Спустя пять часов после обнаружения следов на КСП нарушитель был задержан. Началось выяснение его личности, мотивов и обстоятельств перехода границы, а полковник, не теряя из виду это чрезвычайное, главное на сегодня дело, принялся за текущие.
Уплотненный, насыщенный рабочий день заканчивается в семнадцать ноль-ноль. У Федорины он растягивается: еще час полковник принимает по личным вопросам, с восемнадцати он на партсобрании, с двадцати — в клубе части, на встрече гарнизона с пограничниками, участниками юбилейного октябрьского парада на Красной площади в Москве. Вечер закончился, клуб опустел, а Федорина советуется с начальником политотдела, прикидывает, как лучше спланировать поездки участников парада по заставам, чтобы они везде выступили.
И так каждый рабочий день. Это если в управлении отряда. А если на границе — тоже напряженный, с полной отдачей труд. Ну, а в воскресенье? Они бывают разными, воскресенья. Такими, например.
…О том, что гарнизон отряда воскресным утром будет поднят по команде «В ружье!», мне было известно заранее: мы жили с представителями округа в гостинице. Обсуждались детали этой ответственной проверки боеготовности пограничников. Федорина не думал, что звонок дежурного разбудит его в пять ноль-ноль.
Когда Петр Алексеевич вошел в здание штаба, он увидел представителей из округа — полковника и двух подполковников, поздоровался. Приезжий полковник подал ему какую-то бумагу, Федорина пробежал ее, кивнул. Он был вежлив, невозмутим.
В штабе — хлопанье дверей, во дворе — отрывистые команды, топот сапог, урчание моторов, лучи карманных фонариков, рассекающие темноту. Петр Алексеевич посмотрел на часы. Наконец подразделения построены на плацу. Федорина с представителями округа сел в газик.
Колонна миновала городок, тихий, сонный, темный — окна светились лишь в домах, откуда были срочно вызваны в свой штаб пограничники, — свернула к стрельбищу. Перед стрельбищем, где надо было занять исходный рубеж, представители округа остановили ее. Сыграли отбой. Они были вроде бы довольны, Федорина же хмурился. Конечно, времени на сборы и бросок затратили не больше положенного, да не обошлось без накладок: одного офицера и одного старшину-сверхсрочника посыльные не нашли, забарахлил мотор у санитарной машины.
В такие минуты, чувствуя, что недоработано, Федорина способен рассердиться. А лекарство от дурного настроения единственное — труд. И полковник, возвратившись в штаб, не поехал досыпать, остался в кабинете. Было только семь утра, и мало кто в городке еще пробудился: когда ж отсыпаться, ежели не в воскресенье? Федорина намечал, что необходимо сделать и кому, чтобы гарнизон поднимался по команде «В ружье!» без сучка и задоринки; решал с полковником из округа кадровые вопросы; готовился к штабным занятиям с офицерами; набрасывал тезисы выступления перед членами добровольных дружин; сочинял письмо в райком и райисполком в защиту отрядного сада (еще бы, прекрасный сад, снабжает яблоками все заставы, а кое-кто размахнулся строить на его территории жилые дома, будто другого места нет!).
Кончилось воскресенье. Близился понедельник — рабочий день. Начало рабочей недели. Из недель складывается месяц. Из месяцев — год. Из годов — жизнь.
Практически невозможно поведать в очерке обо всей многотрудной и многогранной деятельности начальника отряда. Можно лишь выделить какие-то узловые моменты, характерные для сегодняшнего дня полковника. Я и попытаюсь это проделать. Тем паче, что Петр Алексеевич невольно подсказал мне их, рассуждая о том, что является наиболее существенным в работе начальника отряда.
Разумеется, вопрос вопросов — это люди, кадры. Нынче с ними работать гораздо сложнее, чем двадцать или десять лет назад: они грамотнее, образованнее, с широким политическим кругозором, но, разумеется, требовательность была и остается неизменной. Другое дело, в какую оболочку ее заключить. Можно — в грубую, бранчливую, можно — в спокойную, тактичную, культурную. Федорина может быть непреклонным и жестким, когда видит, что требуется принуждение.
Вот случай с капитаном Сайфулиным. Пограничный наряд обнаружил на контрольно-следовой полосе отпечатки автомобильных покрышек (впоследствии установили: машина геодезистов — потеряли ориентировку) и немедленно сообщил начальнику заставы. Следы машины? Откуда они взялись? А-а, там ведь ездил офицер из отряда, капитан Фроянченко. Сайфулин к нему: «Вы наследили на КСП?» — «Нет». — «Бросьте, больше некому». И как Фроянченко ни уверял, что не ездил через КСП, Сайфулин ему не поверил. «Принимайте меры», — подсказывал Фроянченко, начальник заставы отмахивался: что, мол, разыгрываешь, наследил и еще заставляешь меры принимать. Но лишь после указаний отряда Сайфулин перекрыл границу, однако прорабатывать след не торопился.
Начальник отряда сурово разговаривал с Сайфулиным. Тот ежился, возражал, в конце концов признал: да, притупилось чувство границы, допустил халатность.
Приказом по части Сайфулину объявили выговор.
Но дисциплинарные взыскания — крайняя мера. Чаще Федорина использует личные беседы. Час или полтора с глазу на глаз с седым, заслуженным командиром, пользующимся большим авторитетом, — штука действенная. Практикуется в отряде и своеобразная форма воспитания: провинившегося приглашают на собрание. Это не суд чести, это именно собрание с товарищеским разговором — товарищеским, но без скидок.
Младший лейтенант Пизюк энергичен, расторопен, работящ, и его вызвали на учебный пункт, доверили учебную заставу. Однажды в городе Пизюк нанес визит вежливости в… питейное заведение. Увы, визит закончился печально: опьянел, поднял шумок.
Чтоб Пизюк прочувствовал недостойность поступка и чтоб другим наука была, решили потолковать о нем на офицерском собрании. Сперва младший лейтенант держал себя уверенно, хотя и старался не глядеть в президиум, где сидел начальник отряда. Но слово взял майор Куц, за ним — полковник Лобастов, и голова Пизюка поникла. Вставали и говорили другие офицеры, зрелые и молодые, — с горечью, с гневом. Никто не выступил в защиту Пизюка, и это единодушие подействовало на младшего лейтенанта отрезвляюще. В конце собрания он попросил слова и, не отворачиваясь больше от президиума, сказал, что раскаивается в происшедшем, никогда не допустит подобного, не уронит чести офицера-пограничника, просит ему поверить.
— Поверим, — сказал полковник Федорина. — И проверим.
И в самом деле, не раз проверял: звонил начальнику заставы, справлялся о Пизюке. Тот отвечал: к нему претензий нет. Пизюк служит и ведет себя безупречно. Значит, держит обещание. Хорошо, если первый ошибочный шаг окажется и последним. Младший лейтенант в начале пути, и надо приучить его беречь доброе имя.
Пизюка приглашали на офицерское собрание осенью. Лейтенанта Гашаева — несколько раньше, летом. Повод был: зубной врач по должности, Гашаев ершился, вступал в пререкания с начальником медицинской службы старшим лейтенантом Акмамедовым, уклонялся от выполнения отдельных распоряжений.
Гашаев окончил институт — и сразу в армию, в отряде и вовсе недавно, гражданские замашки еще не выветрились, офицерские погоны еще не приобрели весомости. Но специалист дельный, этого не отнимешь. Да ведь и Акмамедов — способный врач, искусный хирург. Гашаев и заявляет: «Ты разбираешься в своей области, я — в своей». Акмамедов ему: «Я отвечаю за всю санитарную службу». — «Ну и отвечай. А кому и как лечить зубы, я лучше знаю». — «Безусловно. Однако ты будешь ездить на границу, особенно для профилактических осмотров». — «Нет, пускай ко мне приезжают с застав». — «Будешь!» — «Не буду!» Дискуссии отнюдь не научные…
С Гашаевым беседовали и начальник политотдела, и полковник Федорина — требовательно и внимательно, по-товарищески, с пониманием медицинской специфики, что ли. Руководители посоветовались меж собой: наказывать в дисциплинарном порядке или прибегнуть к офицерскому собранию?
На собрании выступило шесть человек, и опять мнение было единодушным. Хотя, естественно, тон обсуждения был иным, чем при разговоре о Пизюке. Гашаев, слушая товарищей, волновался. Сказал:
— Заверяю присутствующих: продумаю поведение, сделаю правильные выводы. Не хочу подводить коллектив, хочу быть достойным его членом. То, что меня покритиковали, пойдет мне на пользу…
После собрания Гашаев резко изменился — в лучшую сторону. Как-то Федорина зашел в зубной кабинет. Гашаев вытянулся:
— Здравия желаю, товарищ полковник.
— Здравствуйте, лейтенант. Как жизнь?
— Нормально, товарищ полковник.
— На заставах вас теперь знают в лицо?
— Так точно. Да и я там многих теперь знаю в лицо… А у вас, товарищ полковник, что, пломба выпала?
Федорина бросил взгляд на бормашину и шутливо сказал:
— Хотите отыграться за критику на собрании?
Гашаев шутки не принял, сказал серьезно:
— Товарищ полковник, пропесочили меня поделом. Собрание было уроком и ничего, кроме пользы, не принесло. И в общем-то, спасибо за это.
— Ну ладно, коли так. А пломба держится! — Федорина улыбнулся. Улыбнулся и Гашаев.
Петр Алексеевич говорит мне:
— Этот метод воспитательной работы годится для дружного, сплоченного коллектива. Единодушие нужно. Само собой, собрания требуют подготовки, нельзя полагаться на авось… А эффект от них немалый, зачастую больший, нежели от дисциплинарных взысканий.
Подтверждаю: офицерский коллектив в отряде сплоченный, сработавшийся. Не в последнюю очередь заслуга в этом начальника отряда. Его исключительное трудолюбие, увлеченность, энергичность — пример для других. Здесь работают не «от» и «до», а сколько надо для службы. Бывает, приедет новенький и спервоначалу опасается перетрудиться, в семнадцать ноль-ноль уже фуражка на голове. Однако поживет, пооботрется, увидит, как товарищи работают, — и уже сам не считается со временем: не успел доделать — задержись, служба прежде всего.
Федорина щедро, но ненавязчиво делится опытом, учит деловитости. Решение должно быть не «вообще», а конкретным; мало принять толковое решение — необходимо обеспечить и проконтролировать его выполнение; нельзя с каким-нибудь вопросом «гонять футбол», то есть перекидывать друг другу, надо взяться и сделать: выделяй главное, иначе захлестнет текучка.
О, текучка — страшная сила! По чистосердечному признанию Петра Алексеевича, она порой заедает и его. Справедливо полагая, что успех службы в конечном счете предопределяется непосредственно на границе, и добиваясь слаженности отряда, комендатур, застав, — он часто выезжает на границу. А надобно еще чаще. Вот и встает проблема времени, разумной траты его, избавления от излишней переписки.
У Федорины железный закон: быть на заставе не менее трех суток, работать группой. Ибо цель приезда — практически помочь начальнику заставы устранить недостатки.
А помогать есть кому. На заставах отряда много молодых офицеров, и учить их следует по-разному.
Что ни человек, то свой характер, свои плюсы и минусы. У одних служба сразу пошла. У некоторых не ладилась, им нужна была особая внимательность и забота старших командиров. Этого Федорина требует от офицеров штаба и политотдела. Одобряет, когда они изучают педагогику, сам следит за литературой, немного завидует начальнику политотдела подполковнику Блохину, заочно окончившему пединститут. Это понятно: нынче без педагогических знаний трудненько вести воспитательную работу.
Петр Алексеевич знает: пройдет не столь уж продолжительное время, и молодежь приобретет опыт, и наступит зрелость, и не будет цены вчерашним юнцам.
На глазах у него происходили эти превращения. Вот капитан Божко. Был заместителем начальника заставы. На первых порах не клеилось — по не вполне зависящим от Божко причинам. Он труженик, справедлив, строг, заботлив. Что же мешало ему? Домашние неурядицы: жена постоянно пилила — и то ей плохо, и то. Естественно, пустынный песочек это вам не столичный асфальт. Грозилась уехать. Федорина вмешался: поговорил с женщиной по душам, помог с продуктами для ребенка, с ремонтом квартиры — и лейтенанту Божко заработалось веселее. Жена пообвыклась с условиями, второй ребенок появился, быт стал устойчивей. Лейтенант окончательно воспрянул духом. Развернулся. Его назначили начальником заставы — превратил ее в отличное подразделение. И даже когда отбыл на учебу в Академию имени Фрунзе, застава не утратила своей силы.
А отбыл на учебу капитан Божко при прямом содействии Федорины. Полковник подсказал ему:
— Тебе около тридцати. Грамоты не занимать, академический курс осилишь. Поступай-ка в академию. Твоя застава отличная, примут вне конкурса. Условия для подготовки к экзаменам создадим…
Это примечательно для Федорины: хороших офицеров он «продвигает» — или по служебной лестнице, или помогает с учебой в высших учебных заведениях. Он говорит:
— У человека должна быть перспектива роста. Если он ее достоин, разумеется… Перспектива роста окрыляет человека, его способности раскрываются полнее. Короче: не обделить достойного, вовремя дать ему зеленую улицу…
Он улыбается: мол, зеленая улица — это, скорее, из лексикона несостоявшегося инженера-путейца. А я вспоминаю, как при мне Федорина претворял в жизнь это свое правило: предлагал лейтенанта Зайцева утвердить начальником заставы, отстаивал кандидатуру майора Абросимова на должность заместителя начальника штаба отряда.
Равно это золотое правило касается и старшин, сержантов, солдат. Федорина не забудет поощрить отличившегося, взять на заметку, чтобы со временем выдвинуть либо послать на учебу.
Он систематически проводит занятия с командирами отделений, со старшими пограничных нарядов. Посещая заставы, выступает с докладами и беседами, участвует в комсомольских собраниях. Лучшим из лучших дает рекомендацию для вступления в партию, следит потом за их судьбой, постоянно находится в курсе их служебных, партийных и личных дел. Не прерываются связи у него и с демобилизованными воинами.
Тут уместно поведать о лейтенанте Лыге. Он служил сержантом на пограничном посту, отлично служил. Перед демобилизацией полковник Федорина ему говорит:
— Оставайся на сверхсрочную. Послужишь маленько — пошлем в военное училище, офицером станешь.
Сержант Лыга колебался: хотелось остаться на границе, в родной части, к которой прикипел, и тянуло на родину. Все же демобилизовался, уехал на Украину. И вдруг оттуда письмо:
«Уважаемый товарищ полковник! Нужно было очутиться далеко от отряда, от товарищей, чтобы окончательно уразуметь: не могу без пограничной жизни, это вошло мне в кровь. Хочу возвратиться в отряд, на сверхсрочную…»
Петр Алексеевич отправил ему предельно короткую телеграмму: «Приезжай». И Лыга приехал — не один, с женой, милой, душевной женщиной. Начал служить. Начитанный, образованный, подготовился и сдал экстерном за военное училище, получил младшего лейтенанта. А немного погодя получил и заставу. Служба у него спорится, застава — передовая в отряде.
И у ветеранов, и у молодых ощущаешь эти чувства — любовь к части, гордость за ее боевые традиции.
Начальник тыла подполковник Иван Васильевич Дятлов — ветеран отряда. Его стараниями возведены жилые и хозяйственные здания, благоустроены территории застав, комендатур, управления отряда, улучшено снабжение. Уйдя на пенсию, он оставит о себе добрую память и смену себе оставит — капитана Дятлова, сына. Покамест же отец и сын вместе, хотя и в разных службах. Уволился в отставку майор Костенко, но эта фамилия не исчезла из офицерского списка: лейтенант Костенко, сын, командует заставой. Не правда ли, приятный исход извечной проблемы отцов и детей!
В октябре в барханах днем жарковато, ночью прохладно. Кутаясь в накинутую на плечи куртку, Федорина вышел на крыльцо — хлебнуть свежего воздуха. Голова свинцовая, устал, наломался: с утра инспекторская комиссия проверяла эту заставу, а вечером полковник допоздна работал. Федорина стоял не двигаясь, но крылечко почему-то поскрипывало. Низкое небо с мохнатыми звездами нависало над пустыней. За барханами выли шакалы. В кустах саксаула посвистывал ветер, переметал песок. На воле в голове яснело, воскресала бодрость.
Из двери заставы выбежал дежурный:
— Товарищ полковник, разрешите обратиться? Вас к телефону!
— Кто?
— Дежурный по отряду!
В дежурке у коммутатора Федорина застал и полковника Пахомова, и начальника заставы.
— Я слушаю…
Ситуация складывалась так. В полночь на контрольно-следовой полосе первой заставы обнаружены ухищренные следы, ведущие в наш тыл. Застава поднята «В ружье!», старший лейтенант Княжев с тревожной группой, включая инструктора с розыскной собакой и радиста с рацией, движется по следу, резерв отряда выбрасывается на машинах. Вертолет из авиачасти вызван. Федорина на «газике» выезжает в район поиска…
Это был нелегкий поиск. Два вооруженных контрабандиста шли с партией опия. Преодолели КСП и запетляли, посыпая следы порошком, чтобы не взяла розыскная собака; опий они везли на лошади, и попеременно один ехал верхом, второй бежал сзади. Низкая облачность с рассвета, вздымаемый ветром песок ухудшали видимость.
Поисковые группы прочесывали блокированный район. Вертолет вел поиск сверху, на вертолете находился и Федорина: плели галсы, залетали в тыл до восьмидесяти километров. Нарушителей, однако, найти не удавалось.
На помощь подоспели местные жители, чабаны-дружинники. Увидев в пустыне у колодца двух неизвестных, они дали знать пограничникам. Поисковая группа была высажена с вертолета и к пяти вечера задержала контрабандистов. Кто-то из пограничников, вымученный, потный, грязный, пошутил:
— Семнадцать часов — конец рабочего дня. Отдохнуть не возбраняется!
А Федорина подумал: «Не возбраняется, отдыхайте, хлопцы. Хорошо, что к семнадцати управились… И вертолет использовали, и автомашины, и рации — техники вдоволь. Но пространства, пространства… Человек — как иголка в сене. А все ж нашли!»
Примерно так же задержали нарушителей и на другой заставе. Обнаружив следы на КСП, пограничники предприняли поиск. Районы облетывал вертолет с тревожной группой на борту, тщательно осматривал каждый клочок земли.
Два факта, свидетельствующие об одном: без вертолета и не представишь себе современную границу. Полковник Федорина широко использует его возможности, учитывая, впрочем, что заявки отряда на вызов вертолета удовлетворяются не всегда.
Полковник тепло отзывается о летчиках, смелых, безотказных ребятах, припоминает, как летел в бурю, обстановка вынудила. «Афганец» сбесился, перемешал землю с небом, но офицер Оганесян благополучно привел самолет. Федорина прячет усмешку: страху тогда натерпелись, песочку наглотались.
Отряд насыщен техникой: автомашины, тракторы, сторожевые катера, приборы ночного видения, прожекторы, стереотрубы, радиостанции, коммутаторы и так далее. Как лучше использовать это богатство в охране границы?
Прежде всего начальник отряда предусматривает сочетание техники с прочими средствами, точнее, координацию всех сил и средств.
Чтобы выжать из техники максимум того, на что она способна, надо по-настоящему поставить специальную подготовку, повышать квалификацию людей. Отдельных специалистов готовит округ, но и на долю отряда остается достаточно. Есть над чем помозговать, если желаешь, чтобы с техникой умели обращаться. Не лишне прикидывать, где и какой род техники целесообразнее применить.
Ратуя за внедрение техники, Федорина противится чрезмерной ее эксплуатации («злоупотребление техникой» — по его определению). Парадокс? Ничуть не бывало.
Пожив на одной из застав, Петр Алексеевич увидел: чуть что — ее начальник влезает в «ГАЗ-64» или посылает автомашину туда, сюда. Так ли уж вызваны необходимостью эти рейсы? Разобрался: нет, не вызваны.
А как в целом в отряде? Пригляделся, и картина вырисовалась: вовсю разъезжают на машинах, лошади же на иных заставах по нескольку суток не бывают в наряде. Почему же не ездить разумно — где на лошади, где на машине? И Федорина издал приказ по отряду.
Неделю, что я прожил в отряде, дождило, с мимолетными просветами — голубыми окнами — в тучах, с проблеском солнца, почти мгновенно затягивавшегося хмарью. И сегодня с утра — хмарь, ливень, промозглость. Петр Алексеевич успокаивает меня:
— Ничего, взлетите. Наши летчики привыкли…
Этот последний день, как предыдущие. Мы беседуем с Петром Алексеевичем. Заходят и уходят офицеры политотдела, штаба, тыла. Зашел и секретарь партбюро управления отряда подполковник Клименко — посоветоваться об очередном заседании бюро. Заседание назначено на семнадцать часов. После бюро Федорина будет присутствовать на вечере в клубе. (Пограничник Рымарчук, ездивший в ГДР с молодежной делегацией, поделится с личным составом впечатлениями, затем представитель округа вручит Федорине диплом и лауреатский знак, которых удостоен драматический театр части — победитель республиканского конкурса художественной самодеятельности). Дома супруга снова будет ворчать: «Петро, ужин остыл, когда научишься возвращаться по-людски?»
Мы многое перебрали с Федориной — от его забайкальской молодости до нынешних дней. Петр Алексеевич с увлечением рассуждал о новых веяниях в охране границы, об экспериментах, проводимых в различных отрядах, в различных округах.
К полувековому юбилею Октябрьской революции этот пограничный отряд был награжден Памятным знаменем ЦК Коммунистической партии, Президиума Верховного Совета и Совета Министров республики. А к пятидесятилетию органов госбезопасности и начальник отряда был награжден орденом Красного Знамени.
Завершая очерк, я хотел бы мысленно вернуться к маю сорок второго года, когда Федорине предложили ехать на учебу в военно-политическое училище. Основательно он тогда задумался. Предстояло, в сущности, решить вопрос жизни — кем быть? Еще живо было юношеское стремление стать инженером-путейцем. Но росла любовь к границе. Он понимал: если сделается офицером, это определит его судьбу, нужно будет остаться человеком военной, пограничной профессии. Для себя он решил, однако, привыкший во всем важном испрашивать совета отца, написал Алексею Ильичу:
«Батя, что Вы мне присоветуете?»
И отец ответил:
«Одобряю, иди в училище, становись командиром, служи Родине и охраняй ее с оружием в руках».
Давно умер Алексей Ильич Федорина, но сын его Петр, офицер-пограничник, коммунист, выполняет отцовский наказ…
Тихон Афанасьев
ПО СЛЕДУ
Соревнования следопытов округа шли своим обычным порядком. И хотя чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, специалисты уже называли имена претендентов на первые места.
Среди них фамилия старшего сержанта Василия Печагина не упоминалась. В прошлом у Василия не было никаких побед, да и на этот раз начал он неровно. Правда, в первый день он неожиданно для многих оказался впереди. Но на второй провалился на «опознании человека». Кое-кто с иронией поглядывал на прижавшуюся к ногам Печагина черную, как смоль, низкорослую овчарку: дескать, много ли можно ждать от этой собачонки. Однако Василий не сдавался.
Когда объявили результат, Печагин был спокоен. Но тут кто-то или в шутку или серьезно высказал сомнение: «Стоило ли вообще с такой собакой ехать на соревнования?» — Василия словно прорвало.
— Вы не знаете еще Цыгана, — с обидой произнес он и, не сказав больше ни слова, вывел собаку на показную площадку, где проводились соревнования. Цыган мгновенно выполнял каждую команду инструктора, словно хотел этим показать: вот как выдрессировал меня Печагин. Он легко и быстро пробежал по лестнице и буму, перемахнул через двухметровый забор, прополз по земле и, к удивлению присутствующих, по команде «жарко» снял с хозяина головной убор. Василий озорно посмотрел и крикнул:
— Ну, кто смелый — пусть попробует отнять фуражку!
— Это что, — прервал его сержант Каширин. — Вот посмотрим завтра, как по следу будет работать.
— Посмотрим, — вытирая вспотевший лоб, буркнул Печагин. — Придется вам с Сильвой позади нашу пыль глотать.
Эти слова вызвали дружный хохот.
— Ишь, куда хватил! Не споткнись, Вася, как на прошлых соревнованиях, — посоветовал кто-то.
Сильву знали как одну из лучших розыскных собак в округе. Не раз отличался с ней Каширин. Поэтому смелый вызов молодого инструктора, занявшего на прошлых состязаниях лишь девятое место, казался просто бахвальством.
Но мне почему-то начинал нравиться этот пограничник. Подкупающе действовали его упорство, стремление не сдаваться при неудаче. «Может, человеку и вправду сегодня не повезло?» — засомневался я и, пользуясь правом члена комиссии, проводившей соревнования, решил перепроверить Печагина. Нет, лучше было бы не делать этого! Получилось так, словно я специально выставил его вторично на посмешище. Цыган, конечно, опять не опознал человека.
На другой день помощники проложили следы, разбросав по пути разные вещи. А через восемь часов к вечеру участники состязаний вышли на исходный рубеж. Лица у всех были серьезные, сосредоточенные. Было не до шуток. Сегодняшний этап считался главным в соревнованиях. Он и оценивался по сорокабалльной системе. «Как-то покажет себя Печагин?» — думал я, не спуская с него глав.
Ждать долго не пришлось. Раздалась команда, и Цыган, сделав один круг, резко рванул поводок и повел инструктора в сторону дальних холмов. До нас донеслось лишь одно слово, брошенное Печагиным: «Пошел!»
— Этот все сорок возьмет, — глядя ему вслед, уверенно сказал старший команды капитан Власов.
Но старший сержант Гоман, руководитель соперничавшей команды, не без ехидства заметил:
— Цыган и весной вроде уверенно встал на след. А чем кончилось? Печагин на всю пустыню кричал «ау». Целую ночь собаку разыскивал…
Совсем стемнело, когда мы подъехали к конечному рубежу. Долго ли придется ждать подхода инструктора? Говорят, что порядочно. Ведь прошел только час, как началось «преследование», а всего на задачу дается три часа. Машина остановилась. Водитель хотел выключить фары, но вдруг впереди увидел каких-то людей. Они приближались к машине. Смотрю и не верю глазам. Да это же он, Печагин! Уже конвоирует «нарушителя». У меня невольно вырвалось:
— Так быстро? А вещи нашли?
— Тут они, — Василий улыбнулся и показал на оттопырившуюся гимнастерку, — за пазухой.
То, что Печагин за час «прошел» по следу десять километров и не потерял ни одного очка, для некоторых показалось загадочным. Злые языки поговаривали даже, что Василий заранее знал маршрут движения «нарушителя». Будь, мол, перед ним настоящий лазутчик, он наверняка не поймал бы его.
Вопреки всем пересудам Печагин и на следующий день показал высокий результат. В итоге, набрав из 100 возможных 91,5 балла, он прочно занял второе место среди следопытов округа. С соревнований Василий возвращался с именными часами и удостоверением специалиста 1-го класса.
Шли дни. О соревнованиях начали забывать: появились новые дела, новые заботы. Но вот однажды имя Василия Печагина зазвучало в округе. Дело было поздним январским вечером. Тишину нарушил телефонный звонок. Докладывал начальник Н-ской заставы… В районе ущелья К. пограничный наряд в составе сержантов Печагина и Антыкова обнаружил следы нарушителей и пошел в погоню…
Я искал на карте направление движения нарушителя, а перед глазами вставали фигуры бегущих пограничников. Вот они карабкаются на скалы, преодолевают их, а Цыган все тянет и тянет вперед. «Неужели упустят?» — мгновение сомневаюсь я. Но вспоминаю упрямый взгляд Василия и уже твердо верю: нет, от такого враг не уйдет!
А там, на границе, события развертывались так. Обнаружив след на КСП, Печагин за несколько минут изучил отпечатки и установил, куда пошел нарушитель. Необходимые расчеты, — сколько времени минуло с тех пор, как лазутчик преодолел контрольную полосу и где он может находиться сейчас, — Василий сделал на ходу. Главное — не терять ни одной секунды!
Чем дальше уходили пограничники от КСП, тем беспокойнее вел себя Цыган. В ущелье было темно, и Печагин только каким-то чутьем угадывал местность. Позади остался километр, второй, третий… А овчарка тянет и тянет вперед. Вот снова рывок. Возле кучи камней Цыган злобно зарычал и бросился в сторону. В тот же миг Печагин совсем рядом увидел человека.
— Стой, руки вверх!
Нарушитель пытался скрыться за камнями, но Василий предупредил:
— Ни с места! Буду стрелять!
Враг поднял руки.
От всей души хотелось поздравить Василия, выигравшего поединок в трудном ночном поиске. Однако встретиться с ним довелось значительно позже.
Стоял погожий солнечный день, каких даже зимой много. Печагина я застал за необычным занятием: он дрессировал шакала. Да-да, самого настоящего молодого шакаленка с коротким, похожим на метелку хвостом! Зверь уже хорошо брал аппорт, умел ходить рядом с хозяином, караулил вещи. Наблюдая за тренировкой, я понял, почему Печагину удалось за несколько месяцев выйти с девятого на второе место среди следопытов округа. Василий исключительно трудолюбив, настойчив. Он может часами и днями возиться с животным, забывая об отдыхе. И еще есть у него одна важная черта, без которой человек не может идти вперед, — пытливость, стремление искать что-то новое. Разве не об этом говорит желание приручить того же шакала, сделать его полезным для пограничников?
Страсть к охоте, следопытству зародилась у Василия еще в детстве, которое провел он на Урале. Бывало, уйдет один в тайгу и бродит до самого вечера. Там-то и научился он разбираться в следах зверей, читать мудреную книгу природы. Может быть, поэтому, попав на границу, Василий с охотой пошел в школу служебного собаководства. Со временем простое увлечение переросло в профессию. На границе Василий понял, что собака дается инструктору не для забавы, а для большого и важного дела.
Начальник заставы подвел молодого пограничника к питомнику и, кивнув в сторону черной собачонки, сказал:
— Вид у собаки неказистый. Но хорошенько потренируйте, толк будет.
У другого опустились бы руки, но Василий не сплоховал. Он не привык жить за чужой счет. Пожалуй, это и лучше, что овчарку воспитает он сам.
Так начались упорные тренировки. Цыган оказался непослушным псом. Пришлось начинать с самых простых приемов. Василий уходил далеко в ущелье и часами обучал Цыгана посадке, укладке, стойке и движению рядом. Временами, казалось, намечался успех, но потом все срывалось. Приходилось начинать сначала. Остряки посмеивались над Василием:
— Ну, как Цыган? Небось, уже десятичасовые следы берет?
— Двадцатичасовые, — отшучивался Печагин и снова упорно тренировал овчарку, уходил со своим подопечным в горы.
Постепенно собака стала понимать хозяина. А через два месяца ее нельзя было узнать. Она отлично брала аппорт, легко преодолевала препятствия и даже ходила по следу. Насмешники прикусили языки. Но сам Печагин видел еще много недостатков у Цыгана. «Каков он будет в настоящем деле?» — не раз спрашивал себя инструктор. И вот однажды наступил день проверки. В тылу заставы пограничники задержали вражеского лазутчика. Обратную проверку следа поручили Печагину. Сначала Цыган уверенно вел инструктора к границе. Но на пути встретился каменистый овраг, и здесь собака потеряла след. Цыган метался во все стороны, жалобно скулил, а Василий не знал, как помочь. Он почему-то стал дергать овчарку и окончательно запутал ее. К счастью, подоспел старшина Шайдулин, опытный следопыт.
— Никогда не дергайте собаку, — посоветовал он. — А в таких вот каменистых местах, где не видно следов, вообще больше полагайтесь на овчарку, следите, как она ведет себя. Это позволит выйти снова на след…
Старшина помог найти утерянный след и проработать его до границы. В пути он дал Печагину немало практических советов. Тот день стал началом большой дружбы Василия со старшиной. «Вот у кого есть чему поучиться», — с восторгом думал Печагин и перенимал от Шайдулина все тонкости следопытства. Теперь тренировки строились более грамотно, продуманно. Собьется, бывало, Цыган со следа на твердой глинистой почве — Василий не заглядывал, как раньше, под ноги, ища там ясные отпечатки. Он спокойно осматривал местность, следил за собакой и в конце концов безошибочно ставил ее на след. Преследование продолжалось.
Незаметно пришел день, когда Цыган достиг положенной нормы в проработке следа. Многое постиг и его хозяин. Казалось, можно было и отдохнуть. Но не таков Василий Печагин. По-прежнему мерил он шагами километры, взбирался на горные тропы, спускался в ущелья.
С каждым днем острее и запутаннее становились следы «нарушителя».
— Сколько можно тренироваться? — спрашивал не раз у Василия сержант Ананьин. — Теперь, надо полагать, не последнее место возьмешь на соревнованиях.
— Дело не в соревнованиях, — отвечал другу Печагин. — Я готовлю Цыгана для охраны границы.
За время службы на заставе Василий понял, что инструктор — это очень ответственное лицо на границе. Чуть что случится на участке, он немедленно должен быть там, быть готовым разгадать любую хитрость врага, вступить с ним в борьбу. Не раз в такие минуты Печагин чувствовал на себе доверчивые взгляды товарищей: они верили ему, ждали, что скажет инструктор.
И вот он сидит передо мной. На груди знаки отличника, специалиста 1-го класса, медаль «За отличие в охране государственной границы СССР». Но Василий по-прежнему прост, скромен. О прошлом говорит мало, больше о своих планах. Словно понимая что-то, внимательно слушает хозяина примостившийся у его ног молодой шакал. Оглядывая его, я высказываю сомнение, будет ли он работать по следу.
— Будет, — уверенно отвечает Печагин. — У него хорошее чутье. Он уже сейчас успешно ходит по следу в паре с Цыганом.
— Ну, а Цыган освоил выборку человека?
Старший сержант улыбнулся. Да, после соревнований пришлось изрядно повозиться. Теперь Цыган узнает человека хоть через неделю…
Тихон Афанасьев
ПАРЕНЬ ИЗ ПРИИРТЫШЬЯ
Так и не удалось Булату Марденову уснуть в эту ночь. Едва он прилег, как в казарму вбежал дежурный по заставе и объявил, что нарушена граница.
В один миг взметнулись одеяло и простыня, а через две минуты Булат сидел уже в машине, мчавшейся к месту происшествия.
И вот он в составе поисковой группы. С момента тревоги прошло уже два часа. Никаких результатов. Кажется, что Булат ощупал каждый кустик, осмотрел все ямы и бугорки, но всадник будто сквозь землю провалился. «Хитрый волк перешел рубеж, — думал пограничник. — Как вихрь влетел в пограничную зону и исчез». Марденов ругал сержанта Марюхнича и рядового Дорикова, упустивших нарушителя. Совсем близко был тот от них.
Шаг вправо… Вперед… Густой кустарник саксаула. Стегают жесткие прутья по лицу Булата, рвут куртку, но он продолжает ощупывать каждый метр неприкосновенной земли и ищет… А вдруг здесь, под этим кустом, притаился враг. Марденов сжимает автомат, но по-прежнему пусто.
Над степью появляется луна. Темные пятна кустов простреливаются светом. Ночь сразу отодвинулась на несколько метров. Теперь Булат четко видит взъерошенные кусты саксаула, приземистые шары перекати-поля. Точь-в-точь такая же видимость была и в полночь, когда появился нарушитель. Но как упустили его Марюхнич и Дориков?
Марденов слышал, как Марюхнич докладывал начальнику заставы, что видел всадника в ста метрах. Пограничники отрезали ему путь от границы, но тот, заметив их, галопом поскакал по степи. Густой кустарник и темнота укрыли его. «Путь нарушителю нужно было преградить с тыла и фронта, — подумал Булат. — Тогда не ушел бы лазутчик».
И снова шаг вправо… Вперед. Глазам больно. Кочки, кусты, ямы. Подкашиваются ноги: Марденов не спал уже двое суток. Кажется, никакими силами не удержать падающих век. Но только прикроет глаза Булат — перед ними мельтешит степь, а по ней скачет незваный гость. И он снова сжимает автомат. Может, сейчас произойдет встреча?
…На Павлодарщине, в Краснокутском районе, хорошо знают семью Марденовых. Сам хозяин, отец Булата, работает бухгалтером в автопарке. Спокойный, работящий. И сын пошел в отца.
После окончания училища механизации Булат работал трактористом в совхозе «Коминтерн». В его памяти надолго остался бригадир Владимир Андреевич Хлынцев. Требовательный, большой души человек, он привил своему питомцу трудолюбие, напористость в достижении намеченного, необходимые навыки в обслуживании техники. Скуп был Владимир Андреевич на похвалу, ну, а уж если похвалит Булата, то ходил тот целый день именинником, работал за троих.
Один из весенних дней 1966 года запомнился Булату надолго. Больше суток он не покидал штурвала трактора. Три нормы выполнил. Обычно у бригадира самое щедрое слово «молодец». То же он сказал и сегодня. А товарищи хлопали Булата по плечу и говорили:
— Ты, Булат, стал настоящим трактористом.
К середине дня прибежал отец. Молча подал удивленному сыну повестку в военкомат. Значит, пришла пора на службу.
В армию Марденова провожал весь совхоз. Напутствий было много. В заключение директор сказал:
— Ты, Булат, смотри, того, нашу трудовую честь не урони. Служи Родине так же хорошо, как работал. Ну а после армии назад возвращайся.
И вот Марденов на юго-восточной границе. Здешние места похожи на Прииртышье. Это обрадовало Булата. Только здесь ветры посильнее и жарче лето.
А как преобразили полтора года службы на заставе сельского паренька! Смуглолицый, статный, в хорошо подогнанном обмундировании, он выглядит повзрослевшим, возмужавшим. Да и с границей на «ты». Службу несет исправно, из личного оружия стреляет метко, его портрет помещен на Доске отличников. А недавно коммунисты заставы оказали ему высокое доверие — приняли кандидатом в члены КПСС. Начальник заставы Григорий Петрович Петляков с большой похвалой отзывается о нем, ставит Булата в пример другим…
Следы насторожили Марденова. Они тянулись длинной цепочкой. Заставские кони ходить здесь не могли, к тому же они подкованы на четыре ноги. А этот след? Но почему он идет вдоль границы?.. Бесхозная лошадь не может ходить так строго: она отклонялась бы вправо, влево, петляла бы… И тут пограничнику пришла мысль: о нарушении границы сержант Марюхнич немедленно доложил по телефону на заставу. Поднятые по тревоге воины ехали на машине к месту происшествия с включенными фарами. Это и заставило нарушителя резко повернуть вправо, вдоль границы.
И вот уже выводы солдата о возможном уходе лазутчика в другом направлении передаются по цепи поисковой группы. А там… на командный пункт…
* * *
Рядовой Булат Марденов и его боевые друзья успешно выполнили задачу.
Василий Калицкий
НА СТРЕМНИНЕ ЖИЗНИ
Турсунгазы Мыкыянов — один из тех, кто устанавливал колхозный строй в своем селе, он был смелым разведчиком на фронте в период Отечественной войны. И сейчас Мыкыянов на самой стремнине жизни…
Турсунгазы живет в приграничном селе. Его часто приглашают на заставу, и он рассказывает солдатам о прошлой войне, о делах в колхозе.
Мыкыянов всегда верен гражданскому долгу, дорожит землей, за которую воевал, любит ее. И когда появляется в приграничье чужой, Турсунгазы не спустит с него наметанный глаз, поможет заставе задержать врага.
Мыкыянову в горах все знакомо: кустарники шиповника, отшлифованные дождем и ветром серые валуны, небольшие, но бурные ручейки.
— От меня, — говорит он, — тут никто не скроется. Кругом все пройдено вдоль и поперек.
И это так.
…Стояла в разгаре летняя страда. На березках, что росли у подножия гор, появились первые золотистые пряди, а осинки, шумевшие над ущельем, уже хвастались появившимися лиловыми листьями.
Турсунгазы с самого утра в устье пологого буерака ворошил вилами валки накошенной травы. Он с жадностью вдыхал горячий и сладкий аромат разнотравья. «Глотнешь воздух сенокоса — куда и усталость девается, — думал про себя аксакал. — Даже молодит старика».
Вороша покосы, он нет-нет да и посмотрит то в ущелье, над которым плыл причудливый клочок тумана, то на снежные вершины, то на дальний перевал. «У нарушителя сотни дорог, — вспомнил он рассказ начальника заставы, — и чтобы его заметить, нужно быть очень внимательным. Глаз да глаз нужен, особенно в горах. А проморгаешь — ищи ветра в поле».
Солнце висело в зените. Старику захотелось пить. «До ручейка осталось немного, там и утолю жажду», — решил он, поднимая и опуская большие охапки сена с его пряным ароматом. В это время невдалеке от большой круглой сопки, издали похожей на стриженую голову, он заметил всадника. Рядом иноходью трусила еще одна лошадь. «Кто бы это мог быть? — спросил самого себя Мыкыянов. — И почему он показался со стороны перевала. Что-то не помню, чтобы колхозники здесь ездили».
Неизвестный, свернув влево, направился к лощине, где стояла старенькая, уже потемневшая юрта. «Может, знакомый, — угадывал Турсунгазы, — а может… чем черт не шутит, надо проверить». И тут старик вспомнил, что в юрте оставил охотничье ружье, так необходимое ему сейчас.
С вилами прямиком, мимо кустарников побежал он к юрте. «Быстрее, быстрее, опередить неизвестного» — подгонял он себя. Вот лощинка, а рядом с юртой уже жердяная изгородь. В юрте от земляного пола тянуло прохладой. Над деревянной кроватью висела двустволка. Мыкыянов зарядил и спрятал ее за посудным шкафом.
Вскоре подъехал всадник. Он был в темно-коричневом пиджаке, таких же брюках, заправленных в хромовые, давно не чищенные сапоги. Воротник рубашки расстегнут, смят, со следами въевшейся пыли. На левой руке, положенной на луку седла, блестели овальные часы. В глубоко посаженных серых глазах заметна усталость. На небритой щеке выделялся синий шрам. Лошади всадника тяжело дышали, холки и бока чернели от пота.
— Салам, старина! — развязно крикнул незнакомец, легко соскакивая с коня.
— Саламат сызба, — кивнул головой Турсунгазы и тут же подумал: «У нас так грубо не здороваются». Лицо у него стало серьезным.
— Ну и трава по лощинам вымахала — залюбуешься, — сказал мужчина в темно-коричневом. — В прошлом году, помнится, такой здесь не было. А ныне — и тропы позарастали.
«Что-то не туда гнешь, — подумал Турсунгазы. — И в том году эта сторонка с таким же сеном была, а тропы здесь никогда не проходили». Потом добавил:
— Дожди, дожди повадились, растет все как на опаре… Едешь-то далеко?
— Ты сперва закурить дай, — уклоняясь от ответа, попросил незнакомец. — Думал бросить — не получилось: сосет под ложечкой.
Турсунгазы вытащил из кармана брюк начатую пачку «Беломора».
— Закуривай. Вот и спички.
— Где курево-то брал? — разглядывая этикетку на пачке, спросил мужчина.
— Известно где: в сельпо, в Карабулаке, — схитрил Турсунгазы, произвольно дав название поселку.
— Вот туда и курс держу. Лошадь надо отвести, как-то ее оставил у нас их бригадир, да и насчет воды договориться для полива огородов. Но это уже с председателем решим.
— С Джунусовым? — вновь назвал вымышленное имя Мыкыянов.
— Да, с ним. Человек он покладистый, — второпях сказал незнакомец, готовясь садиться на лошадь. — Так дорога на Карабулак…
«Чужой он, — уже не сомневался Турсунгазы. — Видно, тертый калач», — и забежал в юрту. В этот же миг он выбежал с ружьем.
— Ты задержан, привязывай коней к карагачу, — громко сказал Мыкыянов, направляя в него ствол ружья. — Не наш ты.
— Не дури, аксакал, — поморщился тот, вставляя ногу в стремя. — Если разобраться, ты здесь ноль целых.
Мыкыянов приблизился к чужому, широко расставил ноги и в ответ на дерзкие слова крикнул:
— Делай, что велено, — иначе палить буду.
Лицо чужого стало таким, будто у него рвали без наркоза зубы. Потом, вытаращив налитые кровью глаза, он сделал резкий взмах рукой к своему поясу, на котором в чехле висел финский нож.
Турсунгазы, чуть отступив, снова приказал:
— Не смей, тебе говорят! Сделаешь еще шаг — бабахну.
— Добром прошу, — уже взмолился пришелец, — не задирайся, отпусти. Любую лошадь тебе подарю. Вот, выбирай.
— Я не из тех, за кого ты меня принимаешь, — багровея, проговорил Мыкыянов. — Привязывай гнедых и следуй по этой тропе. А если… такую взбучку дам — не опомнишься…
Двигались молча. Впереди — чужой пешком, сзади — на коне Турсунгазы. В том месте, где тропка шириной не более метра шла по горному карнизу на высоте за вторую тысячу над уровнем моря, пришелец остановился.
— Больше не могу, устал, — пробубнил он, кося злые глаза на дружинника.
— Что ж, малость отдохни.
Чужой, присев на камень, посмотрел направо, где возвышалась огромная скалистая стена, потом налево, где начиналась глубокая пропасть.
— Зря, черт подери, рискнул я проскочить низиной, — зло, сквозь зубы, проворчал он. — Можно было в другом месте… Нечистый попутал… Отпусти…
Заросшее, смятое лицо его выражало скрытую тревогу, глаза смотрели испуганно, умоляюще.
— И в другом месте не прошмыгнул бы, везде смотрим, — закуривая, сказал старик, а потом, спохватившись, приказал:
— Поднимайся, хватит…
К вечеру, когда уже спала жара, Турсунгазы приконвоировал задержанного на полевой стан. Вскоре туда прибыли пограничники.
У пришельца из карманов были извлечены плитки шоколада, фонарь, миниатюрный радиопередатчик и две пачки папирос. Этикетки пачек сверкали золотистыми полосками, отдавали синевой нарисованных чинар.
— Шакал! И другого названия тебе нет, — сквозь зубы проговорил Турсунгазы. — Врал мне: курить бросил. Тянулся скрюченными пальцами к нашему «Беломору». До печенок обидно, что вот такие лезут на нашу землю…
А вот был случай совсем недавно. Мыкыянов, уставший, верхом возвращался с овцеводческой фермы домой. Около моста лошадь фыркнула, подняла голову и навострила уши. Из-за кустов краснотала показался человек. В руках он держал кетмень. В глазах подошедшего угадывалась осторожность.
— Откуда будешь? — спросил Мыкыянов.
Неизвестный, двигая челюстями, что-то невнятно пробормотал, небрежно сделал взмах рукой, присел. Турсунгазы насторожился:
— Паспорт есть?
— А как же! Без него, дружище, в этих краях и не показывайся: граница-то под боком.
Мыкыянов посмотрел на обувь незнакомца, потом на лежащий рядом кетмень. «Говорит, воду по арыкам пускал, — подумал он, — а ботинки-то чистые, на них совсем нет грязи, да и кетмень ржавый-ржавый».
— А все-таки, позволь глянуть на паспорт, — настойчиво потребовал Мыкыянов.
— Дразнишь или смеешься?
— Показывай документы! — твердо сказал Турсунгазы.
— Шутник ты, вижу, — впиваются расширенные глаза незнакомого в Мыкыянова. — А со мной шутки плохи. Я из таких переплетов выходил — тебе и не снилось. Так что не куражься.
Мыкыянов почувствовал, как у него налилось краской лицо, чаще забилось сердце и дал о себе знать внутри осточертелый осколок. «Будь ты неладен!» — ругнулся про себя Мыкыянов.
Неизвестный, глазея на лошадь, поднялся и быстро направился к ней. Потом сквозь зубы бросил:
— А тебе дорожка скатертью.
«Ускакать намеревается, — мелькнула мысль у Мыкыянова, — но на Беркута не так просто сесть».
Конь, увидев чужого, расширив ноздри, качнул головой и, круто повернувшись, побежал в другую сторону.
Неизвестный тут же шмыгнул в кусты краснотала. Вскоре серая кепка исчезла за лобастой мшистой скалой.
— Беркут, Беркут! — позвал коня Мыкыянов.
Через минуту он, вскочив на лошадь, уже мчался на заставу. Под копытами коня звенела каменистая тропа. Пограничники нагнали нарушителя в тот момент, когда он, кубарем скатываясь по щебенке к подножию горы, хотел пробраться к кустарнику, который прорезала граница.
— Нет ничего дороже своей Родины, — говорит Мыкыянов.
Крутой волной нахлынули воспоминания, горячим дыханием обдали его тяжелые огневые годы.
* * *
…Турсунгазы, прихрамывая, подходил к поселку. За спиной у него, покачиваясь на узловатых лямках, висел полупустой вещевой мешок, на левой руке — шинель.
На обочине дороги солдат увидел сваленный километровый столбик. «Присесть, отдохнуть малость, — решил Мыкыянов. — Осколки дают о себе знать».
— Земля! — вздыхает глубоко Турсунгазы. — Дождалась-таки мужских рук. А они вон какие — в шрамах, в ссадинах и порохом пахнут.
Вдали послышался клекот журавлей. Турсунгазы поднял голову. «Ишь, они, солдаты: строем, дружно. И командир у них свой». Фронтовик переводит взгляд на землю, смотрит на шинель.
— Спутница моя, — как-то ласково сказал он. — Навряд ли я тебя когда-нибудь надену: пробитая, истертая. А бросить жаль. Памятью останешься…
Турсунгазы, взяв свои пожитки, поднялся и направился по тихой дороге в поселок.
Куляш, жена его, долго не выпускала мужа из крепких объятий. Она счастливо смотрела на его загоревшее лицо, жесткие брови, прорезавшиеся на лбу морщинки, на лихо выбившуюся из-под пилотки непослушную густую прядь. Слезы счастья и радости оставляли следы на его выцветших погонах.
Соседские ребята с любопытством рассматривали на груди Турсунгазы ордена, медали.
— А вот эта за что? — спрашивали.
— За бой у Малахова кургана, — сняв пилотку, ответил Мыкыянов.
— А орден какой красивый!
— Смотрите, цветные нашивки! Это за ранения? Расскажите о них, дядя Турсунгазы.
Солдату не верилось, что он уже в кругу семьи, близких, что он стоит на земле в полный рост, свободно, без оружия, что снята зеленая каска и черные волосы нежно теребит теплый ветерок, а с крыши домика доносится мирное воркованье голубей.
Родной дом… Неужели это наяву? Вон тополек играет клейкими листьями. Ветви его веселые, податливые. Он вырос, окреп. А немного дальше, у подножия горы, между камней бьют из-под земли чистые ключи. Над сопками, как лебеди, поднялись белые облака. Откуда-то доносится весенний запах травы. А вдалеке, пришитая к горизонту, синеет заплатка леса.
…Четыре года колхозник села Покровки Турсунгазы Мыкыянов вместе с русскими, украинцами, узбеками, грузинами воевал на фронте. Защищал город на Волге, ходил в жаркие атаки под Полтавой, форсировал бурлящий Днепр. А на окраине Пскова, где в феврале восемнадцатого года родилась Красная Армия, упал, раненный горячими осколками. Подлечился — и снова с автоматом на фронт. По-всякому приходилось солдату: ползти под огнем, прикрывая голову лопаткой, драться в траншеях с фашистами ножом и гранатой, а то и хватать за горло врага голыми руками.
В своем заявлении в партийную организацию Мыкыянов писал:
«Я буду счастлив, если стану бойцом Ленинской партии, если я сумею в своей фронтовой жизни хотя бы капельку походить на Гастелло, Матросова, на легендарных защитников Бреста…»
И он, сын далекого Казахстана, презирая смерть, истекая кровью, грудью своей заслонял родную советскую землю.
Есть о чем рассказать защитнику родной земли ее хозяину.
…— Вызывает меня и еще нескольких солдат во главе с сержантом майор Гладков, — вспоминает один из многих фронтовых эпизодов Турсунгазы. — Делает жест ребром ладони около кадыка: «язык» вот так нужен. И не мелкий…
— Достанем, товарищ майор, — уверенно сказал сержант, — непременно достанем.
Шли мы по разбухшему от осенних дождей украинскому чернозему. Знали — впереди немцы густо натыкали кольев с проволочными заграждениями. Раз от разу с оглушительным треском распарывали неподвижную ночную темень огненные трассы автоматных и пулеметных очередей. Горизонт на западе полыхал заревом пожаров, горели крестьянские избы. Часто фрицы пускали осветительные ракеты. Мы, как по команде, падали на землю, прятались в воронках.
Ползли тихо, осторожно. Бывалый солдат Гриша Георгадзе дает знак: проволока перерезана, проход сделан. Ползем. Впереди окоп. Там пулеметчик. «Обойдем», — машет рукой сержант Гаврилов, мол, для нас это — мелкота, приказано «языка» доставить поважнее.
Тяжело разведчику на войне, говорит Турсунгазы. А в грязь еще труднее. Грудью пробиваешь себе дорожку. А земля вязкая, густая, так и цепляется за шинель, так и хватает за ноги. Миновав окопы, мы приблизились к селу. В деревянном здании, в котором, наверное, до войны была школа, горел свет, «Штаб, — шепнул нам сержант. — Здесь то, что нам надо. А как туда пробраться? Опять проволока, у крыльца овчарка, часовой ходит».
— Проволоки не касаться, — тихо говорит нам сержант, — по ней ток может идти.
— Подкопом пролезем, — шепчет Георгадзе.
Землю разгребали ножами, липкие комки ее сдвигали руками в сторону.
Часовой у штаба включил фонарик. Желтый конус лучей выхватил из темноты ореховые ветки, угол дома, прикрепленную к столбику сирену и облепленный огненными гроздьями куст калины. Мы притаились. Фонарь потух. Было слышно, как облегченно вздохнули разведчики. Вскоре Георгадзе, как былинный витязь, бросился на овчарку, в ярости сжал руками ее теплое и пружинистое горло. Она успела лишь зарычать. А солдат Дибров в это время душил часового. Мы забежали в штаб. Сидевший за столом немецкий офицер, схватив пистолет, успел выстрелить. Пуля прошила плечо сержанта. Тут же ударом приклада по рукам фашиста наш разведчик выбил пистолет и набросился на офицера. В смежной комнате тревожно зашевелились проснувшиеся враги. Я выпустил туда очередь из автомата.