— Постараюсь.

Они немного помолчали, потом Берни поднялся на локте, придвинулся к своему другу и тихо заговорил:

— Слушай, охранник Августин сказал мне странную вещь.

— Это тот тихоня из Севильи?

— Да.

Берни повторил слова охранника. Винсенте нахмурился:

— Что бы это значило?

— Не представляю. Что, если монархисты свергли Фалангу? Мы же ничего не знаем.

— Нам и при монархистах легче не станет. — Винсенте немного подумал. — Впереди лучшие времена? Для кого? Вдруг он говорил только о тебе, а не обо всем лагере?

— С чего это мне станут делать поблажки?

— Не знаю, — вздохнул Винсенте, и его вздох превратился в кашель.

Он выглядел больным, несчастным.

— Слушай, я ввязался в спор с этим ублюдочным попом, — сказал Берни, чтобы его отвлечь. — Он обозвал меня дегенератом, потому что я не хочу обращаться в католицизм. Помнишь ту сцену в прошлое Рождество, с куклой?

Винсенте издал какой-то то ли смех, то ли стон:

— Разве такое забудешь?



День был холодный, лежал снег. Заключенных вывели во двор, где стоял отец Хайме, облаченный в желто-зеленую ризу, — старший из двух священников, которые обслуживали лагерь. В своем ярком одеянии на пустом заснеженном дворе он выглядел пришельцем из иного мира. Рядом с ним был молодой отец Эдуардо в обычной черной сутане. Он неловко переминался с ноги на ногу, его круглое лицо раскраснелось от холода. Отец Хайме держал в руках детскую куклу, деревянного пупса, завернутого в платок. На лбу куклы был нарисован серебряный круг, что сперва озадачило Берни, но потом он понял: это, видимо, нимб.

По обыкновению, лицо священника было надменным и злым; ястребиный нос с жесткими волосками на кончике задран вверх, будто лучшие чувства его обладателя задевало нечто большее, чем исходившая от рядов заключенных вонь. Аранда приказал дрожащим от холода узникам строиться, а сам влез на платформу, похлопывая себя стеком по ноге.

— Сегодня Рождество, — провозгласил он, от его дыхания в морозный воздух взвились серые облачка пара. — Сегодня мы почитаем младенца Иисуса, который пришел на Землю, чтобы спасти нас. Вы совершите поклонение, и, возможно, Господь смилостивится над вами и прольет свет в ваши души. Каждый поцелует маленького Христа, которого держит в руках отец Хайме. Не переживайте, не болен ли приложившийся перед вами туберкулезом, — Господь не допустит, чтобы вы заразились.

Отец Хайме нахмурился, заметив в тоне коменданта неуместную веселость. Отец Эдуардо смотрел на свои ноги. Старший священник угрожающе поднял куклу, словно оружие.

Узники один за другим шаркали мимо и целовали ее. Некоторые недостаточно крепко прикладывались губами к деревяшке, и отец Хайме резко окликал их, призывая вернуться:

— Еще раз! Целуй младенца Иисуса как полагается!

Один анархист, Томас, судостроитель из Барселоны, отказался лобызать чучело, остановился перед священником, глядя ему в глаза — а мужчина он был крупный, — так что отец Хайме слегка попятился.

— Я не стану целовать ваш символ суеверия! — заявил Томас. — Плевал я на него!

И он оставил на лбу деревянного младенца пузыристый белесый плевок. Отец Хайме вскрикнул так, будто младенец был настоящий. Охранник ударил Томаса по голове, отчего тот упал на землю. Отец Эдуардо хотел было вступиться, но сердитый взгляд отца Хайме остановил его. Старший священник вытер лоб куклы белым носовым платком.

Аранда спрыгнул с платформы и маршевым шагом протопал к тому месту, где лежал Томас.

— Ты оскорбил нашего Господа! — заорал комендант. — Дева Небесная рыдает, оттого что ты плюешь на Ее дитя!

Слова его выражали возмущение, но тон был насмешливым. Аранда принялся методично охаживать анархиста своим стеком, начал с ног, а закончил ударом по голове, от которого у Томаса пошла кровь. Комендант подозвал двоих охранников, чтобы беднягу унесли, потом повернулся к отцу Хайме. Священник отшатнулся, прижимая куклу к груди, будто защищал ее от этой ужасной сцены.

— Простите за оскорбление, сеньор, — поклонился Аранда. — Прошу вас, продолжайте. Мы приведем этих людей к Господу, даже если это нас погубит.

Аранда кивнул следующему в очереди. Берни порадовался, увидев, кроме злобы, еще и страх в глазах священника, когда очередной заключенный подошел к нему и склонил голову над куклой. Никто больше не отказался целовать ее.



— Я помню, как пахла эта кукла, — сказал Берни Винсенту. — Краской и слюной.

— Эти черные жуки, они все одинаковые. Отец Хайме просто скотина, но Эдуардо похитрее будет. Он сейчас в бараке у больного поляка, вынюхивает, не собрался ли тот помирать и не ослаб ли еще настолько, что готов принять отпущение грехов.

— Эдуардо не так уж плох, — покачал головой Берни. — Помнишь, он пытался привести в лагерь врача? И достать кресты для кладбища?

Он подумал о склоне холма сразу за оградой лагеря, где в безымянных могилах хоронили умерших. Появившись тут летом, отец Эдуардо сразу попросил, чтобы могилы отмечали крестами. Комендант это запретил. Находящиеся в лагере были осуждены военным трибуналом на десятки лет заключения; по сути, они уже были мертвы. Когда-нибудь лагерь закроют, бараки и забор из колючей проволоки разберут, и на голом, обдуваемом всеми ветрами холме не останется и следа его существования.

— Что значат кресты? — отозвался Винсенте. — Символы суеверия. Доброта отца Эдуардо фальшивая. Все они одинаковы. Черные жуки пытаются заполучить тебя, когда ты умираешь, когда не осталось сил.

Снаружи уже стемнело. Кто-то в бараке играл в карты, кто-то штопал потрепанную форму при слабом свете сальных свечей. Берни закрыл глаза и попытался уснуть. Он думал об избиении Томаса: спустя несколько дней анархист умер. Сам он сегодня ступал по тонкому льду с этим психиатром. Хорошо еще эскулап видел в нем всего лишь типичного представителя людей определенного рода. В глубине души Берни хотелось бросить тюремщикам вызов, как сделал Томас, но жить ему тоже хотелось. Его смерть стала бы их окончательной, бесповоротной победой.

Наконец он уснул — и увидел странный сон. Он вошел в барак с целой толпой учеников из Руквуда, которых вел мистер Тейлор. Мальчишки стали рассматривать деревянные нары, потом собрались в центре, вокруг сделанного из старых ящиков стола. Они сказали, если это их новая спальня, она никуда не годится, им тут не нравится. «Не падайте духом, — с укоризной велел мистер Тейлор. — В Руквуде это не принято».

Берни резко пробудился. В бараке было совершенно темно, он ничего не видел. Он замерз. Спустил тонкое одеяло, чтобы прикрыть ступни. Выдалась первая по-настоящему холодная ночь. Сентябрь и октябрь оказались самыми легкими месяцами: испепеляющая летняя жара спала, температура понижалась каждую неделю на несколько благословенных градусов, ночью спать тоже было комфортно. Но теперь пришла зима.

Берни без сна лежал в темноте, слушал кашель и бормотание заключенных. Скрипели нары, когда кто-нибудь беспокойно ворочался, вероятно тоже страдая от холода. Скоро по утрам начнет подмораживать. К Рождеству можно ждать первых жертв зимы.

С соседних нар раздался шепот:

— Бернардо, ты не спишь? — Винсенте кашлянул.

— Нет.

— Слушай… — В голосе Винсенте слышалась настойчивость, и Берни повернулся, но не смог разглядеть друга в непроницаемой тьме. — Думаю, мне не пережить холодов.

— Не говори глупостей.

— Если я буду умирать, хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Черные жуки явятся, они попытаются отпустить мне грехи. Останови их. Я могу ослабеть, понимаешь, я знаю, люди теряют силы. Это станет предательством всего, ради чего я жил. Прошу тебя, останови их как-нибудь.

Глаза Берни защипало от слез.

— Хорошо, — шепнул он в ответ. — Если дело до этого дойдет, обещаю.

Винсенте потянулся к нему, нащупал плечо Берни и сжал своей исхудалой рукой:

— Спасибо тебе. Ты настоящий друг. С твоей помощью я напоследок проявлю характер.

Глава 22

В Мадрид первое ноября принесло сырость и холод. В квартире Гарри было мрачно, несмотря на акварели с видами Англии, которые он позаимствовал в посольстве, чтобы оживить голые стены.

Иногда он думал о пропавшем комиссаре. Гадал, каким комиссаром стал бы Берни, если бы выжил и его сторона победила бы в войне. Задачей Гарри было разговорить Барбару по части Сэнди, и Берни они при встречах почти не упоминали. От этого Гарри испытывал стыд, словно они вычеркнули его друга из прошлого.

«Берни, наверное, стал бы очень дельным комиссаром, — подумал Гарри, — помимо ярости, в нем было сострадание к людям».

Однако он не мог представить Берни одним из тех, кто, как говорили, приказывал расстреливать солдат за малейший ропот.

Гарри взял чашку с чаем — посольских снабжали «Липтоном» — и подошел к окну. Зажег brasero, от маленькой печурки из-под стола пошло благословенное тепло. Капли дождя медленно падали с балконов дома напротив. Как же ему было противно расспрашивать Барбару про Сэнди, выуживать из нее информацию. Он с облегчением понял, что она почти ничего не знает. Значит, хотя бы в отношениях с ней не придется быть шпионом.

В то утро Гарри переводил на встрече в Министерстве внутренних дел, потом пошел к Сэнди в кафе «Росинант». Он позвонил ему на следующий день после прогулки с Барбарой. Сказал, что в посольстве все тихо, предложил встретиться. Сэнди с готовностью согласился.

Гарри вышел на улицу и направился в сторону кафе. Он внимательно оглядывался, как обычно, однако признаков того, что Энрике заменили на более опытного шпика, не заметил.



Сэнди уже ждал в «Росинанте», когда Гарри добрался. Он сидел, положив ногу на деревянную колоду, а десятилетний мальчишка-оборванец чистил ему ботинок.

— Иди сюда! — Сэнди махнул Гарри рукой. — Извини, что не встаю.

Гарри сел. В кафе было тихо. Вероятно, дождь и туман заперли людей по домам.

— Паршивая погодка, — бодро сказал Сэнди. — Как будто в Англию вернулись.

— Прости, я опоздал.

— Ничего. Я сам пришел пару минут назад. Боюсь, начинается зима. — Мальчик сел на пятки, и Сэнди оценил его работу: — О’кей, niño.

Он дал пареньку монету, тот посмотрел большими печальными глазами на Гарри:

— Почистить вам ботинки, сеньор?

— No, gracias.

— Да ладно тебе, Гарри. Это всего десять сентимо.

Гарри кивнул, мальчик подложил деревянную колоду под его ногу и принялся полировать ботинки, которые Гарри сам вычистил всего час назад. Сэнди подозвал официанта, и они заказали кофе. Паренек закончил возню с башмаками, получил свою монету и двинулся к другому посетителю, шепча просительным тоном:

– ¿Limpiabotas?[49]

— Бедный маленький паршивец, — сказал Гарри.

— На прошлой неделе он пытался продать мне похабные открытки. Жуть! Старые шлюхи снимают панталоны. Лучше ему поостеречься, чтобы не попасть в лапы гвардейцев.

Официант принес кофе. Сэнди задумчиво посмотрел на Гарри и спросил:

— Скажи, как тебе показалась Барбара, когда вы виделись?

— Хорошо. Мы ходили гулять в Каса-де-Кампо.

Ему вовсе не показалось, что с Барбарой все в порядке. Она была замкнута, словно что-то утаивала, раньше она такой не была, но он не собирался сообщать об этом Сэнди. Верность Барбаре Гарри хотел сохранить.

— Она не показалась тебе встревоженной, расстроенной?

— Нет.

Сэнди закурил сигарету.

— Хм… С ней что-то происходит уже несколько недель. Она говорит, все в порядке, но я сомневаюсь. — Он улыбнулся. — Ну ладно, может, волонтерская работа ее отвлечет. Она рассказывала тебе?

— Да. Кажется, это хорошая идея.

— И вы столкнулись с фалангистами в ресторане. — Сэнди приподнял брови.

— Нас слегка зацепили, — кивнул Гарри.

Сэнди рассмеялся:

— Гитлер однажды сказал, что фашизм превращает червя в дракона. Здесь это затронуло множество червей. Что ж, пускай себе пышут огнем и дымом. Хотя это бывает довольно утомительно. — Он улыбнулся с внезапной теплотой. — Иногда так приятно видеть серьезное английское лицо.

— Странно, наверное, работать с этими людьми. Ты ведь в горном министерстве? Вроде говорил в тот раз.

— Это верно, — кивнул Сэнди и пригладил пальцами усы. — Моя охота за динозаврами в конце концов оказалась не пустым делом, знаешь ли. Куда полезнее латыни, которой нам забивали голову. Я кое-что знаю о геологии… Не так давно познакомился с одним горным инженером на должности, и мы заключили сделку.

— Правда?

«Это Отеро», — подумал Гарри, стараясь не выдать своего интереса.

— Экономическая политика Франко сводится к тому, чтобы сделать Испанию как можно более самодостаточной, — прояснил Сэнди, — полагающейся на собственные ресурсы, а не на милость иностранцев. Классический подход фашистов. То есть если занимаешься разведкой полезных ископаемых, возможности безграничны. Они даже выделяют субсидии на покрытие затрат, если ты предоставляешь экспертные заключения. — Сэнди замолчал и так внимательно посмотрел на Гарри, что на мгновение тот испугался: вдруг его раскусили. — Помнишь, в прошлый раз я сказал, что могу дать пару наводок?

— Да.

— Здесь можно сделать хорошие деньги, если знаешь, во что вложиться.

— Я скопил немного средств своего содержания, — воодушевленно кивнул Гарри. — Иногда я думаю, что надо бы как-то их использовать, а не просто хранить в банке.

Сэнди наклонился вперед и хлопнул его по руке:

— Тогда я тот, кто тебе нужен. С удовольствием помогу немного подзаработать. Тем более в горном деле, в качестве награды, что ты ходил со мной охотиться за окаменелостями. — Он склонил голову набок. — Тебе ведь не было тогда скучно?

— Нет, мне нравилось.

— Меня это до сих пор завораживает. Все, что спрятано в земле, — сказал Сэнди, затем с солидным видом кивнул. — Посмотрим, что я смогу сделать. Мне придется осторожничать. Фалангисты в министерстве сделали для меня исключение, но они не любят британцев. — Он улыбнулся. — Я что-нибудь придумаю. Хотелось бы показать тебе, что я успешный человек. — Сэнди помолчал и снова внимательно посмотрел на Гарри. — Ты ведь немного сомневался на этот счет?

— Ну…

— Я вижу по твоему лицу, Гарри. Про себя ты удивляешься, что я делаю и зачем связался с этими людьми. Барбара до сих пор не может понять, у нее на лице это тоже написано. Но в бизнесе слишком разборчивым быть не приходится.

— Нужно время разобраться… Тут все так сложно.

На губах Сэнди промелькнула ироничная улыбка.

— Сложно, ничего не скажешь. Ты ходил на прием к генералу Маэстре?

— Да. И теперь должен отвести его дочь в Прадо.

Нужно будет позвонить ей вечером, а то он все откладывал.

— Милая девушка?

— Совсем юная. На том приеме собрались одни монархисты. Фаланга им всем поперек горла.

— Они хотят установления авторитарной монархии, чтобы за все отвечали аристократы, как пятьдесят лет назад. Но тогда все просто развалится.

— Они рассчитывают на союзников.

— Не пойми их неправильно, Гарри. Они тверды как скала. Сражались на стороне Франко во время войны. Сторонник монархистов Хуан Марч финансировал восстание в армии, с которого все и началось.

— За последнее время я уже несколько раз слышал это имя.

— Фаланга учитывает его общность с монархистами и связи с союзниками. Говорят, он подкупает генералов, заручается их поддержкой, чтобы удержать Испанию от вступления в войну.

И тут Гарри понял, в голове у него будто светом все озарилось. Подкуп. Вот о чем говорили в тот день Хиллгарт и Маэстре. «Рыцари Святого Георгия» — это кодовые слова для соверенов. Георгий убивает дракона на аверсе. Они будут платить в соверенах, золотых фунтах. Гарри вдохнул.

— Ты в порядке? — спросил его Сэнди.

— Да. Просто… вспомнил кое-что.

Гарри глотнул кофе и заставил себя вернуться к настоящему моменту.

— Есть вести от твоего брата? — спросил он, лишь бы что-то сказать.

— Девять лет ничего о нем не слышал. После исключения из Руквуда отец не подпускал меня к брату. Говорил, что я пропащий человек и нет сил понять, как можно совершать такие злые поступки. — Сэнди глухо рассмеялся. — Напустить пауков в кабинет директора. Боже, если бы он видел, что творится здесь! Ну, как бы то ни было, уехав из дома, я больше ничего не слышал ни об отце, ни о Питере, его безупречном сыне. Уверен, Пит героически исполняет где-нибудь роль армейского священника.

В голосе Сэнди прозвучала горькая нотка. Он раскурил сигару.

— Прости, я не хотел… — поник Гарри.

— Ничего. Слушай, насчет того дела… дай мне поговорить с парой людей, тогда станет ясно, что можно организовать.

— Было бы здорово. — Гарри немного помолчал. — Можешь рассказать поподробнее об этом деле?

Сэнди улыбнулся и покачал головой:

— Пока нет. Вопрос конфиденциальный. — Он посмотрел на часы. — Мне пора идти, у меня встреча в Еврейском комитете.

— Барбара говорила, что ты помогаешь беженцам.

— Да, они перебираются через Пиренеи. Пытаются попасть в Португалию на случай, если Франко вступит в войну и отправит их обратно к Гитлеру. Некоторые по прибытии очень плохи, мы помогаем им привести себя в порядок, оформляем документы. — Сэнди робко улыбнулся, будто стеснялся своей благотворительности. — Мне нравится помогать им, наверное, я сам отчасти Вечный жид. — Он выпрямился на стуле. — Ну, мне пора. Я угощаю. Но нам нужно будет снова встретиться. Я почти всегда здесь в это время.



Гарри отправился домой. На улице по-прежнему было холодно и сыро. Ему то и дело вспоминался разговор Маэстре с Хиллгартом, строгий наказ последнего забыть Хуана Марча и рыцарей Святого Георгия. Может ли посольство быть вовлечено в подкуп министров? По зрелом размышлении такая деятельность выглядела слишком опасной авантюрой, Франко вполне мог узнать о ней. И что тогда?

Гарри покачал головой, в поврежденном ухе опять ощущалось напряжение и слабое, надоедливое жужжание. Вероятно, виной тому была сырая погода. Ему вспомнились слова мисс Макси, что они не смогут выиграть эту войну, действуя прямо и открыто. Что же еще она говорила — о людях, которые вовлекаются в политику, где действуют крайними мерами? «Иногда дело не только в политике, но и в азарте». Сэнди всегда нравилось рисковать. Может, потому он и оказался здесь? Гарри снова подумал о евреях. Да, были в Сэнди и хорошие стороны. Он помогал людям, если ему выпадал случай: так, например, он делился знаниями об окаменелостях или взялся направлять в жизни Барбару. Так казалось со стороны.

Нужно было вернуться в посольство и доложить о своих успехах. Начальство обрадует предложение Сэнди войти в одну из его схем. Разумеется, это могло быть что-то другое, вовсе не золото, однако Гарри все думал о рыцарях Святого Георгия и о том, что все это могло означать. А если они проиграли, победу в борьбе за поддержку Франко одержали фалангисты и Испания вступит в войну? Люди вроде Маэстре будут в опасности. Вероятно, генерал не отказался бы вывезти свою дочь за пределы страны, имей он такую возможность.

Гарри заметил, что дошел уже почти до Толедских ворот. Он резко остановился и стал глядеть на проезжавшие мимо повозки и раздолбанные старые машины. Некоторые имели такой вид, будто ездят по дорогам уже лет двадцать, да, вероятно, так и было. Рядом пропыхтел газоген. Прошла уже почти неделя, а Гарри так и не знал, отвела ли София Энрике к врачу. А вдруг он заболел бешенством? Гарри слышал, китайцы верят, будто если вы спасли жизнь человеку, то связаны с ним навечно, но он понимал, что его мысли возвращаются к этой семье из-за Софии. Он немного поколебался, потом перешел дорогу и направился в сторону Карабанчеля.

Улица, где жила София, как и все остальные в этом квартале, была тиха и пустынна. Наступали сумерки, когда Гарри оказался перед ее домом. Двое детей, которые катали взад-вперед старое колесо от телеги, остановились и посмотрели на него. Их босые ноги раскраснелись от холода. Гарри устыдился своего теплого пальто и шляпы с широкими полями.

Он шагнул в темный подъезд, немного помедлил, потом поднялся по влажным ступеням и постучал в дверь. Тут же открылась дверь в соседнюю квартиру, и из нее вышла пожилая женщина. У нее было круглое морщинистое лицо и холодные острые глаза. Гарри приподнял шляпу:

— Buenas tardes.

— Buenas tardes, — подозрительно ответила старуха в тот момент, когда в дверном проеме появилась София и удивленно взглянула на Гарри большими карими глазами:

— О… Сеньор Бретт.

Гарри снова приподнял шляпу:

— Buenas tardes. Простите, что беспокою вас. Я только хотел узнать, как Энрике.

София бросила взгляд на соседку, которая с любопытством разглядывала Гарри, и сказала ей довольно суровым тоном:

— Buenas tardes, сеньора Алива.

— Buen’dia, — буркнула старуха, закрыла дверь и засеменила вниз по ступенькам.

София посмотрела ей вслед, затем повернулась к Гарри.

— Прошу вас, входите, сеньор, — мрачно, без улыбки, пригласила она.

Гарри проследовал за ней в сырую, холодную гостиную. Старуха на кровати здоровой рукой играла с мальчиком в шашки. При виде Гарри тот весь сжался и отодвинулся к стене. Женщина обняла его.

— Buenas tardes, — поздоровался с ней Гарри. — Как вы?

— Хорошо, сеньор, благодарю вас.

Энрике сидел за столом, его нога, обмотанная бинтами, лежала на подушке. По лицу было видно, что парня лихорадит, однако при виде Гарри он просветлел:

— Сеньор, как приятно снова вас видеть!

Он весь подался вперед и пожал своему спасителю руку.

— Как ваша нога?

— Плохо. Сестра промывает раны, но лучше не становится.

— Нужно время, — заметно смутившись, сказала София.

На столе лежало несколько детских рисунков. Гарри посмотрел на них, и его глаза округлились. Двое гвардейцев — их зеленая форма с отделкой из желтой тесьмы раскрашена в совершенно точный оттенок — стреляют в женщину, из тела которой красными фонтанчиками бьет кровь. Рядом другой гвардеец, повешенный на фонарном столбе, маленький мальчик тянет его вверх на веревке. Однако эта картинка была перечеркнута толстыми черными линиями.

— Это Пако сделал, — тихо пояснила София. — Он сперва рисует, потом зачеркивает картинки и расстраивается. Только мама умеет его успокоить. Сегодня утром он такой поднял шум, я думала, сеньора Алива прибежит.

Гарри посмотрел на мальчика и не мог придумать, что сказать ему.

— Сеньор Бретт, — робко сказала София, — могу я поговорить с вами на кухне?

— Конечно.

Гарри прошел вслед за ней в комнату с бетонным полом, вдоль стен которой стояли дешевые шкафы. Вечерело. София щелкнула выключателем, и по кухне разлился свет тусклой лампочки. Здесь было чисто, только раковина полна немытой посуды. София проследила за взглядом Гарри:

— Мне теперь приходится готовить для всех и убирать одной.

— Нет… я ничего не имел…

— Прошу вас, садитесь. — Она указала на стул у кухонного стола, сама села напротив, сложила перед собой маленькие руки и задумчиво посмотрела на него. — Я не ожидала, что вы вернетесь.

— Я не получил счет за услуги врача, — улыбнулся Гарри.

— Я надеялась, нога у Энрике сама пройдет. — Девушка вздохнула. — Но рана загноилась. Думаю, да, ему нужен доктор.

— Мое предложение в силе.

— Простите меня, сеньор, но почему вы нам помогаете? — нахмурилась София. — Энрике шпионил за вами.

— Просто я почувствовал причастность к этой истории. Прошу вас, это всего лишь счет от врача, я в состоянии помочь вам. Мне это вполне по средствам.

— Эта старуха из соседней квартиры… если она прознает, что я беру деньги у иностранного дипломата… Ясно, какие у нее возникнут мысли.

Гарри покраснел. София и сама так думает?

— Простите. Я не хотел ставить вас в неловкое положение. — Он приподнялся со стула. — Я хотел лишь вам помочь.

— Нет, что вы. Я понимаю. Пожалуйста, останьтесь, — сказала София просительным тоном. — Но это удивительно. Иностранец предлагает нам содействие после того, что сделал Энрике. — Она закусила губу. — Думаю, моему брату нужен этот новый пенициллин.

— Тогда позвольте мне помочь вам. Я понимаю, жизнь… трудная.

Тут улыбка осветила лицо девушки.

— Хорошо. Спасибо вам.

— Приведите врача, купите лекарства, необходимые вашему брату, и пришлите счет мне. Больше вам ничего не нужно делать.

София явно испытывала неловкость:

— Извините меня, сеньор Бретт, вы спасли жизнь моему брату, а я даже не поблагодарила вас как следует.

— Это ничего.

— Все теперь друг друга подозревают. — Она встала. — Приготовить вам кофе? Он, конечно, не такой, как вы привыкли.

— Да, спасибо.

Девушка наполнила водой из-под крана большой черный чайник.

— Ох уж эта старая ведьма, которую вы видели на лестнице! Теперь Энрике болен, и она хочет, чтобы мы отдали Пакито в церковный приют. Но мы не хотим. Там ничего хорошего.

— Правда?

Гарри собирался было сказать, что знает женщину, которая работает волонтером в одном из приютов, но передумал. София подала ему чашку кофе. Он взглянул на девушку. Откуда у нее такое самообладание, такая энергия? Волосы у Софии были черные, как деготь, но, когда на них падал свет, отливали рыжиной.

— Вы давно работаете в посольстве? — спросила София.

— Вообще-то, всего несколько недель. Меня уволили из армии по инвалидности.

— Значит, вы воевали? — В ее голосе прозвучали нотки уважения.

— Да. Во Франции.

— И что с вами случилось?

— Немного повредило ухо: рядом взорвался снаряд. Постепенно становится лучше. — Говоря это, Гарри ощущал давление в голове, которое никуда не делось.

— Вам повезло.

— Да. Думаю, повезло. — Он замялся. — У меня еще был легкий военный невроз. Теперь он прошел.

— То есть вы сражались с фашистами, — немного помолчав, сказала София.

— Да. Да. Сражался. — Он посмотрел на нее. — И буду продолжать в том же духе.

— Но все же многие люди восхищаются генералиссимусом. Во время Гражданской войны я была знакома с одним молодым человеком, добровольцем. По его словам, многие англичане считают Франко настоящим испанским джентльменом.

— Я не считаю, сеньорита.

— Он был из Лидса, этот парень. Вы бывали в Лидсе?

— Нет. Это на севере.

— Отец познакомился с ним во время боев в Каса-де-Кампо. Они оба погибли там.

— Сочувствую.

«Не был ли этот парень ее любовником?» — подумал Гарри.

— Теперь нам приходится как-то выживать. — София достала из пачки сигарету и закурила.

— У вас нет возможности вернуться в медицинское училище?

Она покачала головой:

— Когда нужно заботиться о маме и Пакито? А теперь еще и Энрике?

— Его подлечат, и он снова сможет работать.

— Да, только на этот раз в другом месте. — Она сердито стряхнула пепел в блюдце. — Говорила ему, чтобы не брался за эту работу. — София снова резко взглянула на Гарри и спросила: — Откуда вы так хорошо знаете испанский?

— Я преподаватель, читаю лекции, в Англии. По крайней мере, читал до войны. Нашей войны, — добавил он. — В Испанию я впервые попал в тридцать первом, я говорил вам, кажется. Тогда во мне и зародился интерес к стране.

— Время наших надежд, — печально улыбнулась София.

— Друг, с которым я тогда сюда приезжал, вернулся, чтобы сражаться в Гражданской войне. Его убили при Хараме.

— Вы тоже поддерживали Республику?

Существовал приказ: в Даурии служат не более трех лет. И все, все можно было вынести ради того, чтоб высилась в неласковом краю, к которому не лежала душа, далеко видная с той, враждебной стороны, над рельсовой колеей красная арка с белой надписью: «СССР — страна социализма».

Вот теперь-то и получил Тимофей Строкач ответ на трудный вопрос — в какие формы выльется навязанная нам врагами пограничная борьба в Приморье, Приамурье, Даурии после разгрома здесь контрреволюционных, антисоветских сил. Теперь, на рубеже тридцатых годов, когда рухнула ставка империалистов на белогвардейщину, настало время пограничных конфликтов — мощь Страны Советов прощупывалась в широких масштабах.

Поселились Строкачи в селе Абагайтуй, где жили забайкальские казаки, вместе с другими семьями комсостава. Отвели им дом недавно сосланного на Север кулака. Ночами дико выл ветер, и даже неробкая Полина тогда не могла спать спокойно, сидела, кутаясь в шаль, над кроваткой дочки и все прислушивалась: где Тима и что там, на границе?

Вчера вечером пришел усталый, с ввалившимися глазами. Зачем-то принес винтовку, подсумок с патронами. Поужинал, постоял над безмятежно щебечущей полугодовалой Лялькой.

— Поля, я посплю немного. Придут из комендатуры — буди сразу.

— Сними хоть сапоги.

— Да, пожалуй, сейчас, сейчас…

Она подошла — он уже спал, в сапогах, даже ворот не расстегнул.

Стрельба началась минут через тридцать-сорок. Он сразу вскочил, надел фуражку. Взял винтовку, подошел к жене:

— Полюшка, в крайнем случае… не сдавайся… отстреливайся… До свидания. Но надеюсь, все будет хорошо…

Обнял и вышел.

Она, как и большинство жен командиров, хорошо стреляла. И в самом деле, с винтовкой было не так жутко, не так беспомощно.

Полина была готова ко всему. И жизни дочери и свою дешево не отдаст, станет стрелять до последнего патрона. А там, может, и их отец со своими пограничниками на выстрелы подоспеет.

Дальше думать ни о чем не хотелось.

Село замерло.

И тут сквозь надрыв непогоды услышала Полина новые звуки: где-то далеко родилось и стало близиться тарахтенье окованных железом колес, его покрыл торопливый лязг танковых гусениц. То на подмогу пограничникам и частям прикрытия торопились мотомехчасти регулярных войск Красной Армии.

От пограничников, которые знают, в какую сторону клонится под ветром знакомый кустик и каковы привычки «коллег» на сопредельной стороне, невозможно скрыть подготовку крупной провокации. Сотни больших и малых признаков говорили, что там, за пограничными знаками, вызревают большие события.

Дважды в удачно выбранные ночи, когда хлестал ледяным дождем ветер, проводил на ту сторону и встретил по возвращении две группы людей заместитель коменданта по строевой части Абагайтуевской комендатуры Строкач. Отлично выбрал он место перехода, что тоже стало залогом успеха важной операции. Ушли на задание товарищи — в последний раз пожал им Тимофей руки… Отправлялись, как говорилось тогда, «с полным сознанием долга» и принесли ценнейшие разведданные.

На первых порах, пока не подоспели мотомеханизированные войска, заставам и комендатурам пришлось трудно — враг навалился превосходящими силами. А после той переломной ночи, которую проводила слезами радости Полина Строкач, погнали, погнали врага вспять армейцы и пограничники. Командование ОКДВА предложило выделить от Абагайтуевской комендатуры возможное число людей в помощь полевым войскам с задачей отрезать пути отхода белокитайцам. Тимофей с отрядом красноармейцев после успешного выполнения этого задания вместе с частями РККА побывал в занятых городах Маньчжурия и Чжалайнор.

И еще пришлось отряду и наличному составу всех трех его комендатур организовать охрану плененной десятитысячной армии генерала Лян Чжун-дя, его штаба и самого командующего и нести караул вплоть до развязки конфликта. То была хоть и нелегкая, но уже отчасти окрашенная в юмористические тона операция с огромным контингентом полуголодных, оборванных, разговорчивых солдат, которые, наверное, впервые сытно ели, мылись дочиста, которых никто не ругал, не бил, не гнал на убой… Красноармейцы в зеленых фуражках (уже получившие за свое суровое благодушие звание «госападина капитана») с изумлением наблюдали за этим странным пленным табором, еще вчера бывшим войском.

Пришло время Тимофею покинуть Дальний Восток. Его посылали на учебу в Высшую пограничную школу. А на Востоке оставались детство, партизанская юность, молодость на погранзаставах… Здесь трудились мать и родные, здесь была могила отца. Тут работал таможенником изувеченный бандитом, но оставшийся верным погранвойскам боевой друг Петро Первушин.

Поезд уносил Тимофея в Москву, а он почти непрерывно курил и, не отрываясь, глядел в окно — прощался со своим родным, суровым краем.

На Дальний Восток Строкач больше не попал. После окончания ВПШ получил назначение на западную границу: сначала служил начальником мангруппы в Славутском погранотряде, потом на строевых и штабных должностях в Могилев-Подольском. К осени 1938 года майор Строкач принял командование Молдавским отрядом. В конце 1937-го его избрали депутатом Верховного Совета СССР, с 1938 года он — член ЦК КП Украины.

Начальников пограничных отрядов утверждал ЦК ВКП(б). В графе «Взыскания» послужного списка Строкача было неизменно чисто, графа наград и поощрений зато заполнялась густо: благодарности, грамоты, именные подарки — шашка, кавалерийское снаряжение, ружье, часы (страстному коннику, охотнику было это очень кстати!) — и первая правительственная награда — медаль «XX лет РККА».

К 1938 году, когда Тимофей принял отряд, он был и внешне уже не «дальневосточный» Строкач.

Теперь это был высокий, немного погрузневший мужчина с начинающим лысеть высоким лбом, русыми, с едва заметной рыжинкой волосами, всегда аккуратный, подтянутый, неизменно приветливый, ровный, спокойный в общении с людьми всех рангов, одинаково уважаемый и любимый подчиненными, коллегами-сослуживцами и начальниками.

Отряд стоял в Тирасполе; Тирас — древнее название Днестра, и река разделяла здесь два государства, два мира. Но между ними формально была не граница, а временная демаркационная линия — Советское правительство не признавало отторжения от страны Бессарабии.

Конечно, западная граница, хотя положение здесь год от года, а теперь уже месяц от месяца становилось все напряженнее, однако же отличалась от дальневосточной. В Европе на границах СССР враги предпочитали действовать не боем и разбоем, как то было в Азии, а без шума, учиняя «тихие» диверсии, убийства, провокации и иные нарушения и лишь только в редких случаях отваживаясь на открытые конфликты.

В октябре 1938 года отряд получил пополнение — то были молодые ребята 1917 и 1918 годов рождения, кандидаты партии и комсомольцы, народ отборный, они пришли в погранвойска по спецнабору. Ночью их привезли в Тирасполь и, одетых еще в гражданское, привели в казармы. Утром сыграли новичкам подъем, постригли, помыли, переодели в бушлаты, буденновки, сапоги и построили, разбив на роты и взводы.

На плацу стояли в строю несколько сот славных парней, из которых предстояло в самые жесткие сроки сделать настоящих пограничников.

Гремит команда: «Смирно! Равнение на середину!» Начальник учебного батальона капитан Архипов, красиво печатая шаг, идет навстречу начальнику отряда, отчетливо отдает рапорт. Сейчас важна каждая деталь — она навсегда запомнится новичкам. Майор Строкач и комиссар отряда Мухин идут вдоль строя неторопливо, внимательно вглядываясь в лица.

У начальника и комиссара впереди огромный напряженный день. Однако это касается только их, а молодежь из пополнения должна чувствовать — сейчас она в центре внимания.

Правофланговый — высоченный парень с энергичным, волевым лицом. Таким был сам Строкач 15 лет назад, когда добровольцем пришел в пограничные войска.

— Представьтесь, — говорит майор.

— Никольский Василий, — парень глядит на начальство открыто, смело, отвечает с достоинством. — Призван со станции Мга Ленинградской области. Бригадир слесарей, секретарь комитета комсомола завода. Кандидат партии.

— Вы? — обращается майор к другому бойцу, коренастому, спокойному.

— Сидоров Степан, уроженец села Путилова, что на Ладоге, сотрудник газеты «Мгинская правда», кандидат партии.

— Земляки? — кивает на Никольского комиссар.

— Так точно, и еще друзья, — отвечает тот.

— Вы? — говорит майор.

— Брютов Василий. Уроженец Алтая, кандидат партии, в армии с апреля этого года, был на комсомольской работе.

— Вы?.. Вы?.. Вы?..

Со всех концов страны. Но особенно много ленинградцев — при отборе в погранвойска не последнюю роль сыграла принадлежность к питерскому пролетариату.

Здесь же на плацу усаживает на травку майор Строкач пополнение, разрешает снять шлемы, сам снимает фуражку, отирает лоб, оглядывает слушателей. Сотни пар глаз устремлены на начотряда. Ослепительное солнце, очень тепло нынче в октябре. Простые слова говорил майор, а все запомнится надолго.

Каждое утро все трое Строкачей выходили из дому вместе — Тимофей Амвросиевич шел в отряд, Полина Марковна и Людмила — в школу. Раньше всех возвращалась второклашка, потом учительница, а у начальника отряда рабочий день порой захватывал и ночь. «Хозяйство» было большое, работа сложная.

Прибыл в погранотряд лейтенант Василий Тужлов, молодой, красивый, смышленый, полный энергии. Майор залюбовался ладным лейтенантом: перспективный командир. А лейтенант хоть и смущенно, но пытливо поглядывал на майора — тот произвел на него сильное впечатление высокой эрудицией, знанием службы, пониманием обстановки на границе.

— Есть у нас вакантное место помощника начальника заставы «Степная» номер пять. Участок охраны — девятнадцать километров по фронту. Расположена на берегу Днестра, восемь километров до Григориополя. Вокруг степь голая, ни куста, ни двора. Скала над рекой, обрыв, все вокруг далеко видно, и застава, естественно, на сопредельной стороне отлично видна… Как вы?..

И испытующе впился взгляд майора в лицо лейтенанта. Но тот не дрогнул:

— Я согласен, товарищ начальник отряда.

Строгач улыбнулся, кивнул:

— А мы и считали, что вы дадите согласие. Что ж, в добрый час, товарищ лейтенант. Ждите скоро в гости…

Тужлов стал начальником заставы очень скоро — его предшественник уехал за новым назначением. И почти тотчас судьба послала лейтенанту испытание.

С той стороны прорвались нарушители. Тужлов с бойцами обложил их и после двухдневной блокады одного сумел взять. Позвонил лейтенант в отряд, майор ответил:

— Сам приеду.

Через час черная длинная машина начальника отряда вынырнула из клубов пыли на проселке. Лейтенант подбежал с докладом, но майор раньше всего крепко пожал руку:

— Вот твое крещение. Пойдем, покажешь нарушителя.

Пятой на нарушителей «везло» чуть больше, чем другим заставам, но здесь был молодой командир — и комендант участка капитан Агарков, и сам майор Строгач уделяли Тужлову чуть больше внимания, чем другим лейтенантам.

Весной тридцать девятого, когда сообщили со «Степной», что получены данные о предстоящей заброске боевика, капитан и майор приехали и вместе с нарядом легли в засаду. Строгач поставил Тужлову задачу — обязательно взять лодку с боевиком. Вскоре после полуночи заплескали осторожно весла. Два богатыря-пограничника схватили лодку, а она оказалась на веревке, которая тянулась на тот берег. Нарушитель бросился в воду, его скрутили, но лодка скрылась во тьме. Боевик оказался русским белогвардейцем, шел на диверсию.

Уже летом сообщил Тужлов: на той стороне Днестра, против Григориополя, возник пляж. А в городе — воинские части, наверняка их собрались разведывать «королевские пограничники».

— Давайте откроем свой пляж, — предложил лейтенант.