоникелевым сплавом; и оно было теперь не твердым, а жидким. Несмотря на то что они достигли глубины 2300 километров, все признаки указывали, что «Закат-6» и его экипаж вошли в ядро планеты.

Позднее экипаж узнал, что они случайно наткнулись на трещину в мантии Земли, которая вела прямо в ядро. Эту трещину заполнял жидкий сплав железа и никеля под высоким давлением из земного ядра. Из-за этой трещины граница Гутенберга поднялась выше и оказалась на тысячу километров ближе к траектории движения «Заката-6». Экипаж корабля немедленно принял экстренные меры для изменения курса. Именно во время этой попытки спастись и разразилась настоящая катастрофа.

Материал корпуса корабля с добавлением нейтронов был достаточно прочным и мог выдержать огромное и внезапное увеличение давления до 1600 тонн на кубический сантиметр, но сам терра-зонд состоял из трех частей: термоядерного двигателя в носовой части, центральной кабины и кормового тягового двигателя. При попытке изменить направление секция, соединяющая термоядерный двигатель с центральной кабиной, раскололась из-за большой плотности и давления железоникелевого сплава, которые намного превышали рабочие параметры корабля. Изображения, переданные нейтринным коммуникатором «Заката-6», показывали, как передний двигатель откололся от корпуса, и его сразу же поглотило красное сияние жидкого металла. Термоядерный двигатель корабля выпустил перегретую реактивную струю, которая разрезала корпус передней части зонда. Без него тяговый двигатель едва был способен продвинуть «Закат-6» на один дюйм сквозь твердые внутренние слои планеты.

Плотность земного ядра поразительна, но нейтроны в корпусе корабля давали еще большую плотность. Так как плавучесть, создаваемая железоникелевым сплавом, не превосходила собственный вес «Заката-6», он начал тонуть, опускаться к земному ядру.

Через полтора столетия после посадки на Луну человечество наконец получило возможность отправиться на Меркурий. Ожидалось, что мы доберемся от мантии к ядру за такое же время. Теперь терра-зонд случайно вошел в ядро, и так же, как корабль эры «Аполлонов», сошел с курса и улетел в глубины пространства, шансов на его спасение просто не существовало.

К счастью, корпус главной кабины корабля был прочным, а система нейтринной коммуникации поддерживала устойчивую связь с центром управления на поверхности. Весь следующий год экипаж «Заката-6» упорно трудился, отправляя ценные сведения, полученные в ядре, на поверхность.

Они были заперты тысячами километров скальной породы, но воздух и возможность выжить волновали их меньше всего: больше всего остального им недоставало пространства. На них воздействовала температура выше пяти тысяч градусов Цельсия, их окружало давление, способное превратить уголь в алмазы за считаные секунды. Только нейтрино могли вырваться из вещества невероятной плотности, в котором был погребен «Закат-6». Корабль оказался, как в капкане, в гигантской печи из расплавленного металла. Для экипажа корабля «Ад» Данте был бы раем. Что представляла собой жизнь в таком мире? Есть ли какое-нибудь слово, кроме слова «хрупкий», способное описать ее?

Колоссальное психологическое давление погубило нервную систему членов экипажа. Однажды инженер-геолог проснулся, спрыгнул с постели и распахнул теплоизоляционный люк, защищающий кабину. Хотя это был только первый из четырех подобных люков, волна раскаленного воздуха, хлынувшая сквозь оставшиеся три слоя, в одно мгновение превратила его в уголь. Чтобы не допустить немедленного разрушения корабля, командир бросился закрывать люк. Ему это удалось, но он получил сильные ожоги. Этот человек умер, сделав последнюю запись в бортовом журнале корабля.

«Закат-6» продолжал путешествие сквозь самые темные глубины планеты с одним уцелевшим членом команды.

К этому моменту внутри корабля полностью исчезла сила тяжести. Корабль погрузился на глубину 6800 километров – это была самая глубокая точка планеты. Последняя оставшаяся в живых женщина-терранавт на борту «Заката-6» стала первой, кто достиг ядра Земли.

Весь ее мир сжался до размера тесной, душной кабины. У нее осталось меньше десяти квадратных метров, на которых она могла двигаться.

Бортовая пара нейтринных очков позволяла ей изредка устанавливать очень скудный сенсорный контакт с поверхностью планеты. Тем не менее и эта линия жизни была обречена на очень короткое существование, так как нейтринная система коммуникации почти лишилась питания. К этому моменту уровень энергии уже был слишком низким, чтобы обеспечить высокоскоростную передачу данных, необходимую для этих сенсорных очков. Фактически система потеряла с ней контакт три месяца назад, как раз тогда, когда я садился в самолет, возвращаясь из своего отпуска на равнине. К этому времени ее глаза уже лежали в моей дорожной сумке.

То туманное, пасмурное утро на равнине было ее последней возможностью взглянуть на поверхность планеты.

С того времени «Закат-6» мог лишь поддерживать связь по радио и передавать данные на поверхность. Но однажды ночью эта связь тоже прервалась, и она навсегда осталась в одиноком заточении в ядре планеты.

Нейтронный корпус зонда был достаточно прочным, чтобы выдержать огромное давление ядра, а цикличные системы жизнеобеспечения корабля способны были проработать еще пятьдесят или восемьдесят лет. Поэтому она останется жить в центре Земли, в помещении, настолько крохотном, что его можно пересечь меньше, чем за одну минуту.

Я не смел представить себе ее последнее прощание с поверхностью земли. Тем не менее, когда Директор поставил мне запись, я был потрясен.

Луч нейтрино, идущий к поверхности, был уже слабым, когда она отправила это послание, и ее голос иногда прерывался, но он звучал спокойно.

– …получила ваши последние наставления. Я сделаю все, что смогу, чтобы выполнить весь план исследований в последующие дни. Когда-нибудь, возможно, через много поколений, другой корабль найдет «Закат-6» и пристыкуется к нему. Если кто-нибудь войдет сюда, могу лишь надеяться, что те данные, которые я оставлю, будут полезны. Пожалуйста, не сомневайтесь; я организовала свою жизнь здесь, внизу, и приспособилась к этому окружению; я уже не чувствую себя стесненной или запертой. Меня окружает весь мир. Когда я закрываю глаза, то вижу широкие равнины на поверхности. Я до сих пор вижу каждый цветок, которому дала имя.

Прощайте.

Эпилог. Прозрачная планета

Прошло много лет, и я побывал во многих местах. Куда бы я ни приехал, я ложусь на землю.

Я лежал на пляжах острова Хайнань, на снегу Аляски, среди белых берез России и на раскаленном песке Сахары. И каждый раз планета становилась прозрачной в моем воображении. Я видел терра-зонд, стоящий на приколе более чем в шести тысячах километров подо мной в центре той полупрозрачной сферы, чей корпус когда-то носил имя «Закат-6»; я чувствовал биение ее сердца, доносящееся до меня через тысячи километров. Когда я представлял себе золотистый свет солнца и серебристое сияние Луны, освещающее ядро планеты, я слышал, как она напевает «Лунный свет», и ее тихий голос:

«…Как прекрасно это, наверное, выглядит. Это еще один вид музыки…»

Одна мысль утешала меня: даже если я окажусь в самом дальнем уголке Земли, я всегда буду ничуть не дальше от нее.

Пушечное ядро

Пролог

С тех пор как человечество использовало природные ресурсы Земли, оно обратило свой взгляд на последний девственный континент – Антарктиду. Это сместило политический центр притяжения Земли и привело к отмене Договора по Антарктиде. Благодаря близости к Антарктиде две южноамериканские страны внезапно превратились в сверхдержавы и приобрели геополитический статус, соперничающий с их статусом на футбольном поле. Человечество также вступило в финальную фазу полного уничтожения ядерного оружия. Эта победа просвещенного разума над варварством заставила человечество бороться за Антарктиду, избавленную от грозной тени термоядерного апокалипсиса.

Глава 1. Новое твердое состояние

В огромной пещере Шэнь Хуабэй чувствовал себя так, будто шел по темной равнине под небом без звезд. Камни у него под ногами, которые расплавились от жара ядерного взрыва, уже остыли и стали твердыми, хотя сильный жар еще проникал сквозь термоизоляцию его сапог, и подошвы его ног вспотели. Дальше от входа один участок стенки пещеры еще не остыл. Он слабо светился красным в темноте, как небо на рассвете сквозь туман.

Жена Шэнь Хуабэя, Чжао Вэньцзя, шла слева от него, а его восьмилетний сын, Шэнь Юань, вприпрыжку бежал впереди, по-видимому, тяжелый противорадиационный костюм его совсем не стеснял. С ними вместе шагали члены Группы атомной инспекции ООН, фонари на их шлемах посылали в темноту длинные лучи света.

Для уничтожения ядерного оружия применяли два метода: демонтаж и подземные взрывы. Здесь находился один из участков подземных взрывов Китая.

Профессор Кавинский, руководитель группы инспекторов, догнал Шэнь Хуабэя. Его фонарь осветил трех человек, идущих впереди него, и отбросил их длинные, качающиеся тени на пол пещеры.

– Доктор Шэнь, зачем вы взяли с собой семью? Здесь не место для пикника.

Шэнь Хуабэй остановился, ожидая, пока русский физик поравняется с ним.

– Моя жена – инженер-геолог, она работает в Главном центре управления уничтожением. Что касается сына, то, мне кажется, ему здесь нравится.

– Нашего сына всегда привлекало все странное и экстремальное, – согласилась с ним Вэньцзя, обращаясь скорее к мужу, чем к руководителю группы. Несмотря на то что ее лицо отчасти скрывал щиток защитного костюма, Хуабэй ясно видел беспокойство в глазах жены.

Мальчик буквально приплясывал перед ними.

– В самом начале эта яма была размером с наш подвал. После всего двух взрывов она стала гигантской! Только подумайте, какие огненные шары возникли после этих взрывов – наверное, казалось, что огромные младенцы под землей разозлились, бьют ножками и орут. Должно быть, зрелище было поразительное!

Шэнь Хуабэй и Чжао Вэньцзя переглянулись. Он слегка улыбался, но тревога на ее лице стала еще заметнее.

– Мальчик мой, там было восемь младенцев! – со смехом сказал профессор Кавинский Шэнь Юаню. Потом повернул голову к Шэнь Хуабэю. – Доктор Шэнь, именно это я собирался с вами обсудить. Во время последнего взрыва вы подорвали боеголовки восьми баллистических ракет «Гигантская волна», запускаемых с подлодок, каждая мощностью сто килотонн. Боеголовки были установлены на стеллаже кубической формы…

– В чем проблема?

– Перед детонацией я ясно увидел на мониторе, что в центре куба находится белая сфера.

Шэнь Хуабэй опять остановился. Глядя прямо на Кавинского, он сказал:

– Профессор, условия Договора об уничтожении запрещают нам уничтожать меньше положенной квоты, но, по-моему, они не запрещают нам взрывать больше. Было проведено пять независимых наблюдений, которые подтвердили размеры взрыва. Все остальное несущественно.

Кавинский кивнул.

– Поэтому я дождался конца детонации, чтобы обсудить с вами этот вопрос. Мне просто любопытно.

– Полагаю, вы слышали о «сахарной глазури»?

Слова Шэнь Хуабэя обрушились на собравшихся как проклятие. В пещере стало тихо, все остановились, и лучи света от фонарей на шлемах, направленные во все стороны, замерли. Они разговаривали по радиосвязи в скафандрах радиационной защиты, поэтому даже далеко обогнавшие их люди услышали слова Шэнь Хуабэя. Молчание было нарушено, когда члены группы инспекторов подошли и собрались вокруг Шэнь Хуабэя. Каждый в этой группе избранных, из какой бы страны мира их ни направили сюда, был светилом в области ядерных исследований вооружения, и все ясно поняли, о чем идет речь.

– Она действительно существует? – спросил один американец, пристально глядя на Шэнь Хуабэя.

Тот лишь кивнул головой.

Ходили слухи о том, что, получив известие о первом китайском испытании атомной бомбы в середине прошлого столетия, Мао Цзэдун прежде всего задал вопрос: «Атомный взрыв был?» Понимал он или нет, но это был отличный вопрос. Ключом при проектировании атомного оружия является возможность применить сжатие. При взрыве атомной бомбы сначала взрывается пакет обычных взрывчатых веществ, окружающих массу расщепляемого материала, и этот взрыв сжимает его, образуя плотную сферу. Когда эта сфера достигает критической плотности, начинается разрушительная цепная реакция, которая приводит к атомному взрыву. Все это происходит в миллионную долю секунды, поэтому давление на расщепляемое ядро должно быть рассчитано очень точно, так как даже малейший дисбаланс может помешать ядру достичь критической массы. Если это случится, произойдет всего лишь обычный химический взрыв. После появления атомного оружия ученые использовали сложные математические модели для конструирования разнообразных устройств, вызывающих сжатие заряда. Новые технологии последних лет позволили ученым создать механизм сжатия с небывалой точностью, и «сахарная глазурь» была одним из методов, позволивших им этого добиться.

«Сахарная глазурь» представляла собой некий наноматериал, используемый для создания оболочки ядра атомного оружия. После нанесения этого материала его, в свою очередь, накрывали слоем обычных зарядов взрывчатки. Назначением «сахарной глазури» было автоматически уравновесить компрессионное напряжение, так что, даже если внешний слой взрывчатых веществ не создаст однородное давление, «сахарная глазурь» сбалансирует его распределение и вызовет сжатие, необходимое для получения критической плотности делящегося материала.

– Та белая сфера, которую вы видели между боеголовками, была сплавным материалом, покрытым «сахарной глазурью», – сказал Шэнь Хуабэй. – Ему предстояло подвергнуться огромному напряжению сжатия во время взрыва. Это часть исследовательского проекта, который мы планируем продолжать в процессе уничтожения оружия. Когда все атомное оружие на Земле будет уничтожено, будет трудно создать кратковременное компрессионное напряжение сжатия такой величины, – по крайней мере, в ближайшее время. Будет интересно посмотреть, что произойдет с испытуемым материалом при таком давлении, – посмотреть, во что он превратится. Мы надеемся, что это исследование поможет нам открыть перспективные области применения для «сахарной глазури» в мирных целях.

Один из чиновников ООН, обдумывая такие возможности, сказал:

– Вам следует покрыть графит «сахарной глазурью», чтобы мы могли создавать крупный алмаз во время каждого взрыва. Тогда этот дорогостоящий проект уничтожения атомного оружия мог бы принести прибыль.

В наушниках раздался взрыв хохота. Чиновники, не имеющие технического образования, часто становились посмешищем в подобных ситуациях.

– Посмотрим, восемьсот килотонн… На сколько порядков величины это больше, чем давление, необходимое для превращения графита в алмаз? – спросил кто-то.

– Конечно, это не создало алмаз! – прозвучал веселый голос Шэнь Юаня в их наушниках. – Держу пари, это создало черную дыру! Крошечную черную дыру! Она всосет нас в себя, всосет всю планету, и мы окажемся в более красивой вселенной на другой стороне!

– Ха-ха, взрыв был для этого недостаточно большим, мой мальчик. Доктор Шэнь, у вашего сына замечательный ум! – похвалил его Кавинский. – Итак, каковы были результаты этого опыта? Во что превратился сплав? Полагаю, вы большую часть его не нашли.

– Я еще не знаю. Давайте пойдем и посмотрим, – ответил Шэнь Хуабэй, указывая вперед. От взрыва в Земле образовалась огромная сферическая полость, похожая на чашу с закругленным дном. В центре этой чаши мелькали лучи нескольких фонариков. – Это люди из группы, изучающей «сахарную глазурь».

Они спустились по пологому склону к центру чаши. Внезапно Кавинский остановился. Потом прижал ладони к земле.

– Я чувствую дрожь!

Другие тоже ее почувствовали.

– Она не могла быть вызвана взрывом, правда?

Чжао Вэньцзя покачала головой.

– Мы неоднократно исследовали геологическую структуру зоны вокруг полигона. Взрыв никак не мог вызвать здесь землетрясение. Дрожь началась после взрыва и с тех пор продолжается без перерыва. Доктор Дэн Ивэнь сказал, что это имеет какое-то отношение к эксперименту с «сахарной глазурью», но подробностей я не знаю.

Когда они подошли к центру чаши, дрожь усилилась, она шла откуда-то из подземной глубины. Вскоре она стала настолько сильной, что и у них задрожали ноги, будто гигантский поезд с громом проносился под ними. Когда они подошли к центру, ученый в скафандре поднялся со дна чаши и поздоровался с ними. Это был доктор Дэн Ивэнь, тот ученый, который отвечал за эксперименты по сжатию материалов во время атомных взрывов.

– Что это у вас? – спросил Шэнь Хуабэй, указывая на большой белый шар в руке доктора.

– Рыболовная леска, – ответил доктор Ивэнь. Вокруг него стояли, низко нагнувшись, несколько человек, образовав круг. Они смотрели в маленькое отверстие в скале, которая расплавилась во время взрыва и снова отвердела. Края отверстия представляли собой почти правильный круг диаметром примерно десять сантиметров, а его края были гладкими, будто отверстие проделали сверлом. Один конец лески в руке доктора Ивэня исчезал в этой дыре, и он постепенно отматывал новые порции лески со своего клубка.

– Мы уже опустили больше десяти тысяч метров лески в это отверстие, а дна все нет. Наши радары показывают, что его глубина больше тридцати тысяч метров, и она растет.

– Как она образовалась? – спросил кто-то.

– Сжатый экспериментальный сплав утонул в земле, как камень в море. Вот что проделало эту дыру. Пока мы разговариваем, сплав проходит сквозь плотные слои камня, и это вызывает дрожь.

– Боже мой, это поразительно! – воскликнул Кавинский. – Я полагал, что сплав испарится от высокой температуры во время взрыва.

– Если бы не было «сахарной глазури», результат был бы именно таким, – согласился доктор Ивэнь. – А в этом случае он не успел испариться: «сахарная глазурь» перераспределила силу взрыва, сжала сплав и породила новое состояние материи, которое следует назвать «сверхтвердым». Это название уже занято, поэтому мы назвали такое состояние «новым твердым».

– Вы хотите сказать, что плотность этой штуки по сравнению с плотностью земли под нами аналогична плотности камня, брошенного в воду? – спросил профессор Кавинский, все еще с недоверием.

– Она намного больше. Основная причина, почему камень тонет в воде, не имеет отношения к плотности того или иного материала; причина в том, что вода – это жидкость. Когда вода замерзает, ее плотность не сильно меняется, но, если вы положите на лед камень, он не погрузится в лед. Вещество в новом твердом состоянии, однако, реально погружается в камень, так что можно лишь вообразить, какая у него плотность.

– Вы хотите сказать, что оно превратилось в нечто вроде вещества нейтронной звезды?

Доктор Дэн Ивэнь покачал головой.

– Мы пока не установили точно его плотность, но, видя скорость его спуска, мы можем с уверенностью сказать, что она не так велика, как у вырожденного вещества нейтронной звезды. Если бы вещество в новом твердом состоянии имело такую плотность, то падало бы со скоростью полета метеорита сквозь атмосферу и вызвало бы извержения вулканов и крупные землетрясения. Эта материя нечто среднее между обычным твердым и вырожденным веществом.

– Оно долетит к центру Земли? – спросил Шэнь Юань.

– Возможно. Ниже определенной глубины каменный слой земной коры и мантия сменятся жидким ядром, где этой штуке погружаться станет еще легче.

– Потрясающе!

Пока внимание всех было приковано к отверстию, Шэнь Хуабэй и его семья незаметно отделились от группы и отошли в темноту. Не считая гудения и дрожи, вдали от отверстия было тихо. Лучи их фонарей растворялись в сплошной темноте вокруг, они слились с бескрайней, безличной пустотой. Они переключили свои переговорные устройства на личный канал. Здесь Шэнь Юаню предстояло сделать выбор, который определит всю его дальнейшую жизнь: пойти с отцом или остаться с матерью?

Перед родителями Шэнь Юаня стояла более трудная проблема, чем развод: у отца была терминальная стадия лейкемии. Шэнь Хуабэй не знал, вызвана ли болезнь работой в области ядерных исследований, но он знал, что ему осталось жить не больше шести месяцев. К счастью, существовала технология погружения в искусственную гибернацию. Шэнь Хуабэй будет погружен в состояние сна до тех пор, пока не появится лекарство от лейкемии. Шэнь Юань мог выбирать, погрузиться в сон вместе с отцом или продолжить жить вместе с матерью. Второй вариант казался более разумным, но ребенку было трудно отказаться от идеи последовать за отцом в будущее. И Шэнь Хуабэй, и Чжао Вэньцзя еще раз попытались привлечь его на свою сторону.

– Мама, я останусь с тобой. Не лягу спать вместе с папой! – сказал Шэнь Юань.

– Ты передумал? – в восторге спросила Чжао Вэньцзя.

– Да! Нет необходимости отправляться в будущее, чтобы найти что-то интересное. Сейчас и здесь много чего интересного, например, вот та штука, которая тонет в земле. Я хочу быть здесь, чтобы это видеть!

– Ты так решил? – спросил Шэнь Хуабэй. Чжао Вэньцзя сердито посмотрела на него, беспокоясь, как бы сын опять не передумал.

– Да, – ответил Шэнь Юань. – Я хочу попробовать увидеть, что там, внизу, в этой дыре. – Он побежал к чаше, где мелькали огни фонариков других людей.

Чжао Вэньцзя смотрела вслед сыну.

– Боюсь, что не смогу дать ему то, что ему нужно. Он точно такой, как ты, – погружен в свои мечты. Может быть, будущее ему больше подошло бы.

Шэнь Хуабэй положил ладони на плечи жены.

– Никто не знает, каким будет будущее. А что плохого в том, что он похож на меня? Настоящему тоже нужны мечтатели.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть мечтателем. Поэтому я тебя и полюбила. Но ты должен знать, что в нем есть и другая сторона: его выбирали старостой класса два года!

– Да, я слышал. Не знаю, как ему это удалось.

– Он жаждет власти и знает, как ее добиться. В этом он совсем на тебя не похож.

– Да. Как он может примирить это со своими фантазиями?

– Меня больше беспокоит, что случится, когда он это сделает.

Шэнь Юань добежал до чаши, луч его фонаря уже нельзя было отличить от других лучей. Родители перестали следить за ним, выключили свои фонари и погрузились в темноту.

– Как бы то ни было, жизнь будет продолжаться. Возможно, лекарство разработают в следующем году, или через сто лет, или… никогда не разработают. Несомненно, ты проживешь еще, по крайней мере, сорок лет. Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещала: через тридцать лет, если лекарство еще не появится, разбуди меня. Я хочу еще раз повидать тебя и сына. Пусть это наше прощание не станет окончательным.

– Ты хочешь в будущем увидеть старуху и взрослого мужчину, старше тебя на десять лет? Но, как ты сказал, жизнь продолжается. – Чжао Вэньцзя удалось изобразить в темноте жалкую улыбку.

В этой гигантской пещере, вырытой ядерными взрывами, они провели вместе последние мгновения, молча. На следующий день Шэнь Хуабэю предстояло погрузиться в сон без сновидений. Чжао Вэньцзя останется жить вместе с Шэнь Юанем, жизнь которого поглотили мечты. Вместе они продолжат идти по опасной дороге жизни к неизвестному будущему.

Глава 2. Пробуждение

На то, чтобы проснуться полностью, у него ушел день. Когда он впервые открыл глаза, то увидел только белый туман, из которого в течение следующих десяти часов постепенно выступали расплывчатые белые фигуры. В следующие десять часов он смог узнать в них врачей и медсестер. Люди во время отложенного оживления не чувствуют, как течет время, и Шэнь Хуабэй сначала думал, что слабое сознание является частью процесса входа в гибернацию, что, возможно, в системе гибернации произошел сбой, пока он погружался в сон. По мере того как его зрение улучшалось, он осматривал больничную палату, мягко освещенную светильниками на белых стенах. Это место было ему знакомо, что подтверждало мысль о том, что он еще не погрузился в сон. В следующий момент стало ясно, что он ошибался.

Белый потолок палаты засиял голубым светом, и на этом фоне проступили четкие белые буквы.



«Приветствуем вас! Ваш провайдер отложенного оживления «Ливинг Ёрс Криогеникс» заявил о банкротстве в 2089 году. Ответственность за ваше состояние была передана корпорации «Джейд Клауд». Серийный номер вашей гибернации WS68200402‑118. Вы сохранили все права и привилегии, положенные вам по контракту с «Ливинг Ёрс Криогеникс». Вы прошли лечение перед тем, как вас разбудили, и успешно вылечились от всех болезней. Просим вас принять поздравления корпорации «Джейд Клауд» с новой жизнью.

Вы провели в состоянии сна 74 года, 5 месяцев и 13 часов. Ваш счет полностью оплачен.

Сегодня 16 апреля 2125 года. Добро пожаловать в будущее».



К нему начал постепенно возвращаться слух, и три часа спустя он смог заговорить. После 74 лет глубокого сна его первыми словами были: «Где мои жена и сын?»

Высокая худая женщина-врач стояла у его постели. Она вручила ему сложенный листок бумаги.

– Доктор Шэнь, это письмо от вашей жены.

Шэнь Хуабэй бросил на доктора странный взгляд. «Еще до того, как я отключился, люди почти никогда не писали писем на бумаге», – подумал он. Ему удалось развернуть письмо, хотя руки еще оставались наполовину онемевшими. Еще одно доказательство того, что он путешествовал во времени: бумага, сначала чистая, начала испускать лазурный свет, из которого складывались буквы по мере того, как свет скользил вниз по бумаге. Вскоре листок заполнили написанные слова.

Перед тем как погрузиться в криосон, он много раз воображал первые слова, которые скажет ему жена, когда он проснется, но никогда не представлял себе того, что было написано на этой бумаге:



«Хуабэй, любимый, тебе грозит большая опасность!

К тому времени, когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет в живых. Та доктор, которая дала тебе это письмо, – доктор Гуо. Ты можешь ей доверять: фактически она, возможно, единственный человек на Земле, кому ты можешь доверять. Выполняй все ее указания.

Прости меня за то, что нарушила обещание. Я не разбудила тебя через сорок лет. Ты не можешь себе представить, каким человеком стал Юань и что он сделал. Как его мать, я чувствовала, что не смогу посмотреть тебе в глаза. Мое сердце разбито. Моя жизнь потрачена зря. Прошу тебя, будь осторожен».



– Мой сын, – где Шэнь Юань? – закричал Хуабэй, с большим трудом приподнявшись на локтях.

– Он умер пять лет назад. – Тон врача был ледяным, совершенно равнодушным к той боли, которую причинило этот послание. Будто осознав это, она смягчилась и прибавила: – Вашему сыну было 78 лет.

Доктор Гуо вынула из кармана халата карточку и подала ее Хуабэю.

– Вот ваше новое удостоверение личности. Информация, которую оно содержит, объясняет письмо вашей жены.

Хуабэй рассмотрел письмо с лицевой и с обратной сторон. На бумаге ничего не было, кроме короткой записки Вэньцзя. Когда он вертел ее, казалось, что бумага переливается, как жидкокристаллические экраны его времени, когда к ним прикасались. Доктор Гуо протянула руку и нажала на правый нижний уголок письма, и изображение письма сменилось электронной таблицей.

– Мне очень жаль. Бумаги, как вы знаете, уже не существует.

Хуабэй озадаченно смотрел на нее.

– Лесов больше нет, – объяснила она, пожав плечами.

Потом она вернулась к таблице.

– Ваше новое имя – Ван Руо. Вы родились в 2097 году. Ваши родители умерли, и у вас нет близких родственников. Вы родились в Хух-Хото, во Внутренней Монголии, но теперь поселились здесь, – сказала она, указывая на клеточку в таблице. – Это далекая деревушка в горах Нинся. Это самое подходящее место, какое мы смогли найти, учитывая обстоятельства. Там вы не будете привлекать внимания. До отъезда вам необходимо сделать пластическую операцию. Ни при каких обстоятельствах вы не должны упоминать вашего сына. Даже не должны проявлять к нему никакого интереса, если с вами о нем заговорит кто-то другой.

– Но я отец Шэнь Юаня! И я родился в Пекине!

Доктор Гуо замерла и снова стала холодной.

– Если вы заявите об этом публично, ваша гибернация и лечение окажутся напрасными. Через час вы будете мертвы.

– Что произошло? – Хуабэю необходимо было знать, сейчас же.

Доктор холодно улыбнулась и заговорила:

– В этом мире есть много такого, чего вы, наверное, не знаете. – Она еле заметно покачала головой. – Ну, нам надо спешить. Сначала вам нужно встать с постели и заново научиться ходить. Затем надо увезти вас отсюда, и как можно скорее.

Только Хуабэй открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, как раздался громкий стук в дверь. Дверь распахнулась, и шесть или семь человек вбежали в зал и окружили кровать Хуабэя. Они все были разного возраста и одеты были по-разному, если не считать шляп, которые некоторые из них носили на голове, а некоторые держали в руках. У этих шляп были такие широкие поля, что они закрывали плечи хозяев, подобно тем соломенным шляпам, которые обычно носили крестьяне. У каждого также была прозрачная кислородная маска, которую некоторые из них сняли, когда вошли в помещение. Все они угрожающе смотрели на Хуабэя.

– Это отец Шэнь Юаня? – спросил один из них. По-видимому, он был самым старым из них, по крайней мере, лет восьмидесяти, и носил длинную седую бороду. Не дожидаясь ответа доктора, он повернулся к остальным своим спутникам и кивнул головой.

– Он выглядит точно так же, как его сын. Доктор, вы выполнили свой долг. Теперь он наш.

– Откуда вы узнали, что он здесь? – спокойно спросила доктор Гуо.

Не успела она получить ответ, как заговорила медсестра, стоящая в углу комнаты.

– Я им сказала.

Доктор Гуо повернулась и гневно посмотрела на медсестру.

– Вы предали доверие пациента?

– С радостью, – ответила сестра, и ее красивое личико исказила гримаса.

Один молодой человек схватил Хуабэя за халат и стащил его с кровати. Он лежал, парализованный, на полу, еще слишком слабый, чтобы двигаться. Девушка ударила его ногой в живот так сильно, что острый носок ее туфли чуть не проткнул ему живот; от невыносимой боли он извивался на полу, как рыба. Старик схватил Хуабэя за воротник и поднял его на ноги с необыкновенной силой. Он держал Хуабэя в вертикальном положении, безуспешно пытаясь заставить его стоять на ногах. Потом отпустил его, и Хуабэй упал на спину, ударившись головой об пол. В его глазах потемнело от боли. Кто-то сказал:

– Прекрасно, это погасит малую часть долга этого негодяя перед обществом.

– Кто вы, люди? – слабым голосом спросил Хуабэй. Из его положения на полу в окружении их ног похитители казались ему группой угрожающих ему гигантов.

– По крайней мере, вы должны знать, кто я такой, – произнес старик, мстительно усмехаясь. Снизу его лицо выглядело гротескно искаженным. Хуабэй содрогнулся. – Я Дэн Ян, сын Дэн Ивэня.

Когда Хуабэй услышал это имя, у него все внутри сжалось. Он повернулся и схватился за низ штанин старика.

– Ваш отец был моим сотрудником и близким другом! Вы были одноклассником моего сына! Разве вы не помните? Боже мой, вы сын Ивэня? Не могу в это поверить? Тогда вы были…

– Убери от меня свои грязные руки! – закричал Дэн Ян.

Молодой человек, который стащил Хуабэя с кровати, нагнулся и вплотную приблизил лицо к лицу Хуабэя, его глаза были полны злобы.

– Послушайте. Вы не старше, чем были тогда, когда уснули. Этот человек старше вас, и вы должны относиться к нему с уважением.

– Если бы Шэнь Юань был жив, он по возрасту годился бы вам в отцы, – громко произнес Дэн Ян, что вызвало взрыв смеха у окружающих. Он указал на одного из своих товарищей. – Когда этому молодому человеку было четыре года, его родители погибли во время Катастрофы центрального прорыва, – сообщил он Хуабэю. – А эта молодая госпожа потеряла родителей во время Катастрофы потерянного болта. Ей не было еще и двух лет. – Дэн Ян махнул рукой в сторону еще двух человек из его группы. – Эти люди вложили сбережения всей жизни в Проект. Когда этот человек узнал, что Проект потерпел крах, он пытался покончить жизнь самоубийством. А этот человек просто сошел с ума. – Он сделал паузу и прибавил: – А что касается меня, то меня заманил в ловушку ваш сын-негодяй. Я выбросил мою юность и мой талант в эту проклятую дыру, и весь мир меня за это ненавидит.

Хуабэй, все еще лежа на полу, качал головой, сбитый с толку.

– Шэнь Хуабэй, это суд, и мы, жертвы Проекта проникновения в Антарктиду, ваши судьи и присяжные! Все жители этой страны – жертвы, но нам дана особая привилегия свершить правосудие. Мы могли бы отправить вас в настоящий суд, но наша система правосудия теперь еще более запутанная, чем в ваше время. Адвокаты потратили бы целый год, несли бы всякую чушь во время рассмотрения вашего дела, а потом вас, вероятно, оправдали бы, как оправдали вашего сына. Нам потребуется не больше часа на вынесение справедливого приговора, и, поверьте мне: когда мы его вынесем, вы пожалеете, что вас не прикончила лейкемия 70 лет назад.

Они начали глумиться над Хуабэем. Два человека подхватили его под руки и потащили к двери. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, его ноги волочились по полу.

– Мистер Шэнь, я сделала все, что могла, – сказала доктор Гуо, когда Хуабэй уже был около двери. Он хотел оглянуться на нее, единственного человека, которому он мог доверять в это жестокое время, как написала жена, но в том положении, в котором его держали, это было невозможно. Она снова заговорила у него за спиной:

– Не надо слишком отчаиваться. Жить в наши дни тоже нелегко.

Когда Хуабэя вытащили наружу, он услышал, как доктор крикнула:

– Закройте дверь и включите очистители воздуха! Хотите задохнуться и умереть? – Ее голос был требовательным, и было ясно, что ей уже безразлична его судьба.

Когда они покинули больничную палату, Хуабэй понял последние слова доктора Гуо: воздух снаружи был едким, было дышать трудно. Его протащили по главному коридору больницы. Когда они вышли из здания, те два человека, которые его тащили, подхватили его под руки и повели. Он сделал глубокий вдох, испытывая облегчение от того, что оказался снаружи, но вдохнул он не свежий воздух, как ожидал: вместо него он вдохнул газ, еще более ядовитый, чем воздух больницы. Его легкие чуть не лопнули от боли, и он вдруг зашелся в приступе кашля, который никак не прекращался. Он начал задыхаться и услышал, как кто-то сказал: «Дайте ему респиратор. Мы же не хотим, чтобы он умер раньше, чем мы осуществим правосудие». Кто-то надел на его нос и рот какое-то приспособление. Воздух, поступающий из него, имел странный вкус, но, по крайней мере, им можно было дышать. Другой голос сказал: «Нет необходимости давать ему защитную шляпу. Он не проживет долго, и ультрафиолет не успеет опять наградить его лейкемией». Это вызвало у всех взрыв жестокого смеха. Дыхание Хуабэя стало несколько ровнее, а слезы, вызванные кашлем, начали высыхать, вернув зрение. Он поднял голову и в первый раз взглянул на мир будущего.

Первое, что он заметил, были люди на улице; все они носили прозрачные маски-респираторы и прикрывали головы большими соломенными шляпами, которые его похитители называли просто «защитными шляпами». Еще он заметил, что, несмотря на теплую погоду, все кутались в одежду, не оставляя открытыми ни кусочка кожи. Вдоль улицы по обеим сторонам стояли огромные небоскребы, такие высокие, что он ощущал себя будто в глубоком ущелье. «Небоскребы» – подходящее название для этих зданий, они буквально дотягивались до серых облаков над головой. На узкой полоске неба между зданиями неярко светило солнце из-за облаков. Струйки дыма проплывали в лучах солнца, и он вскоре понял, что сами облака представляли собой скопление отравляющих газов.

– Замечательное время для жизни, правда? – спросил Дэн Ян. Его друзья от души захохотали, будто не смеялись целую вечность.

Его понесли к ближайшей машине размером с седан и способной вместить четыре-пять человек. Когда они приближались к ней, мимо них прошли два человека, целеустремленно шагающих в другом направлении. Они носили каски, и, хотя их форма была незнакома Хуабэю, он догадался об их профессии. Он их окликнул:

– Помогите! Меня похищают! Помогите мне!

Двое полицейских резко развернулись и подбежали к Хуабэю. Они окинули его взглядом с ног до головы, обратив особое внимание на его больничный халат и босые ноги. Один из них спросил:

– Вы только что вышли из криосна, да?

Хуабэй слабо кивнул:

– Они меня похищают…

Другой полицейский в ответ кивнул:

– Сэр, это обычное дело. Многие люди недавно очнулись от криосна, и чтобы их вернуть в общество, требуется много ресурсов. Люди обижены и сердиты и часто набрасываются на них.

– Здесь происходит другое… – начал Хуабэй, но полицейский прервал его взмахом руки.

– Господин, теперь вы в безопасности. – Полицейский повернулся к Дэн Яну и его товарищам-заговорщикам. – Этот человек явно еще нуждается в помощи медиков. Двое из вас должны отвести его обратно в больницу. Мы тщательно расследуем это дело, а пока все вы семеро арестованы по подозрению в похищении человека. – Он поднес ко рту радиопередатчик на своем запястье и вызвал подкрепление.

Дэн Ян подбежал и прервал его.

– Офицер, погодите минутку. Мы не противники криопроцедур. Посмотрите внимательно на этого человека. Он не кажется вам знакомым?

Полицейские долго всматривались в лицо Хуабэя. Один из них на несколько секунд стянул вниз респиратор, чтобы лучше видеть.

– Это Ми Сиси!

– Он не Ми Сиси, он отец Шэнь Юаня!

Оба полицейских с открытым ртом переводили взгляд с Шэнь Хуабэя на Дэн Яна. Молодой человек, родители которого погибли во время Катастрофы центрального прорыва, придвинулся ближе к полицейским и что-то стал им шептать. Пока он говорил, полицейские время от времени бросали взгляды на Хуабэя, и с каждым взглядом их глаза становились все холоднее. Когда они взглянули на него в последний раз, сердце его упало. У Дэн Яна появилось два новых сообщника.

Полицейские приблизились к Хуабэю, избегая смотреть ему в глаза. Один из них остался охранять его, а другой подошел к Дэн Яну. И напряженным шепотом сказал:

– Мы ничего не видели. Что бы вы ни делали, не позволяйте никому догадаться, кто он такой, – будет бунт.

Не только слова полицейских привели в ужас Хуабэя, но и то, как он их произнес. Он говорил, не обращая внимания на то, слышит ли Хуабэй, будто тот был деталью пейзажа. Члены банды Дэн Яна быстро втолкнули Хуабэя в машину и сели в нее вслед за ним. И как только завелся двигатель машины, ее окна потемнели, не впуская лучи солнца в машину и не позволяя Хуабэю видеть то, что снаружи. Машина управлялась автоматически и была полностью лишена любых видимых органов ручного управления. Все молчали, пока не выехали на дорогу. Наконец Хуабэй рискнул задать вопрос, чтобы только прервать грозное молчание.

– Кто такой Ми Сиси?