Огромное помещение растянулось в длину на семьдесят пять футов, а ширина его составляла двадцать футов. Потолок оказался гораздо ниже, чем Майкл себе представлял, максимум семь футов. Как и для всего остального, виденного им до сих пор, основными материалами для отделки этой палаты послужили гранит и красный кирпич, однако она была несравненно более изысканна, чем все остальное. По стенам тянулись элегантные книжные полки, инкрустированные узорами из золотых листьев и драгоценных камней. Каждая полка представляла собой неповторимое произведение искусства, плод творчества художника. На полках не только стояли книги, но и лежали пергаменты. Просмотрев заголовки нескольких, Майкл убедился, что перед ним — подлинные исторические записи, тщательно собранные и навеки сокрытые от человеческих глаз.

Не в силах преодолеть собственное любопытство, забыв о сохранности, он наугад вытащил с полки одну книгу. Это оказалась Библия, напечатанная ручным способом, богато иллюстрированная. Краски сверкали первозданной свежестью. Вернув книгу на место, он перешел к полке с документами. Написанные на пересохшем уже папирусе, они пестрели пометками на греческом, арамейском, латыни и русском — пережившими века свидетельствами их принадлежности. Некоторые пергаменты были помечены на латыни словом «Александрия». Его не удивило, что документы из потерянной величайшей библиотеки обнаружились здесь. Вполне можно предположить, что в византийской Либерии, содержащей в себе сокровища, чье происхождение прослеживается до великого македонского завоевателя, хранятся и многие из потерянных загадок истории. Майкл осознал, что это не просто легендарная византийская библиотека, которую обманным путем увезли и спрятали в России: это гигантское хранилище с книгами и документами из Александрийской библиотеки, библиотеки Адриана и даже из китайской императорской библиотеки в Запретном городе. Все эти книги и документы собрали или украли в эпоху, когда накопление знания было одним из путей к обретению власти.

В центре комнаты были расставлены стулья и диваны, покрытые пылью, но без каких-либо признаков порчи. Это была внушительная, комфортная мебель, не похожая на утонченные предметы обстановки во вкусе Людовика Четырнадцатого. Сиденья и ложа из стеганого бархата с отделкой полосками зеленого шелка; так и тянуло присесть. Стояло несколько больших кедровых столов; они пришлись бы ко двору скорее в охотничьем замке, чем в библиотеке, однако наглядно свидетельствовали о времени и месте. Воздух в помещении был поразительно сухой — запечатка из дегтя сослужила свою службу, — что способствовало сохранности содержимого. Если забыть о пыли и запахе стоялого воздуха, эта элегантная палата была такой же новой, как и в дни, когда ее сделали и обставили.

— Невероятно, — прошептала Сьюзен.

Ее больше привлекали изумительной красоты полки, чем их содержимое.

— Представляешь себе, сколько все это стоит? — Она обходила помещение, замирая перед изящными предметами из золота и серебра, чашами, статуэтками, церемониальными мечами на подставках.

— У нас нет времени. — Майкл направился к двери.

— Но… — Сьюзен была потрясена тем, что видела вокруг себя.

— Не забывай, зачем мы здесь, — напомнил Майкл.

Окинув палату прощальным взглядом, она нехотя последовала за Майклом. Закрыв за собой дверь, он запер замок.

— Для чего ты запираешь?

— Эта комната воздухонепроницаема. Чтобы содержимое сохранялось, она должна быть запечатана. Ничто не должно пострадать до того момента, когда это место обнаружат другие люди.

Пройдя шестьдесят футов по коридору, они оказались еще перед одной дверью. Оба сразу увидели, что накладная пластина замка лежит на полу.

— Алексей, — испуганно произнесла Сьюзен.

Майкл наклонил голову.

— Похоже.

Открыв дверь, он посветил фонариком внутрь. Там оказался зал раза в два меньше библиотеки, заставленный мебелью, еще более элегантной: стульями с высокими спинками и отделкой из бордового бархата, шкафами со старинным оружием и золочеными зеркалами. Стены покрывали десятки огромных шпалер, приглушавших звуки и поглощавших эхо. Изображения особ королевской крови в тяжелых мехах, восседающих верхом, и охотников, гордо демонстрирующих свою добычу, повествовали о древнем Севере, мире, где жестокость сосуществовала с изысканными манерами аристократии.

Быстро прикрыв дверь, Майкл пошел по коридору дальше. Наконец они остановились перед третьей, и последней, дверью. Накладная пластина замка также валялась на полу.

— Не понимаю, — произнесла Сьюзен. — Откуда ты знаешь, что шкатулка не в одном из этих залов? Какую комнату мы ищем?

Майкл открыл последнюю дверь, посветил внутрь и обернулся к Сьюзен.

— Вот какую.

Сьюзен заглянула. На ее лице отобразилось восхищение. Предыдущие две комнаты, со всеми своими ценностями, содержали лишь малую толику того, что предстало ее взору сейчас.

— Вот именно это мы и ищем, — заключил Майкл.

Глава 39

Симон Беллатори шагал по Красной площади, безлюдной в этот предрассветный час. Проходя мимо Никольской башни, он бросил взгляд на установленный рядом с ней флаг. На красном поле красовался двуглавый российский орел — символ, уходящий своими корнями на сотни, а то и тысячи лет в глубину времен, эмблема забытого царства. Еще одно напоминание о многогранном влиянии на Россию Софии Палеолог и ее родины — Византии. Однако орел символизировал не только Византию, но и ее предшественницу по мировому господству — Римскую империю.

Симон посмотрел вдаль, на кипящий жизнью мегаполис, и порадовался, что он здесь летом, а не во время суровой зимы. Эти русские зимы похожи на Божье наказание за семьдесят пять лет, в течение которых красный колосс отвергал Господа.

Окидывая взглядом площадь, Симон всей душой был рядом с Женевьевой, сострадал ей, тревожился за нее. Он знал, что ее держат здесь, и это приводило его в ярость; он поклялся, что перережет насильников, несмотря ни на какие заповеди.

Прошло более четырех месяцев с тех пор, как Симон видел ее в последний раз, когда она «умерла» у него на руках. В комнате лыжного домика в итальянских Доломитах, за остывающей чашкой кофе, он выслушал просьбу Женевьевы.

— Мне пора исчезнуть, — произнесла Женевьева с улыбкой, от которой ему стало больно. — Мой сын не успокоится, пока не узнает правду и не получит то, что я спрятала.

Симон молча смотрел на нее, пытаясь проникнуться тем фактом, что Женевьева, его друг, просит его «убить» ее, запустить лавину, чтобы создать видимость ее гибели. Никогда у нее не было такого печального, измученного лица. Невозможно вообразить боль, которую она испытывала — от предательства, от того, что собственный сын уничтожил все, что было у нее в жизни, лишив ее денег, вынудив закрыть приют, обманув ее материнские чувства.

Симон и Женевьева знали друг друга так давно, что он едва мог припомнить момент их знакомства. Женевьева и мать Симона были очень близки. Когда отец Симона свирепо набросился на его мать, вырезал у нее на коже сатанинские символы, а потом несколько дней подряд ее насиловал; когда Симон отправился в погоню за маньяком, именно Женевьева бросилась утешать его мать и ухаживать за ней. И продолжала заботиться о бедной женщине, после того как его самого посадили за отцеубийство. Женевьева ухаживала за нею и позже, когда она, медленно сходя с ума, стала носить свою старую одежду монашенки и жить монашеской жизнью. И именно Женевьева встретила Симона и пришла ему на помощь после его выхода из тюрьмы.

— Куда ты отправишься? — после долгой паузы спросил он.

— Еще не решила. Но не тревожься, у меня все будет хорошо.

В этом Симон не сомневался. Из всех людей на земле никто не знал Женевьеву Зиверу лучше, чем он. Он знал ее прошлое, знал ее тревоги и радости, ее мечты и ее страхи. Симон знал все ее секреты, по крайней мере, так ему казалось до сегодняшнего дня.

И хотя он свято хранил секреты Ватикана, держа в тайне вещи, не созданные для этого мира, все же были у него тайны и от церкви. Ему была известна историческая значимость потерянной византийской Либерии со всеми ее документами и сокровищами. Не секретом было для него, что церковь более пятисот лет разыскивает Либерию, и он также всегда знал, что Женевьева является одним из экспертов по потерянной библиотеке. За долгие годы их дружбы они провели много часов за разговорами; она рассказывала ему легенды, полные тайн повести о религии, повести о жизни.

Слушая эти истории Женевьевы, Симон клялся, что не перескажет их никому, если только она сама его об этом не попросит. Он был навеки в долгу перед ней за то, что она сделала для его матери. Он не откажет ей ни в чем, выполнит любую ее просьбу, большую или малую.

Женевьева отпила кофе, положила руки на стол и наклонилась к Симону.

— Прежде чем мне придется исчезнуть, я хочу сделать кое-какие признания, рассказать тебе о вещах, которые скрывала дольше, чем следовало. Первый секрет касается твоей матери. О том, что произошло с ней в те годы, когда ты был в тюрьме, о направлении, которое приняла ее жизнь. Я вынуждена рассказать, хоть мне и очень тяжело это делать. Рассказывая, я нарушаю клятву, которую дала твоей матери много лет назад. — Она умолкла, словно собираясь с силами, чтобы поведать другу о смерти любимого человека. — Это много лет держалось в тайне, но теперь, Симон, тебе пора узнать правду о твоей семье.

Сейчас, на Красной площади, глядя на Кремль, он вспоминал Женевьеву и слова, произнесенные ею четыре месяца назад. Тогда сказанное потрясло его. Он стал размышлять о том, как сложилась бы его судьба, узнай он правду раньше. Эта ужасающая правда заставила его совершенно иначе смотреть на всю свою жизнь.

И все же даже такая правда бледнела по сравнению с тем, что он услышал дальше. Женевьева в величайших подробностях рассказала ему о картине, которая раньше висела на стене в ее доме, о карте, спрятанной в ней, и о том, куда ведет обозначенный на карте маршрут. Она поведала ему о происхождении карты, о том, как приложила все усилия, чтобы не дать ее найти, и, наконец, о золотой шкатулке, хранящейся где-то в византийской Либерии под стенами Кремля — того самого места, которое изображалось на карте. За всю свою жизнь, при всем, что он испытал и перенес, после человеческого зла, которое видел, и мрака людских душ, который познал, он ни разу не испытывал страха, какой почувствовал в этот день. Ибо Женевьева поведала ему о тайне, сокрытой в шкатулке, которую называли «Альберо делла вита». О тайне, обладателем которой ни в коем случае не должен стать Джулиан Зивера.

Так что в это теплое утро на безлюдной площади, размышляя о Майкле и о том, чем он сейчас занят, о людях, чье спасение зависит от того, добудет Сент-Пьер шкатулку или нет, Симон знал, что у него есть только один путь.

Остановить Майкла.

Глава 40

Это была сокровищница в буквальном смысле слова: не банк, не сейф, набитый деньгами, а комната, полная сокровищ. Зрелище невиданных богатств ослепило Майкла и Сьюзен. Золото и драгоценности, статуи и предметы утвари. Древние экспонаты, достояние давно забытых эпох. Вдоль дальней стены выстроились мраморные бюсты. Своими темными глазницами они осуждающе смотрели на непрошеных гостей. Инкрустированные и украшенные драгоценными камнями чаши и кресты; ожерелья из кроваво-красных рубинов, оттеняемых темно-синими сапфирами; искусно выполненные мечи с рукоятками, отделанными драгоценными камнями. Груды, горы ценностей, добыча завоевателей, сокровища царств. Мир богатств, заключенный в комнате из темного камня, где все — полы, стены, потолок высотой в десять футов — вырубили, казалось, в самом центре земли.

Освещая себе путь фонариками, Майкл и Сьюзен двинулись внутрь комнаты, но внезапно застыли на месте. Повсюду в комнате лежала тонкая пыль, взлетавшая от их шагов. А на ней они заметили кое-что, чего никак не ожидали увидеть, нечто совершенно, безошибочно свежее. Следы. Они начинались от двери и вели то в одном направлении, то в другом, как будто их оставил турист, не знающий, где, собственно, находится экспонат, любоваться на который он явился. Следы одного человека вились по всей комнате, потом возвращались к двери и вели прочь из комнаты. Судя по этим следам, шаг у человека был ровный, неширокий, как будто он осторожничал. По-видимому, посетитель останавливался перед каждым экспонатом. Словно был очень тщателен, но не совсем знал, что ищет.

— Думаешь, он забрал шкатулку?

— У него в сумке ее не было. Вряд ли Алексей знал, что искать.

— А ты знаешь?

Майкл посмотрел на нее, но ничего не ответил, а пошел дальше. Посветил фонариком на противоположную стену. Многократно отразившись от гор золота, луч озарил комнату светом солнечного дня.

Майкл обходил сокровищницу, пристально разглядывая каждый предмет.

— Поль в опасности, — шепнула Сьюзен.

Прервав свой обход, Майкл повернулся к ней и произнес через комнату:

— Я знаю, но мы должны сосредоточиться на нашем деле.

— А я считала, ты ему друг, — произнесла Сьюзен и тут же пожалела о сказанном.

Хотя от Майкла ее отделяло расстояние в сорок футов, за миг, протекший до того, как Сент-Пьер отвернулся, его взгляд пронзил ее насквозь. Майкла обуревала тревога за Буша. Он силился подавить ее, изгнать из сознания, но не мог избавиться от мыслей о том, что его друг, сам не зная того, подвергается смертельной опасности и он, Майкл, не имеет возможности его предостеречь. Майкл не был уверен, есть ли у Фетисова свой собственный тайный план, или русский действует по указке Зиверы. Но в любом случае отсюда он никак не может помочь другу. Единственный способ — выполнить свою задачу здесь и найти способ выбраться на поверхность.

— Тут ценностей на миллиарды долларов, — произнесла Сьюзен, чтобы переменить тему.

Подняв золотой скипетр с набалдашником, украшенным бриллиантами, она принялась внимательно его разглядывать. Потом вернула скипетр на место и взяла золотой шлем с оторочкой из звериного меха, уже вылезающего от старости.

— Зачем этому русскому царю Ивану понадобилось все это замуровывать? Не лучше ли было оставить в наследство своим детям?

— Он убил своего любимого сына, Ивана. А остальных ненавидел и не считал достойными царства.

— Что за безумное расточительство. Только представь, что Россия могла бы сделать, имей она все это!

— Думаю, у Ивана были веские причины прятать сокровища.

Майкл остановился у наваленных драгоценностей. Это были браслеты, ожерелья и серьги. Он поднял с самого верха груды рубиновое ожерелье. Не самое крупное ювелирное украшение на свете, но близко к этому. Майкл прикинул: за такую изысканную вещь можно получить по меньшей мере семьдесят пять миллионов. Он подумал о Буше и о его еженедельных покупках лотерейных билетов, о его желании лучше обеспечивать семью и иметь достаточно денег, чтобы получать удовольствие от жизни. Этот человек — его неизменный помощник, не однажды он буквально рисковал головой, спасая его. А все, что может предложить Майкл, — слова благодарности. Такая драгоценность — более чем уместная награда, учитывая, что его лучший друг опять из-за него подвергается смертельной опасности. Майкл снова посмотрел на ожерелье: он прекрасно помнил, что было, когда он в последний раз взял что-то, чего брать не планировал; это стоило ему трех лет тюрьмы. Придерживайся плана, не уставал повторять он сам себе. И все же ожерелье в руках лучше любого лотерейного билета. Майкл знал одного скупщика, который заплатит наличными и устроит так, что Буш получит их и ему не придется даже платить налог.

Сунув ожерелье в рюкзак, Майкл продолжил обход.

В углу комнаты, расставленные по полкам, стояли одиннадцать богато украшенных шкатулок. Приблизившись к этому месту, Майкл наблюдал, как подходит Сьюзен и как ей также бросается в глаза чистый, не покрытый пылью четырехугольник на месте отсутствующей шкатулки.

— О боже, — только и могла вымолвить она.

Бросив на нее молниеносный взгляд, Майкл стал рассматривать одиннадцать оставшихся шкатулок. Все они были одного размера: примерно десять дюймов в длину, восемь в ширину и шесть в высоту; как две книги, сложенные вместе. Все выполнены в одном стиле, но при этом каждая неповторима. По золотому полю шла тонкая резьба, изображающая пейзажи. Майкл внимательно рассмотрел каждую шкатулку. Резьба старинная, выполненная в искуснейших деталях; по стилю не русская, не греческая и не итальянская. Искусство более древнее, чем сама история. Пришедшее из тех времен, когда в человеческом сознании еще не зародилась первая мысль о человеческой империи, когда существовала лишь одна империя: империя Бога, Царство Небесное. На боковых сторонах всех шкатулок был нарисован золотой шнур, как бы оплетающий стенку, а спереди, у маленькой замочной скважины, шнуры с правой и левой сторон шкатулки сходились. Крышки украшали различные картины природы: реки, деревья, птицы, животные.

Сьюзен смотрела через плечо Майкла.

— Что, если Алексей забрал самую главную шкатулку или… ее содержимое?

Майкл взял в руки шкатулку с изображением величественного льва. Сидя на задних лапах, лев скалился, обнажая клыки. Царь зверей, готовый к атаке.

— Это она? — спросила Сьюзен.

Майкл отставил шкатулку и взял другую, с менее драматичной картинкой: поле с деревьями и цветами, а на заднем плане — опускающееся за горизонт солнце. Глядя на эту вещицу, он испытал внезапное чувство робости, пораженный тем, что предмет, столь незначительный по размерам, может вызывать такое благоговение. Но даже если забыть об этом, шкатулка в буквальном смысле стоила жизни его отца. Майкл кивнул.

— Это точно?

— Точно.

— А может, откроешь — просто чтобы удостовериться?

Майкл посмотрел на узкую замочную скважину; проще простого, устройство, придуманное в менее хитроумную эпоху. Для своего времени — технологическое чудо, но легкая головоломка для современного ребенка. И пока так изучал замок, он передумал его взламывать: в конце концов, он и так знает, что ищет, на карте рисунок на шкатулке ясно показан. Кроме того, у него нет никакой информации относительно внутреннего содержимого, так что ориентироваться во всех случаях остается только на внешний вид.

— Я знаю, что делаю.

— Отлично. Лишь бы ты был уверен.

Она направилась к выходу.

— Может, пойдем отсюда?

Майкл не шевелился. Он прикрыл глаза.

— Чего ты ждешь?

— Я думаю, — тихо отозвался он.

Уйдя в свои мысли, он еще постоял перед полками с золотыми шкатулками.

Сьюзен в последний раз окинула взглядом сокровища: драгоценности, золото — коллекция богатств, которая, откройся она когда-нибудь миру, стала бы величайшей находкой в истории.

Протекла минута. Спрятав шкатулку в рюкзак, Майкл заговорил:

— У нас проблема.

Сьюзен, выхваченная из царства мечтаний, полного драгоценностей, отозвалась:

— О чем ты?

— О воздухе.

— В каком смысле?

— У нас в баллонах недостаточно воздуха, чтобы выбраться отсюда. Максимум на минуту-другую.

— Как так?

— Мы использовали большую часть, когда тебя засосало в трубу.

Сьюзен приложила руку ко лбу, словно у нее внезапно заболела голова.

— Нам ведь надо только выбраться на поверхность. На это уйдет не больше минуты.

— Чтобы подняться против течения по веревке от дна сюда, у нас ушло пятнадцать минут. Отсюда до поверхности примерно такое же расстояние.

— Должен быть другой путь, какая-нибудь дверь, туннель, что-нибудь, — оптимистично настаивала Сьюзен.

— Нет. Толщина стен здесь составляет тридцать футов, и это в самых уязвимых местах. Переходы по приказу царя замурованы. И можешь мне поверить, его люди поработали на совесть.

Сьюзен задумалась.

— Воздух. Здесь же есть воздух, значит, он откуда-то поступает. Может, мы могли бы выбраться через вентиляционный ход?

Майкл посмотрел наверх, на щели шириной в два дюйма в каменном потолке.

— Вряд ли мы туда пролезем, даже если год будем сидеть на диете.

— Значит, мы в ловушке?

Майкл кивнул.

— В ловушке.

Глава 41

Это была настоящая какофония: врачи колотили в дверь, рвали ручку, но все напрасно. Призывы на помощь на непонятном русском и крики перемежались кашлем. Когда по магнезиевой полоске прошел ток, нагрев ее до тысячеградусной температуры, магний испарился, высвобождая нитрат калия, сахар и десфлуран. Едкий газ быстро наполнил наблюдательную комнату, сначала он поплыл к потолку, потом опять вниз, сворачиваясь и завиваясь кольцами. Люди начали исчезать в тумане, только лишь руки — словно оторванные от тел — тщетно колотили по прозрачному пластику. Но вот движения замедлились, газ подействовал, из молочного облака выкатывались тела, ударялись о стекло, скользили вниз и пропадали из поля зрения. Люди не знали, что их страхи безосновательны и они не покидают эту землю навсегда, а лишь временно теряют сознание.

От этого зрелища у Буша возникло мучительное чувство вины. Оставалось лишь надеяться, что его поступок представляет собой не большее зло, чем то, которое он пытается предотвратить. Соколов неподвижно застыл посреди операционной, окруженный сестрами и ассистентами. Николай, размахивая пистолетом, молниеносно поворачиваясь направо и налево, сгонял их в кучу. Вид оружия оказывал нужное действие, и никто не осмеливался оказать сопротивление. Время от времени кто-то слабо стонал или чуть слышно звал на помощь. Они походили на испуганных детей, заблудившихся в универмаге и в отчаянии зовущих матерей. Но их призывы на русском для Буша были пустым звуком.

И посреди всего этого, невозмутимая, лежала Женевьева, со своим крестиком на шее, укрытая белой простыней; это была единственная спокойная фигура в операционной. На фоне царящей вокруг неразберихи это выглядело странно. Он перевел взгляд на мониторы: жизненные показатели ее организма были в норме; у нее единственной среди всех присутствующих ровно билось сердце.

В наблюдательной комнате крики прекратились. Воцарилась тишина, лишь время от времени нарушаемая стоном. В операционной же царил страх — казалось, его можно пощупать: врачи, люди, не привыкшие к насилию, внезапно оказались брошенными в самое его сердце; сбылись их худшие кошмары. Буш перевел взгляд на Соколова, самого здесь главного, человека, внезапно лишившегося своего пьедестала. Какая ирония: тот, по чьему приказу Женевьеву похитили, кто готов был без зазрения совести провести над ней жестокий эксперимент, теперь сам оказался перед лицом смерти, своего врага, с которым он боролся, не выбирая средств. Но среди всего этого хаоса Соколов не смотрел ни на Николая, ни на Буша. Его взгляд словно приклеился к большому окну, за которым в дыму смутно виднелись ряды кресел и человеческие фигуры. Это выглядело так, будто Соколов ждал, что оттуда каким-то образом придет спасение.

Затем воцарилась странная, напряженная тишина. Буш не мог бы определить, чем конкретно вызвано предчувствие, что сейчас что-то произойдет, но в комнате изменилась атмосфера. Буш метнул взгляд в сторону Николая, но тот ничего не замечал, жестами оттесняя врачей и сестер к стене напротив. Буш пристально вглядывался в лицо Соколова, читал в его глазах ожидание того, что должно произойти, вот-вот, уже сейчас. И так оно все и случилось, как будто осуществился разработанный им план.

В наблюдательной комнате дым начал рассеиваться. Он колыхался, отчего создавалось странное впечатление, будто смотришь не на комнату, а на большой аквариум. Но внутри все было недвижно. Буш не сомневался, что газ подействовал, как надо, и что все зрители сейчас на полу, без сознания.

Облако превратилось в туман, в котором клубились, медленно закручиваясь вокруг себя, полупрозрачные слоистые полотна. И вдруг они задвигались, разбуженные движением. Из тумана показался призрак, неподвижный, как монумент. Шести футов ростом, плечи такие широкие, что лопаются швы докторского халата. Глаза скрыты за маской, окончательно придавшей фигуре образ призрака: темные линзы, рот и нос прикрыты небольшим респиратором. Все смотрели на него: доктора, медсестры, Николай — черты последнего исказились судорогой смятения. Но выражение лица Соколова заставило Буша похолодеть, ибо от него не укрылось, что в предвестии несчастья тот испытывал не страх, а облегчение человека, осознавшего, что спасение не за горами.

Буш едва успел повернуться опять лицом к комнате за стеклом, как призрак воздел обе руки, в каждой оказалось по пистолету, под рукавами медицинского халата, задравшегося на предплечьях, открылись татуировки. Когда прогремел первый выстрел, Буш нырнул влево.

Но к большому его удивлению, стекло не разбилось. Оно лишь загудело, сотрясаясь от удара пули. Звук был такой, словно кувалдой бьют по металлу. Единственное повреждение — крохотная выщербина, даже не царапина. Однако за первым выстрелом последовал второй. Стекло затряслось еще сильнее и громче. На глазах Буша щербинка превратилась в трещину. Человек целился точно в точку своего первого попадания. И затем еще выстрел, и еще, так что пуленепробиваемое стекло пошло трещинами и стало похожим на паутину.

Дальнейшее развитие событий потрясло Буша. Опять оглушительно затрещали выстрелы, засвистели пули, но они летели не со стороны наблюдательной комнаты. Стрелял Фетисов. Молниеносно перемещая пистолет то вправо, то влево, он поливал врачей пулями. Знаменитый российский доктор Владимир Соколов подпрыгивал и крутился на месте, словно в каком-то странном танце. Когда он бросился на пол, в его глазах читалось и смятение, и вызов. Фетисов, вне себя, с ничего не выражающим лицом, разряжал пистолет в медиков, без колебания отшвыривая использованные обоймы и вставляя новые. Врачи один за другим падали на холодный белый пол. По их телам пробегали предсмертные судороги, изрешеченные пулями халаты пропитывались кровью и делались алыми, лица, обезображенные в результате этой оргии убийства, стали неузнаваемыми.

В мгновение ока ситуация из просто плохой превратилась в ужасную. Бушу оставалось лишь беспомощно наблюдать, как Николай убивает беззащитных людей. И все это время Женевьева лежала на каталке, спокойная и недвижная.

Человек в маске в дымной наблюдательной комнате тоже был неподвижен, если не считать движения указательного пальца на спусковом крючке. Выстрелы отдавались тягучим звоном, стекло трескалось, дождем летели осколки; было ясно, что оно вот-вот разлетится, что это вопрос нескольких секунд. Жестами, не лишенными грубоватого изящества, стрелок отшвыривал использованные обоймы и загонял на место новые с такой стремительностью, что стрельба практически не прекращалась.

Когда последний медик, обливаясь кровью, рухнул на пол операционной, Буш посмотрел на безучастную Женевьеву, неподвижно лежащую на каталке. Выхватив из нагрудного кармана шприц, он высоко поднял его в воздух.

— Что ты делаешь? — прокричал Фетисов.

Буш бросил взгляд на русского, на человека, разносящего в осколки стекло наблюдательной комнаты, и решился. Отрывистым движением он вогнал шприц в грудную клетку Женевьевы. Длинная игла, пройдя сквозь грудину, погрузилась в сердце. Одновременно он надавил на шприц, вводя в ткани дозу адреналина.

Глаза Женевьевы мгновенно распахнулись. В них читался испуг. Когда Буш извлек иглу, она вскрикнула, ее тело подскочило на каталке. При виде груды окровавленных тел на полу и вооруженного человека в двадцати футах от нее, беспрерывно стреляющего по стеклу, она вскрикнула снова, лицо ее исказилось ужасом и недоумением. Она не могла понять ситуацию, в которой находится, не знала, что едва не угодила под скальпель безнравственного ученого.

— Что происходит?

Стараясь успокоить Женевьеву, Буш говорил, глядя ей прямо в глаза.

— Сейчас нет времени объяснять. Доверьтесь мне. Я здесь с Майклом.

— Где Майкл? — От адреналина в крови тело ее дрожало, дыхание вырывалось толчками.

— В Либерии.

Женевьева вцепилась Бушу в запястье.

— «Альберо делла вита»? Он отправился туда за шкатулкой?

— Совершенно верно. Не волнуйтесь.

— Ее нельзя открывать. Передайте ему. Обязательно скажите ему, шкатулку нельзя открывать ни в коем случае. Пусть уничтожит ее. Ее нужно бросить в самую глубокую бездну. — Женевьева схватила Буша за обе руки и изо всех сил сжала. — Вы понимаете?

— Об этом позже, — вмешался Фетисов, намекая на человека в наблюдательной комнате, продолжающего стрелять по стеклянному экрану.

Взявшись за ручки каталки, он силой уложил Женевьеву и двинулся к двери.

— Нам пора.

Но не успел Буш отреагировать, не успел даже шагнуть к выходу, как в коридоре грянул выстрел. Фетисов спиной ввалился обратно в операционную и рухнул к ногам Буша. Из коридора доносились звуки суматохи, потом кто-то побежал, и все стихло. Буш с оружием на изготовку бросился к двери.

Осматриваясь из-за угла, он наткнулся на молящий взгляд Женевьевы; ему показалось, что все происходит как в замедленной съемке или кошмарном сне: трое в темных комбинезонах везли каталку по направлению к холлу. Боясь ранить женщину, Буш опустил пистолет и, бросившись вдогонку, успел заметить, как трое завозят каталку в открытую кабину лифта. Когда он подбежал к лифту, дверцы закрылись прямо перед ним. Путь к спасению Женевьевы был отрезан.

— В пучину океана! — донеслось из лифта.

Голос Женевьевы затих.

Не теряя ни секунды, Буш кинулся обратно в операционную. Склонился над Фетисовым. Глаза раненого с полуопущенными веками смотрели в потолок. Он стонал и хрипло дышал. На халате, простреленном в одном месте, не было ни единого кровавого пятна. Упираясь руками, Фетисов пытался сесть. Буш поддержал его и почувствовал через халат пуленепробиваемый жилет.

— Счастливчик ты, сукин сын. — Отклонившись к дверному косяку, Буш с едва сдерживаемой яростью смотрел на окровавленные тела на полу операционной.

Он бросил на Фетисова свирепый взгляд.

— Для чего ты устроил это побоище? Никто не должен был погибнуть.

Стрелок все так же спокойно, почти ритмично, поливал пулями стекло.

Грохот стоял такой, что у Буша мешались мысли. Усилием воли он сосредоточился.

— Нужно как можно быстрее выбираться на поверхность.

Фетисов, покачиваясь, поднялся на ноги.

— Где Женевьева?

— Как они здесь очутились? — Буш, с высоты своего громадного роста, грозно надвинулся на русского. — Предполагалось, что ты отключишь лифт.

— Где Женевьева? — повторил Фетисов.

В своем полуневменяемом состоянии он не испытывал страха перед здоровяком американцем шести с лишним футов ростом.

— Ее увезли.

И тут мгновение раскололось звуком разбиваемого стекла; человек в наблюдательной комнате наконец пробил себе дорогу.

Глава 42

Датчик на баллоне показывал, что воздуха осталось на три минуты. В углу дисплея помигивал красный индикатор. Отложив баллон, Майкл уставился на мелкие набегающие волны внутри резервуара. В десяти футах под поверхностью яростно бушует вода. Спуститься туда для них — верная смерть.

— Мы будем глотать воздух, как скаковая лошадь, которая берет крутой подъем.

— А может, попробовать дышать поверхностно, а на какое-то время вообще задерживать дыхание?

— Мы израсходовали почти весь воздух, когда поднимались со дна трубы сюда. По моим расчетам, отсюда до поверхности примерно такое же расстояние, и на преодоление его потребуется столько же усилий. — Майкл огляделся. Светящиеся палочки постепенно угасали. — С какой стороны ни подойди, нам в любом случае понадобится гораздо больше воздуха, чем у нас есть.

— А нельзя как-нибудь наполнить баллоны здесь?

Майкл отрицательно покачал головой. Его досада усиливалась; он преодолел столько трудностей только для того, чтобы застрять тут. И все же не в его правилах подводить тех, кто на него надеется, не говоря уже о себе самом. Он погрузился в раздумья, пытаясь найти ответы на вопросы. Может быть, все-таки есть способ пополнить запасы кислорода здесь? Нет. И даже если он возьмет оба баллона и попытается добраться до поверхности в одиночку, с тем чтобы там прихватить компакт-баллон и вернуться за Сьюзен, все равно воздуха ему хватит только до половины пути. При любом раскладе им не хватает воздуха, чтобы подняться наверх, преодолевая засасывающую силу потока.

И тут его осенило. Ответ пришел мгновенно. Он бросился к двери.

— За мной! — позвал он Сьюзен.

Девушка непонимающе повернулась к Майклу, но тот уже исчез. Свет его фонарика растворился за поворотом в темный коридор. Она пустилась вдогонку. Майкла она обнаружила в старинном зале, где он рассматривал стены.

— Может, объяснишь, что у тебя на уме?

Майкл не ответил, а лишь приблизился к стене, закрытой большим гобеленом, примерно десять на десять футов. На нем изображалась охотничья сцена с участием членов королевского семейства. Охотники вооружены мечами, рядом с их угольно-черными конями мчатся волкодавы. Схватив гобелен за нижний край, Майкл дернул что было силы. В первый момент крепления выдержали, но потом, под тяжестью ковра, подались и выскочили из стены. Скатав гобелен, Майкл перешел к соседнему и проделал ту же процедуру. Скатав и этот, заговорил с Сьюзен:

— Не хочешь ли помочь?

— Помочь в чем? Что ты делаешь?

— Нам не понадобится дополнительный воздух, у нас его сколько угодно. — Он указал на стену напротив. — Сними вот тот и пошли.

— Я уже вообще ничего не понимаю, — только и проговорила Сьюзен.

Решив больше не задаваться вопросами, она сорвала со стены пестрый гобелен.

— Какая красота пропадает.

Майкл промолчал. С двумя гобеленами под мышкой он вышел из зала.

Закинув на плечо свой гобелен, Сьюзен бегом бросилась в пещеру с резервуаром. Там Майкл уже раскатывал гобелены на полу.

— Может, все-таки объяснишь свой план? — Сьюзен уже почти сердилась.

Майкл, погруженный в изучение гобеленов, лишь скользнул по ней взглядом.

— Нам не хватает воздуха потому, что надо бороться с течением; мысль об этом до такой степени ослепила нас, что мы не замечали очевидного решения.

На мгновение ей показалось, что она начинает понимать.

— Ну хорошо. — Она кивнула, но потом помотала головой. — Нет, не понимаю.

— Единственная причина, почему нам необходимо больше воздуха, заключается в усилии, которое надо затрачивать, чтобы подниматься против течения в трубе. Но если поток остановить…

Сьюзен, размышляя над сказанным, посмотрела на гобелены. И улыбнулась.

— Ты заткнешь сток.

Майкл, впечатленный ее догадливостью, улыбнулся.

— Мы заткнем трубу.

Сунув руку в один из своих мешков, он извлек три таймера и разложил их на земле. Присоединил к ним запечатанный пакет с тремя кусками пластичного «семтекса», в отдельной упаковке каждый.

— А это для чего? — Вид взрывчатки заставил Сьюзен насторожиться.

— Когда мы забьем сток, воде надо будет куда-то деваться. Она либо поднимется выше, туда, где мы встречаемся с Полем, либо — что хуже — разольется и затопит Либерию.

— Но для чего взрывчатка?

— Мы должны все точно рассчитать. Одевайся. — Майкл проверил свой воздушный баллон. — Мы бросим туда заряды с часовым механизмом. Когда они достигнут дна, туда же отправятся три гобелена. Этого должно хватить, чтобы забить дно трубы, что ослабит силу потока. После этого нам надо будет быстро подниматься, с одной короткой остановкой для декомпрессии у тридцатифутовой отметки. Однако из воды надо выбраться до того, как снаряды сработают, иначе нас засосет обратно, и на этот раз не будет ничего — ни решетки, ни груды костей, — что остановило бы наше падение.

Оба быстро оделись. Баллоны, шлемы, маски.

Майкл извлек из рюкзака золотую шкатулку и, на несколько секунд задержав на ней взгляд, сунул в водонепроницаемую сумку. Потом достал рубиновое ожерелье для Поля. Остается надеяться, что тот еще не пожинает плоды его ошибок. Вместе с аптечкой и другими предметами первой необходимости он положил ожерелье в рюкзак. Для окончательной уверенности в сохранности опустил и рюкзак в водонепроницаемую сумку.

Установив таймеры на семь минут, разложил их по упаковкам с «семтексом» и затем заново запечатал пластиком, чтобы таймеры не выпали и не были унесены потоком, когда все свалится на дно трубы, на груду костей и мертвые тела. Он убрал таймеры с «семтексом» в поясной мешок и повернулся к Сьюзен.

— Возьми один гобелен. Когда спустимся под воду и приблизимся к входу в главную трубу, будешь держать все три и по моему знаку передавать их мне по одному.

Сьюзен кивнула.

Майкл окинул взглядом зал; весьма вероятно, что в следующий раз кто-нибудь увидит все это лишь через много лет. Сначала он подумал, что прятать такие сокровища от людских глаз — преступление. С другой стороны, существуют тайны, которым не суждено быть разгаданными. Взяв под мышки по гобелену, он прыгнул в резервуар. Пристегнулся к страховочной веревке и предоставил гобеленам пропитываться водой. Сьюзен погрузилась рядом с ним.

— Следи за мной, — произнес Майкл, проверяя мешки, закрепленные в различных местах его костюма.

Он пристегнул Сьюзен к веревке, и оба ушли под воду. Отяжелевшие гобелены, плывя вниз, загромождали пятифутовую трубу. По мере приближения к главной трубе все сильнее ощущалось течение. Налобный фонарь Майкла освещал частицы ила. Засасываемые потоком, они успевали лишь мелькнуть и исчезнуть во мраке. В устье трубы резервуара Майкл собрался с духом, вытащил из мешка на бедре три заряда с таймерами, установленными на семь минут, с горящими красным цифровыми индикаторами на дисплее каждого. Бросил взгляд на Сьюзен, чтобы удостовериться, что она готова. Подняв первый гобелен, она кивнула в ответ.

Щелкнув выключателем на пульте дистанционного управления, Майкл бросил первый заряд в главную трубу. Затянутый потоком, тот мгновенно пропал из поля зрения. Тогда Майкл по очереди выпустил второй и третий, которые также исчезли в потоке. Он повернулся к Сьюзен. В ответ прямо ему в руки поплыл громоздкий гобелен. Майклу потребовалось приложить немалые усилия, чтобы направить его в главную трубу, но как только гобелен подхватило течением, он словно зажил собственной жизнью. Крутясь, он ввинчивался в пучину, точно тряпка для мытья посуды. Сьюзен направила к Майклу второй гобелен. Тот начал свой путь, похожий на ковер-самолет, но вскоре, как и первый, «ожил» и исчез в быстрине. Приняв от Сьюзен третий гобелен, Майкл взял ее за руку и повел к входу в трубу. Отпустив гобелен в воду, он ухватился за несущую веревку. Гигантской силой его отжимало вниз; потребовалось огромное усилие, чтобы не поддаться потоку. Пристегнувшись к несущей веревке, он отсоединил страховку. Как раз когда он пристегивал к несущей веревке Сьюзен, течение вначале замедлилось, а потом резко прекратилось вовсе. До этого момента беспрерывно слышимое низкое гудение умолкло, как будто выключили звук. Соль и придонные осадки, крутясь, поплыли в разные стороны; вместе с засасывающей силой исчезло и заданное направление их движения.

Вытянув Сьюзен из трубы, он жестом показал ей, что пора начинать подтягиваться по веревке. Майкл двигался непосредственно за Сьюзен. Подъем оказался удивительно легким. В мышцы Майкла, в процессе предыдущего подъема успевшие приспособиться к напряжению, словно влилась новая сила, так что теперь подтягивание практически не требовало усилий. Не успел он и глазом моргнуть, как они достигли тридцатифутовой отметки. Схватив Сьюзен, Майкл остановил ее. Нужно было дать азоту выйти из организма. В первый раз на преодоление стодвадцатифутового подъема ушло более пятнадцати минут. Теперь же они поднялись на девяносто футов быстрее чем за шестьдесят секунд. Майкл следил за временем и через две минуты кивнул Сьюзен. Преодолев последние тридцать футов менее чем за двадцать секунд, они наконец выплыли на поверхность.

Сьюзен сняла маску и выплюнула регулятор.

— Кто бы мог подумать, что я буду счастлива очутиться здесь. — Она осмотрелась в темной искусственной пещере.

Свет ее налобного фонаря заплясал по внезапно ставшим безмятежными водам.

— Не время разговаривать. Выходи. — Майкл с тревогой смотрел на воду, уровень которой неуклонно повышался.

Поскольку отток теперь был перекрыт, вода стремилась затопить пещеру и залить берег.

Оба поплыли к выступу породы. Вода продолжала подниматься. Подтянувшись, они выбрались на сушу.

— Заберись повыше, — не успокаивался Майкл. — Через минуту заряды сработают.

После трех взрывов на придонной решетке поток обретет прежнюю стремительность. Выбравшись на слегка наклонный участок суши и стараясь восстановить дыхание, Майкл прислонился к каменной стене. Сьюзен рухнула рядом и принялась снимать снаряжение.

Вдруг пискнуло радио на полу, рядом с вещами. Майкл вытащил уоки-токи.

— Майкл, ты где? — донесся сквозь густые статические разряды голос Буша.

Майкл посмотрел на часы и на воду.

— Не волнуйся, мы возвращаемся.

Вода была все так же спокойна. Когда большая стрелка наручных часов Майкла пересекла отметку «двенадцать», донеслись приглушенные взрывы. С той же внезапностью, с какой недавно вода обрела безмятежность, теперь она ее утратила: закрутились бурные потоки, уровень стал стремительно понижаться.

— У вас как? — спрашивал Майкл. — Вы тоже возвращаетесь?

— Возвращаемся? — переспросил Буш.

Сердце у Майкла сжалось. Не было нужды спрашивать, он уже по голосу Буша понял, что все пошло наперекосяк.

— Майкл, что бы ни случилось, не открывай эту шкатулку. Ты понял? Ты должен выбраться из…

Буш внезапно осекся, потом вновь заговорил, но неразборчиво, а затем его голос поглотили звуки перестрелки.



Буш с Фетисовым мчались по коридору, кругом свистели пули, от стен отлетали куски штукатурки. В дверях операционной показался громила-«призрак» и принялся поливать их из обоих стволов. Рывком распахнув дверь в машинный зал лифта, Буш прыгнул в яму глубиной в четыре фута. Следом за ним, в лужу, приземлился Фетисов. Он все еще потирал грудь в том месте, куда попала пуля, которая уложила бы его, если бы не пуленепробиваемый жилет.

— Замечательно, теперь мы в ловушке! — воскликнул Фетисов.

Как всегда в минуты волнения, его русский акцент сделался более заметным.

Не отвечая, Буш высунулся из двери и дал серию выстрелов. Громила в ответ разразился градом пуль. Буш нырнул обратно, вытащил фонарик и посветил вверх, туда, куда удалялся, становясь все меньше, лифт.

Фетисов проследил за направлением его взгляда.

— Просто отлично, они уходят! — прокричал он. — Теперь остается только сдохнуть здесь, в этом чертовом колодце.

Пули продолжали колотить в стены шахты. Когда одна со звоном ударила в металлическую обшивку, Буш быстро окинул взглядом открытую дверь и повернулся к Фетисову.

— Есть идея! — крикнул он. — Прикрой меня!

Подтянувшись и рывком выбравшись из шахты, Буш припустил по коридору.

Фетисов, высунувшийся из двери лифта, серией выстрелов заставил противника ретироваться. Буш несся по коридору, а пули Фетисова свистели у него над головой. Подбежав к двери наблюдательной комнаты, он схватился за железный крест, с помощью которого запер в зале русских докторов и бизнесменов. Быстро отвинтив крест от дверной ручки, он снял его и, пригибаясь, ринулся обратно. Вокруг рвались пули. Наконец он прыгнул в спасительную лифтовую шахту. Стремительно задвинув металлическую дверь лифта, он с размаху влепил крест точно на дверную ручку и ловко прикрутил приспособление, так что крест плотно прижался к раме. Теперь снаружи сюда никто не проникнет.

Фетисов внимательно следил за ним.

— Что это ты собираешься делать?

Буш посветил фонариком на панель управления на стене, затем вверх, в шахту: лифт уже поднялся на пять этажей, и красные лазерные лучи сверкали выше и выше. Вновь переведя взгляд на панель управления, Буш нажал на центральную кнопку, с надписью на русском и красным язычком пламени. Лифт, в шестидесяти футах у них над головами, с грохотом, эхо от которого прокатилось по десятиэтажной шахте, резко затормозил.

— То самое, зачем сюда пришел.

Тут раздался новый лязг: лифт, повинуясь команде немедленного возвращения, начал опускаться. Причем гораздо быстрее, чем до этого поднимался.

Стрельба из коридора возобновилась. Теперь пули лупили точно в дверь.

— Сколько человек в лифте? — спросил Фетисов.

— Двое охранников — может, трое.

— Откуда ты знаешь, что они не заодно с этим типом в коридоре?

— Я не знаю, просто надеюсь.

Громила продолжал стрелять в дверь; от грохота пуль вкупе с лязганьем опускающегося лифта впору было оглохнуть.

Лифт заметно приблизился. Теперь от него их отделяло не больше двух этажей. Все ближе посверкивали и лучи лазеров.

— Советую пригнуться! — прокричал Буш, нагибаясь сам.

— Нам не прорваться в лифт — нас обязательно убьют. — Пригнувшись, Николай оказался рядом с Бушем.

До лифта остался всего один этаж.

— А кто сказал, что мы собираемся прорываться в лифт?

Тут кабина с грохотом встала прямо над их головами. Шахта превратилась в крохотное замкнутое помещение.

И стрельба затихла. В миниатюрном машинном зале воцарилась странная тишина.

Внезапная остановка, очевидно, вызвала смятение в кабине. За мертвой тишиной последовали щелчки затворов; внутри зарядили три винтовки.

Буш с Николаем, не двигаясь с места, переглянулись.

Звук открываемой двери, а затем — оглушительный грохот выстрелов, эхом прокатившийся вверх и вниз по шахте. Бушу показалось, что у него вот-вот лопнут барабанные перепонки. Из кабины послышалось стаккато русской речи.

Дотянувшись до панели, Буш повернул рубильник.

Зашипели задвигающиеся дверцы кабины.

Все это время огонь из холла не прекращался ни на секунду, звуки выстрелов отдавались по коридору, пули отскакивали от обшивки двери в машинный зал.

Бросив взгляд на Николая, Буш сунул револьвер в кобуру и ухватился за толстую поперечную балку в нижней части каркаса лифта. Глаза у Николая округлились.

Шестерни с грохотом пришли в сцепление, лифт тронулся и медленно пошел вверх.

Буш крепко держался за балку. Его оторвало от земли и подняло в воздух.

Николай пару секунд наблюдал, потом, без особого, впрочем, энтузиазма, прыгнул и уцепился за каркас рядом с Бушем. Они обменялись взглядами, но молчали. Их медленно понесло вверх.

Лифт поднялся на один, два, три этажа. Буш бросил взгляд вниз. Мысли у него путались. Что им делать, когда лифт поднимется до самого верха? Мышцы рук болели от напряжения, необходимого, чтобы удерживать на весу его двухсотпятидесятифунтовое тело.

После того как лифт миновал пятый этаж, они посмотрели вниз, но дно шахты поглотил мрак. С болтающимися в воздухе ногами, оба пытались сконцентрироваться на текущем моменте, как будто надеясь обрести таким образом новые силы.

И в этот момент из глубины раздался негромкий щелчок. Затем засверкали алые пересекающиеся лучи. Они поднимались все выше и выше, вот-вот — и доберутся до самых ног Буша и Фетисова.

Лифт с резким толчком остановился. Буша едва не стряхнуло с балки. Они поднялись не на десять этажей, как должны были, а только на семь. Сквозь шов двери в шахту прямо перед ними пробивался свет. Буш увидел надпись: подуровень четыре.

Лазерные лучи двигались вверх, теперь они были всего лишь в двух этажах под Бушем и Фетисовым. И тут их движение прекратилось — с той же неожиданностью, с какой раньше остановился лифт. Очевидно, их снова понесет вверх, когда лифт возобновит свой подъем.

Дверь кабины над ними открылась. Загремели колеса: из кабины вывозили каталку.

Во мраке Буш различил на стене напротив очертания служебной лестницы. До нее было пять футов через бездну. Не раздумывая, он принялся раскачиваться, набирая энергию для броска. Качнулся несколько раз и отпустил руки. Пролетев несколько футов в темном шахтном пространстве, он чуть не рухнул вниз, но успел ухватиться за перекладину. Подтянувшись и закрепившись на лестнице, повернулся к Николаю. В глазах русского читался страх. Словно обезьяна, карабкающаяся по лестнице на детской площадке, он стал перебирать руками по балке, стараясь максимально приблизиться к стене.

И тут кто-то наверху опять вошел в лифт и закрыл за собой дверь. Механизм пришел в движение. Кабина пошла вверх. Николай замер: его понесло прочь от Буша.

Буш взглядом призывал Николая прыгнуть. Тот, с лицом, искаженным от страха, не двигался. Наконец закрыл глаза, набрал полную грудь воздуха, раскачавшись, отпустил руки и попытался перемахнуть к лестнице, но не долетел и стал падать. Буш, левой рукой крепко держась за перекладину, отклонился от стены и вытянул правую руку. Фетисов едва успел схватиться за предплечье Буша и чуть не врезался лицом в стену. Поль, напрягая все силы, одним движением поставил Николая на перекладину прямо под собой.

Несколько секунд оба отдыхали, восстанавливая дыхание, борясь с искушением посмотреть вниз и надеясь, что лифт не поедет обратно и не смахнет их с их насеста.

— Что по другую сторону этой двери? — шепнул Буш, указывая на лифтовую дверь шахты.

— Офисы. Несколько лабораторий.

— А людей много?

— До восьми часов — никого.

— Охрана?

— Нет. До верхних этажей никакой охраны.