– Пакистан это, точно, – с достоинством произнес молчавший до сих пор молодой, деловой очкарик в кожаной куртке. – Болезненные очень, дорогие собачки, но зато… – Он не договорил, даже причмокнул губами – пауза была многозначительной.
Сува сейчас вовсе не стеснялся своего затрапезного вида – на поездку в лес многое можно списать. И все-таки с та-акой породой был явный диссонанс. Деловой очкарик сразу же почувствовал это и, подсознательно насторожившись (а может, просто позавидовав), начал расспрос с пристрастием:
– Если не секрет, сколько за него дали?
– Это подарок, – довольный своей сообразительностью, ответил клошар. Мне б ни за что не хватило… – И этак доверительно улыбнулся.
– Послушайте, а… – Глаза парня заблестели. Сува уже слышал в воздухе хруст стотысячных купюр.
– Нет, нет! – Он яростно замотал головой. – И не говорите. Он мне вместо сына… – Разговор был исчерпан. Парень вроде бы понимающе кивнул и отвернулся к окну.
Воцарилось молчание. И тут Сува вспомнил свое ночное «приключение». Хорошо хоть его собственное тело после обмена продолжало храпеть, и гость не смог увести этот мешок с костями под холодный дождь и ветер, не сунулся сдуру под колеса или не попытался прыгнуть с моста. Клошар слышал о таких случаях – переселение душ уже полным ходом катилось по Москве, а земля, как известно, слухами полнится…
На этот раз Сува прямо из нагретого, уютного лежбища (теплый, ровно колышущийся мохнатый собачий бок прижался к животу) перенесся в ярко освещенное помещение. Это явно не было продолжением его путаного, бледного сновидения. Свет резанул по привыкшим к темноте, отдыхающим глазам. Петр зажмурился, выдавив по слезинке из каждого глаза, потом осторожно открыл щелочки, начал осматриваться. Перед ним поблескивал, мигал и гудел мощным ровным гудом некий огромный пульт, украшенный поверху десятиметровой длины технологической схемой, состоящей из моргающих лампочек.
Людей за пультом было всего двое. На соседе желтая шапочка, куртка, штаны и этакие хирургические бахилы. Значит, и на нем тоже. Только зачем этот маскарад? Они ведь не в чане с кислотой сидят…
– Ну что, Петров? – вдруг спросил бородатенький сосед.
– Да отвяжись ты, – не задумываясь, буркнул Сува. Ему очень хотелось вернуться в свою теплую, удобную «конуру», а тут проваландаешься всю ночь за «спасибо» – ни пожрать в удовольствие, ни с бабой шикарной переспать (везет же некоторым – залетают прямиком в миллионерскую постель!). А то и вовсе можно нажить неприятности.
Сосед пристально посмотрел на него, но больше ничего не сказал. Зато нажал неприметную черную кнопку на голубой панели. Клошар ничего не заподозрил, продолжая тупо разглядывать всю эту мигающую дисплейную мутатень. Но уже через полторы минуты в комнату вошли два дюжих парня в серых мундирах, в высоких шнурованных ботинках, в шлемах и под ремнем. На поясе дубинки и кобуры. Подошли с обеих сторон – ясно, что за ним.
– Что случилось? – осведомился Сува, машинально начиная подниматься со стула.
– Я тебя чего спрашивал? И что ты должен был ответить? – Сосед все-таки дал ему шанс – не был гадом. Клошару следовало ответить что-то вроде: «Я не Петров, я Сидоров» – заранее оговоренную кодовую фразу. Выходит, такие «гости» здесь уж не в первый раз.
– О\'кей, – кивнул Сува и поднял руки – дескать, сдаюсь, не стреляйте! – Я из другого муравейника.
Сосед состроил сочувственную гримасу. Суве, против всех ожиданий, не стали заламывать руки, надевать наручники или, тем более, бить под дых. Парни были вполне миролюбивы.
– Пошли…
Шагали справа и слева, каждый на голову выше Сувы и почти вдвое шире в плечах.
– Куда мы?
– В изолятор, конечно. Посиди или – лучше – поспи, утром завтрак принесем, если «задержишься»… А коли склероз пройдет и вспомнишь отзыв – кричи.
– Да у вас, я вижу, процедура до деталей отработана… – Перед Сувой уже открывали металлическую дверь с круглым глазком.
– Еще бы – шастаете чуть не каждый день, – буркнул один из охранников. – При большом желании полгорода можно разнести!..
– Придержи язык, – буркнул второй.
Дверь захлопнулась. Ключ с характерным щелчком повернулся в замочной скважине, потом раздались шаги и все смолкло. Они ушли, а Сува зачем-то остался. Койка с жесткой «думкой» и солдатским одеялом, стул, унитаз под плотно пригнанной крышкой, поднятый сейчас откидной столик. Вполне цивилизованный застенок.
Сува быстро закемарил. Во сне он и вернулся домой. Гуня проснулся от толчка. Это дернулось старенькое тело Сувы, когда в него вошла хозяйская душа. Пес лизнул клошара в щеку, зашебуршился, пристраиваясь поудобнее к Сувино-му боку, и задремал снова.
…Электричка остановилась у пустой, мокроватой от недавнего дождика платформы. Поселок прятался за деревьями. Листва уже изрядно поредела, обнажив кряжистость приземистых изб, архитектурные изыски и купеческое варварство особняков, хрупкость и ненадежность жалких садовых времянок. Впрочем, Сува и Догоняй приехали сюда вовсе не за тем, чтобы любоваться человеческим жильем.
Жухлая трава, блестящие желтые и красные листья (те, что недавно опали) и прелые прошлогодние пахли терпко и пряно. Воздух – от ветра и наполнявшей его влаги – был холоден и пронзительно, почти по-морскому, свеж. Все эти октябрьские ароматы врывались в ноздри одновременно, и букет запахов пьянил не только совершенно обалдевшего от новых впечатлений Гуню, но и самого клошара, который черт-те когда в последний раз выезжал за город. Он даже и представить себе не мог, что на старости лет его может вот так – наповал – сразить, ошеломить скупая, неброская, отходящая уже ко сну подмосковная природа…
Они шли по песчаной лесной дороге, Гуня носился вокруг Сувы как угорелый – перескакивал через придорожные канавы, мчался между стволов сосен, снова оказывался у ног хозяина… Его длинные уши полоскались на ветру как флаги.
Пронзительно кричали кружащиеся над лесом стаи темных птиц. Сува не знал или просто перезабыл их названия за годы, бездарно просиженные в городе. Выстукивали дробь красноголовые дятлы, которых не так просто было разглядеть на красноватой повлажневшей коре. Прятались при приближении собаки и человека.
Одышки почти не было, не чувствовалась сегодня и больная поясница. Суставы гнулись, а голова была фантастически свежа. Сува чувствовал себя помолодевшим лет на десять. Ему вдруг захотелось петь, горланить несусветное, но он побоялся спугнуть очарование осенней природы. Клошар еще не знал, что это был последний в его жизни радостный день.
Глава десятая
9 ОКТЯБРЯ
50
Шифровка
АХИЛЛ – КРАКОВЯКУ
Направляетесь на поиски похищенной комиссии ООН. Все свои проекты передать Глухому. Высшая срочность. Оружие не брать. Документы на имя Эндрю Крока и легенду получите у Норушки. Связник в Катманду – дневной портье отеля «Пегас». Пароль: «Привет Шамбале», отзыв: «В Лхассе тоже красиво». Он обеспечит всем необходимым, включая шифры, и выделит проводника. Радиосвязь с Центром – каждый понедельник и четверг в одиннадцать вечера через спутник. Экстренная связь – через портье.
51
АНДЖЕЙ (5)
Честно говоря, Анджей обрадовался, получив приказ отправиться в Непал. Совсем не жалко было оборвать на середине дела. Да и не середина это вовсе, а полнейший тупик: все концы обрублены, все свидетели – в саванах.
Ван Куо после долгих мучений все-таки сумел расшифровать кодированные слова из записной книжки Крота. В результате получилась таинственная цепочка из десяти слов, каждое еще можно было как-то проинтерпретировать, но в сумме… Итак, «пирамида», «подвал», «Лысый», «машина», «двадцать», «пуп», «покой», «хвост» и еще раз «хвост». Ну и что прикажете с этим делать?.. Если «пирамида» – это какое-то здание или учреждение, то в ее «подвале» сидит или работает «Лысый», у которого есть необходимая кому-то «машина» стоимостью двадцать… ну, скажем, тысяч или с неким параметром в двадцать мегапшиков… Впрочем, быть может, речь идет о двадцати «машинах». А затем и вовсе чепуха. Что за «пуп»? Пуп Земли? А где он находится? Хань-цы считают, что, конечно же, в Поднебесной, а мы?.. «Покой» там будет обеспечен кому? «Лысому»? В обмен на «машину»? Просто покой или вечный покой? И при всем при этом за «Лысым» (очевидно!) должен быть «хвост». А повторение слова означает важность данного момента или то, что «хвост» обязан быть двойным?
В аналитическом отделе после упорного сопротивления «скушали» эти сведения. Выдержав паузу, они наверняка представят какую-нибудь наукообразную отписку и сдадут дело в архив. Знаем – научены горьким опытом… Так что и тут полный швах.
Прощание с Джилл не было тягостным для обоих. Как видно, у нее найдется достаточно дел на время разлуки, тем более что Анджей оставил ей на расходы достаточно круглую сумму – он никогда не страдал жадностью и, по сути, ничего не жалел для женушки, просто не мог дать больше, чем имел…
В последнее время Краковяк натужно делал вид, что по-прежнему влюблен в Джилл и верит в искренность своей ненаглядной, любимой, драгоценной законной супруги. На самом деле он изрядно устал от такой семейной жизни, но для католика здесь выхода просто нет.
Жена, по его глубокому убеждению, слишком много хочет и ничем не готова поступиться. «С жиру бесится, – сочувственно говаривал, бывало, Пьяческа, разоткровенничавшись после бутыли-другой. – Детьми вам надо обзавестись – моей теперь только хвостом и вертеть, когда трое за подол тянут…»
Впрочем, у них до детей дело-то как раз дойти и не могло – причем, по обоюдному согласию сторон. Анджей считал, что работа его слишком опасна. Его в конце концов шлепнут, оставив детей сиротами, или их самих могут взять в заложники… Ну а Джилл, скорей всего, просто не хотела связывать себя, надеясь в глубине души, что когда-нибудь сможет гораздо лучше устроить свою личную жизнь, да и свою чудесную фигуру панически боялась испортить.
В какой-то момент, когда стартовая эйфория супружества улетучилась и глаза раскрылись, Анджей вдруг со щемящей тоской и безнадежностью прочувствовал верность мысли: «Разве дети могут быть без большой любви?» В последствии Краковяк никогда не Говорил себе, что любит Джилл. Впрочем, не мог сказать он и обратного.
Наверное, все дело в том, что между Анджеем и Джилл никогда не возникало подлинного понимания, не говоря уже о единении душ. Что же касается постели, то тут как раз проблем не было.
Отчего он решил соединить свою судьбу с неблизким человеком – вопрос праздный, если не глупый. Молодость – время, не подходящее для анализа, для длительных проверок. Это период всеобщей скоротечности: самой жизни, чувств, а значит, и принятия решений.
Джилл была лишена той внутренней свободы, которую всегда обнаруживал в себе Краковяк. Ведь свобода вовсе не в легкости, с которой ты преодолеваешь человеческие законы и нравственные преграды, а в способности выйти за пределы навязанной стереотипами жизненной схемы, выглянуть из узкой накатанной колеи, по которой большинство безоглядно мчит от рождения до смерти, даже не представляя, что жизнь человеческую можно устроить как-то иначе.
Анджей прилетел в Катманду на рассвете. При посадке ему предстало поистине величественное зрелище: озаренные восходящим солнцем снежные вершины, лазоревые пятнышки горных озер, блеснувшие золотом речные излучины… А само небо, ох какое было небо над Гималаями!.. Жаль, что он не поэт! Слова Богу, что он не поэт: какая может быть работа, когда ты опьянен увиденным и голова полна хлынувших как из рога изобилия строк?..
Отель «Пегас» находился на углу улицы Карла Маркса и бульвара Манделы. Он оказался скромным четырехэтажным зданием конца прошлого века, построенным, скорей всего, в период Первой (и пока единственной) Республики.
Дневной портье был уже на месте. Сделав соответствующую запись в книге регистрации проживающих, он приветливо глянул на Анджея-Эндрю и спросил:
– И зачем, если не секрет, вы сюда прилетели? Сейчас здесь довольно-таки тревожно: опять какие-то партизаны объявились…
– Даст Бог, пронесет… Главное, другой возможности выбраться в Непал у меня уже не будет. – Краковяк решил, что слишком рассусоливать не стоит, и пожаловался: – Друзья просили, чтобы передал привет Шамбале, но вот как туда добраться?.. – В сущности и пароль, и отзыв были идиотскими, как и все, что рождалось в стенах их комитета, но коли рядом никого из посторонних, то, в сущности, плевать.
– Да, нелегкая это работенка – Шамбалу искать, – посочувствовал портье. Он явно не был местным – откуда-то из Южной Европы. – Зато у нас здесь благодать – все под рукой: горы, леса, монастыри. Да и в Лхассе тоже красиво…
И вместе с ключом передал Краковяку небольшой, заклеенный скотчем конверт и завязанную шелковой синей лентой подарочную коробку, благо в холле сейчас было пусто.
– Благодарю, – сказал Анджей-Эндрю, быстро запихнув оба предмета в заранее расстегнутую сумку.
– Приятного отдыха, – снова улыбнулся портье и вдавил красную кнопку в край барьера. Из боковой двери тут же появился смуглый, коренастый бой в бордовой курточке и шапочке, подхватил единственный чемодан Анджея (сумку он на всякий случай держал в руке) и стремительно понесся по ступенькам парадной лестницы. Краковяк последовал за ним.
Первый день ушел у Анджея на походы в Министерство внутренних дел и Представительство ООН. Легенда объясняла прилет Эндрю Крока в Непал довольно тривиально и потому вполне убедительно: мелкий чиновник из аппарата Объединенных Наций прислан для обеспечения оперативной связи СИАЯ-б напрямую с Нью-Йорком. А связь эта необходима для координации действий по поискам пропавшей комиссии. В случае же их затяжки или неудачи он возьмет на себя вывоз в штаб-квартиру ООН вещей и документов, принадлежавших похищенным чиновникам.
В Министерстве Крока внимательно выслушал какой-то мелкий чин (табель о рангах, судя по всему, здесь соблюдалась строго), а потом Анджея-Эндрю отвели в пресс-центр МВД и препоручили низенькому бодрячку-майору. Словом, это была пустая трата времени – кончилось дело тем, что Краковяка оделили официальным пресс-релизом суточной давности и пачкой глянцевых проспектов об успехах непальской полиции в борьбе с международной мафией. Анджей-Эндрю не без труда вырвался из цепких рук толстячка и испытал немалое облегчение, оказавшись на свежем воздухе. Тот мог заговорить даже глухого…
Ну а в Представительстве все было гораздо проще и несравненно эффективней: Краковяк прошел прямиком в сектор по связям с неприсоединившимися государствами, по выражению лица опознал коллегу и быстро нашел с ним общий язык, хотя формально и не раскрывал карт – все и так ясно.
Похищение комиссии было практически единственным делом сектора, где работало два человека, один из которых находился сейчас в отпуске в Европе. А по инструкции оставшийся не имеет права покидать рабочее место ни при каких обстоятельствах. Поэтому парень не стал вешать Ан-джею лапшу на уши и прямо сказал, что не в силах сообщить ничего нового. Что же касается СИАЯ-б, то от ее нынешнего руководителя лучше держаться подальше (больно склочный у него характер), зато идеальными партнерами в поисках могут стать биофизик Джим Трентон, ксенопсихо-лог Петер фон Рег и этнограф Санджай Шримавадар (если, конечно, он вернулся из экспедиции).
Пообедав в небольшом и довольно уютном китайском ресторанчике, Анджей вечером возвращался пешком в отель. Не дойдя до здания метров двадцать, он замер, услышав чей-то крик. Первый раз за целый день пребывания в Непале его что-то встревожило, насторожило.
Против всякой логики и здравого смысла Краковяк совершенно расслабился здесь, в Катманду. Он неторопливо шел по зеленым тенистым улицам и улыбался предзакатному октябрьскому солнышку. Начавший остывать после дневной жары воздух в городе сейчас был просто бархатный, к тому же с гор подул свежий ветер, разогнав пелену смога. Лето передавало Анджею свой прощальный привет. Оно, уже похороненное в Нью-Йорке, снова вернулось к нему здесь – оказывается, лето его жизни не умерло еще, а только притворилось. А ведь в этот самый момент за ним, почти не скрываясь, могли идти террористы, проследившие его путь от «Спичечного коробка», или работающие на них местные полицейские.
И тем не менее Анджей закатал рукава, расстегнул ворот, подставляя лучам солнца руки, грудь и шею. Он старался ни о чем не думать, он довольно глубоко погрузился в прошлое, в недолгие периоды беззаботной жизни (обычно это бывало после экзаменационных сессий, когда у него оставалась пара свободных дней до возвращения на работу) и снова почувствовал, что у него еще может быть будущее…
Итак, кто-то кричал поблизости истошным голосом, и эйфория, охватившая Краковяка, рассыпалась всего несколько секунд. Анджей поднял глаза и увидел на карнизе четвертого этажа отеля «Пегас» мужчину в разорванной белой рубашке, со сдвинутым на бок полуразвязанным галстуком. Он кричал, раз за разом повторяя одну и ту же фразу, потом вдруг яростно взмахнул руками, словно хотел взмыть в небеса, и ласточкой полетел вниз. Тело с глухим звуком встретилось с мостовой.
Человек лежал, широко раскинув руки и обнимая землю. По асфальту растекалась лужа крови. Из дверей отеля выскочили престарелый швейцар, бой и несколько постояльцев. Они замерли на ступенях, увидев рядом труп.
– Что он кричал? – спросил Анджей у швейцара. Тот не сразу понял по-английски, потом ответил, запинаясь:
– Это не я. Не я. – И пошел вызывать «скорую».
52
По сообщению корреспондента «Интернейшнл Геральд Трибьюн», международным скандалом закончился прием, устроенный для дипкорпуса премьер-министром Объединенных Индуистских Штатов господином Манапуром по случаю Дня восстановления государственности.
В самом разгаре приема посол США Майкл Лоури остановился посреди зала – совсем рядом от «шведского» стола – и неожиданно для всех начал раздеваться. Никакие уговоры не помогали, и опытный пятидесятитрехлетний дипломат, имеющий великолепную репутацию, в конце концов разделся догола. Сотрудники посольства лишь силой сумели увести его из здания.
Глава одиннадцатая
10 ОКТЯБРЯ
53
ПРИМАК (3)
– Господин генерал! К нам направляется парламентер!
Примак слушал и не слышал своего адъютанта. «Кровь, всюду кровь… Все разом переменилось – сначала у меня украли победу, а теперь и… – Он не смог докончить свою мысль. Стоящий в дверях майор – как кость в горле. – Надо ему что-то сказать, но вот что?»
Два дня назад разведка донесла, что на противоположном берегу реки Хадры собираются пришедшие без какого-либо скарба огромные толпы мирного населения – по виду горожане. Размещаются прямо в саванне, без палаток, под открытым небом – мужчины, женщины, дети, старики. Греются у костров, сидят на земле, чего-то ждут.
Потом подъехали полсотни армейских полевых кухонь, началась раздача бесплатной похлебки, но всем, понятное дело, не хватило. Впрочем, народ не роптал. К удивлению наблюдателей, обошлось без эксцессов: те, кому не досталось варева, молча разошлись. Кухни уехали.
Армейские части Народной Революции за рекой стояли прежние – изрядно потрепанная в боях бригада «Черная кровь» и батальон необстрелянных студентов-ополченцев из Кисангани. Пополнение не подходило, свежие войска – тоже.
Уже тогда Примак почувствовал неладное, решил удвоить посты, выдвинуть вперед пикеты, создать мобильные огневые группы. А потом приказал полковнику-французу – вопреки запретам Генсека ООН – возобновить авиаразведку вражеской территории глубиной в триста километров.
Ооновские самолеты никто и не думал сбивать, они преспокойно фотографировали прифронтовую полосу. Вскоре поступили и затребованные по линии Совета Безопасности снимки с военных спутников США и России. Колонны людей протянулись по всем дорогам северных, центральных и восточных районов ТАР, вытекая из городов. Они либо рассеивались по сельской местности, либо направлялись к государственной границе, служащей сейчас линией разграничения противоборствующих сторон. К фронту шли и войсковые части, но только очень маленькими группами – обычно повзводно или поротно. Дураку было ясно: назревает грандиозная провокация, и Хабад заблаговременно готовится к ответному удару, выводя из городов мирное население и рассредоточивая армию.
На следующий день численность скопившегося за рекой Хадрой народа превысила двести тысяч человек. Люди продолжали прибывать. Вечером с того берега стал доноситься стук топоров и визг пил. Была на корню срублена близлежащая роща и разобраны все постройки на полосе шириной в три километра.
Такая же ситуация сложилась почти на всей линии Северного фронта – вплоть до реки Кагера. Общее количество собранного Хабадом мирного населения достигло миллиона.
Примак переговорил по спецсвязи с Равандраном. Тот посоветовал предупредить Хабад а о последствиях провокации. Международный суд в Гааге только в этом году приговорил к повешению более десяти военных преступников, правда, семь из них – заочно…
Генерал-лейтенант был более чем уверен: подобного рода угроза абсолютно не подействует на диктатора, но все же связался по специально проложенному неделю назад кабелю с командующим Северным фронтом Африканской Революции и потребовал передать Хабаду ультиматум ООН. Тот выразил недоумение такой постановкой вопроса, заверил Примака, что передвижения широких масс трудящихся есть не что иное, как подготовка к всенародной кампании по сбору второго урожая сорго. Командующий миротворческими войсками в Восточной Африке молча выслушал его, с запинкой выругался по-английски и в удовольствие – по-русски, а затем зачитал свой ультиматум. Командующий Северным фронтом обещал немедленно передать «официальную часть» Лидеру Революции. На том и распрощались.
А сегодня рано утром (точнее, в пять тридцать) Началось… Левый берег Хадры затопила толпа гражданских. Ха-бад построил свой план на том, что ооновцы не станут открывать огонь по женщинам и детям. Вскоре река уже кишела переправляющимися на правый берег людьми. Среди них совсем не было военных.
Хлынувшая толпа волокла лодки, наспех сколоченные или связанные плоты, бревна, доски. Те, кому не хватило плавсредств, поплыли так. Вода буквально закипела от тысяч тел. Многие тонули, не умея плавать или обессилев от многокилометрового перехода и отсутствия еды. Лодки сплошь и рядом топили \'пловцов – людей было просто не обогнуть. Барахтающаяся, плывущая, гребущая живая масса накатывалась…
Солдаты войск ООН стреляли из пулеметов в воздух, пускали сигнальные ракеты над головами плывущих, пытаясь остановить их, но тщетно.
На такой случай у Примака был разработан сценарий действий, однако реальность опрокинула скрупулезно разработанный Пятачком план, превратив его в пустую бумажку. Нормальные люди просто не могли так смело, безоглядно и даже ожесточенно идти на явную гибель, бросаться на укрепленные позиции, не обращая никакого внимания на оглушительную стрельбу, ослепительное полыханье ракет и даже на первые смерти, обрушившиеся на них на правом берегу Хадры. И самое удивительное: никто не гнал людей силой. Значит, атаку нельзя было остановить, сметя огнем заградотряды, стоящие за спинами наступающих.
Итак, первые группы жителей ТАР выбрались на густо заминированный берег и начали гибнуть десятками и сотнями. Народ валил вперед, карабкался вверх по глинистым откосам, срывался, снова начинал взбираться и рано или поздно погибал – кого-то разрывало в клочья, другие же медленно истекали кровью, потеряв при взрыве ногу или получив осколок в живот.
Гребцы, выгрузив своих пассажиров, даже не пытались развернуть лодку или плот и сделать новый рейс. Они тут же забывали об оставшихся на другом берегу и вместе со всеми бежали вперед…
Поразительно, но, идя на прорыв, толпа издавала совсем мало звуков: только яростное пыхтенье, натужный рык да стоны и хрипы раненых. Не было ни криков, ни призывов. Примак вдруг понял, что напоминает ему это наступление: неостановимый марш по джунглям рыжих муравьев-убийц. Те, кто сумел прорваться через первую полосу минных полей, напоролся на проволочные заграждения. Они тоже не смогли остановить людской напор. Столбы вскоре были повалены, и народ пошагал через опутавшую землю колючую проволоку по телам убитых и искалеченных. Дальше снова было минное поле, а потом – вал из спиралей Бруно. Командиры бригад по рации и телефонам терзали Примака, требуя приказов, запрашивая о своих дальнейших действиях.
– Огня не открывать! – только и кричал в микрофон генерал-лейтенант.
Зато он уже давно дал распоряжение начальнику разведки: «Только высадятся, возьми пяток „языков“. И ко мне, сюда!» Потом последовал еще один приказ – на сей раз командиру авиационного полка:
– Авиацию – в воздух! Атакуйте всеми средствами малые группы и одиночные машины. Особо – перевозящие плавсредства, самоходные понтоны, амфибии и инженерную технику. По возвращении на аэродромы заправляться, пополнять боезапас и снова в бой!
А затем Примак отдал приказ отвести артиллерию и бронетехнику на запасные позиции – они не должны попасть в руки Хабада. На этом распорядительная деятельность была завершена. Больше генерал-лейтенанту нечего было сказать своим людям.
Ежеминутно поступали донесения из бригад: такие-то укрепления захвачены, столько-то наступающих погибло. Особенно тяжкое положение складывалось там, где позиции противников не разделяли естественные преграды. Потом пошли сводки от авиаторов. Тут можно было услышать об уничтожении хоть каких-то сил неприятеля. Но успехи оказались мизерными – боевики ТАР рассредоточились по всей стране, а техники у Хабада и так почти не осталось после победносного наступления войск ООН.
Солнце ослепительно сияло на абсолютно прозрачном небе. Даже в тени стояла невыносимая жара. Жужжали огромные наглые мухи – тучами слетались к реке. Потные, изнемогающие от этого пекла солдаты прятались от солнца в тени палаток и под тентами. Уже никто не мог смотреть в бинокли или стереотрубы на то, что происходит на берегу Хадры. Невыносимо… Нервное напряжение в ожидании неотвратимой катастрофы охватывало одного бойца за другим, и офицеры были не в состоянии приободрить своих подчиненных.
– Господин генерал! – голос адъютанта вывел Примака из прострации. – Правительственная связь.
На экране видеофона появилось лицо Равандрана.
– Что у вас происходит?
– Хабад погнал на наши позиции миллион мирных жителей. Похоже, они наглотались какого-то наркотика…
– Жертвы большие?
– С нашей стороны – два экипажа бомбардировщиков. У них погибли тысячи, точнее подсчитать невозможно. Огня мы пока не открывали…
– Вы хоть понимаете, какой будет международный резонанс! – Генсек, казалось, был больше разозлен, чем испуган.
– Да.
– Сделайте что-нибудь! Вы обязаны что-нибудь придумать… – Старик замолчал, начал судорожно вытирать пот со лба.
– Мы предприняли ряд мер, но пока безрезультатно. – Командующий войсками ООН в Восточной Африке из всех сил старался говорить спокойно. – Силовые методы только умножат число жертв. Эти люди начисто лишены страха.
– Оставить позиции никак невозможно. – Равандран вдруг перешел на сухой официальный тон. – Это крах всей миротворческой политики ООН. К тому же… Ведь они так могут дойти до… до самого Нью-Йорка!
– Мне не меньше вас жаль терять завоеванные с таким трудом позиции, но… – Генерал-лейтенант замолк. – Извините, господин Генеральный секретарь. Срочные донесения – я должен заняться войсками. Свяжитесь со мной через час… – И выключил видеофон.
«Языков» удалось взять, лишь оглушив этих некогда мирных жителей, – они дрались, кусались, царапались, будто дикие звери. Допрошенные ничего не стали скрывать, да им, собственно, особо и нечего было. Примака, по правде говоря, интересовал один-единственный вопрос:
– Что их гонит на смерть?
Оказывается, в пять часов утра в нескольких точках на берегу Хадры были включены установленные еще с вечера телемониторы, на экранах возникло лицо Хабада и из громкоговорителей далеко вокруг разнесся его голос:
– Хабад КОМАНДА! Переправляйтесь на тот берег! Атакуйте врага! Убивайте его! Гоните со святой африканской земли! Не останавливайтесь до самой ночи! А завтра с утра погоните его еще дальше! Революция победит!
После допроса пленных генерал-лейтенант решил, что надо попытать счастья – быть может, достаточно сказать: «Хабад КОМАНДА!», а потом приказать наступающим остановиться и разом все закончится. Он так и сделал – по громкоговорящей связи. Не тут-то было! Люди, судя по всему, реагировали лишь на голос самого Хабада.
Тем временем наступающие, устилая трупами вторую полосу минных полей, вышли на нескольких участках к спиралям Бруно и теперь десятками бросались на проволоку, создавая живые мосты. Это было безумие… А за спиралями – уже первая линия окопов, русские парни с «никоновыми» в руках.
Некоторые офицеры, не выдержав напряжения, уже потеряли ощущение реальности. Одни бродили по позициям – молча или бормоча что-то несвязное, другие метались вдоль окопов, набрасывались на всех, кто под руку попадется, третьи застывали с каменными лицами, ни на что не реагируя, четвертых же охватывал истерический смех, грозящий передаться окружающим.
Примак, узнав об этом, тут же распорядился отправить заболевших в тыл и срочно выдать личному составу по сто граммов водки.
– У тебя есть хоть одно дельное предложение? – обратился командующий к своему начштаба.
«Пятачок» был совершенно уверен, что Игорь рано или поздно непременно сделает гениальный ход, и они выпутаются из этой передряги. Сейчас он старался не попадаться ему на глаза – подготавливал на всякий случай детальный план отхода. Но вот все ж таки взят за хобот… Начштаба с характерным звуком потер заросший щетиной подбородок и пробормотал:
– Знаешь… Есть. – Его неуверенность вдруг исчезла. – Пожалуй, это единственный шанс… Если толпу гонит именно телеобращение Хабада, нам кровь из носу нужна эта пленка. Задействуй войсковую разведку и коммандос. Высадим воздушные десанты в столице и крупных городах и одновременно захватим телемониторы на том берегу… А еще – немедленно вызвать сюда лучших психологов и спецов по гипнозу со всем оборудованием. Отправь за ними наши самолеты…
– Так… – Примак нервно забарабанил по столу. Отдавай моим именем приказы, а я пока свяжусь с Генеральным…
Переговорив с Равандраном и получив заверения, что ЮНЕСКО немедленно начнет готовить научную экспедицию, генерал решил снова обратиться к Хабаду. Теперь ему во что бы то ни стало нужно было выиграть время. Он повторно переговорил с командующим Северным фронтом Африканской Революции, потребовал незамедлительно прекратить военные действия и провести переговоры на высшем уровне. В противном случае он наносит массированный ракетно-бомбовый удар по всем хозяйственным объектам ТАР: сожжет бензохранилища, уничтожит энергостанции, заводы, плотины, водопровод, склады, мосты, железнодорожные станции и превратит страну в пустыню. Он кричал все громче и, кажется, сам уже поверил, что действительно превратит ненавистную ТАР во прах. Похоже, этот чернокожий «соратник» тоже поверил в реальность угрозы и клятвенно обещал связаться с Лидером Революции.
Через полчаса командующий Северным фронтом попросил пропустить на правый берег Хадры и другие участки прорыва телеинформационные группы под белым флагом. Он гарантировал, что гражданское население перестанет переходить линию разграничения.
Моторная лодка доставила на правый берег человек двадцать. Боевики бегом протянули кабель, у самой воды был установлен дизельный движок. Командовал группой светлокожий майор. Он явно не был похож на загипнотизированного. Вскоре над Хадрой загремел звучный голос Лидера Революции:
– Хабад КОМАНДА!
Тысячи людей, заполнившие захваченный берег, живым валом перетекающие через проволочные заграждения, замерли, а потом дружно устремились назад, к телемониторам, словно притягиваемые магнитом. Раздалось два или три взрыва – кто-то наступил на мину.
Через пару минут Хабад повторил:
– Хабад КОМАНДА! – и продолжал: – Остановитесь, соратники! Отдохните три часа, а потом снова вперед, в атаку!
Обессиленные люди в изнеможении усыпали берег, покрытый трупами и воронками. Вскоре уже было не понять, кто жив, а кто мертв. Через реку стали переправляться плоты с походными кухнями. Один из них перевернулся, натолкнувшись на плывущий ствол дерева, и кухня с шипением и бульканьем отправилась на дно…
– Господин генерал! К нам направляется парламентер!
– Подберите его с берега на вертолет – и прямо сюда, – распорядился Примак, взяв себя в руки. «Что же он уполномочен передать? И почему это нельзя было сказать по рации?»
Тут в комнату вошла целая делегация. Возглавлял ее начальник разведки. Его сопровождали четыре старших офицера – все из России. Примак хорошо знал каждого из них.
– Разрешите обратиться, господин генерал!
– Обращайтесь.
– Пока пленки на нашем берегу, надо их захватить. Не время играться, в офицерскую честь – речь идет о жизни сотен тысяч!
В душе генерал-лейтенант был почти согласен с ними: самые дорогие сердцу понятия ничто в сравнении с жизнью людей… К тому же, применительно к Хабаду и ТАР в целом говорить о чести просто смешно. «Но ведь Хабад все-таки остановил наступление, – думал командующий, – значит, у меня, Игоря Николаевича Примака, все еще сохранился имидж офицера, способного держать слово. Если даже смертельные враги считают, что я – человек чести…»
– Я принял к сведению ваши слова, – дернув щекой, механическим голосом ответил Примак. – Можете идти!
– Но… господин генерал! – воскликнул начальник разведки.
– Вы свободны! – на сей раз голос его был из стали. Примаку немалого труда стоило сейчас не заорать на подчиненных.
Они отдали честь и с мрачным видом удалились.
Переговорив с парламентером, доставившим личное послание Лидера Революции, Примак уже через двадцать минут отправился на встречу с Хабадом. Летел на своем личном самолете в сопровождении адъютанта, четырех охранников и парламентера. Встреча должна была произойти близ городка Дунгу – примерно в ста пятидесяти километрах от фронта.
«Пятачок», боясь западни, категорически возражал против этой авантюры, но генерал-лейтенант был непреклонен.
– Мы должны встретиться. Другого такого случая больше не представится.
54
Из эссе Карла Лючи «О природе переселения душ»: «…Отчего душа человеческая столь сильно жаждет хоть бы ненадолго сменить свое обиталище? Она тяготится однообразием, ограниченностью, а порой и ущербностью своей конкретной телесной оболочки. Это так же очевидно, как и стремление грецкого ореха, повторяющего формою своей очертания людского мозга, покинуть тесную скорлупу и войти в плоть земли, оплодотворив ее собою…
Происходящие в последнее время случаи переноса душ из одного бренного сосуда в другой свидетельствуют не столько о катастрофически возникшей тяге личности к расширению своего жизненного пространства, сколько о жажде бегства из неприемлемого для нее, бесчеловечного мира. К сожалению, а может быть, и к счастью, душа, переселяясь, вовсе не выходит за его пределы – не покидает пространства ЗЛА. Оно только поворачивается к личности иными сторонами, открывает все новые и новые ипостаси кошмара…
Не происходит при переселении душ и выхода из фатально присущего современному человеку одиночества. То есть не реализуется извечная, я бы даже сказал, изначально присущая ему, как разумному виду, мечта. Меняя оболочки, душа вовсе не обретает своего «альтер эго». Попадая в «сосуд» чужой плоти, душа может лишь играть некую навязанную ей роль, зарабатывать «очки» или же терять их для хозяина тела. Создается парадоксальная ситуация, когда каждый участник традиционного «треугольника» уже не является сам собой, а включает самостоятельные элементы…
Разъединенность душ в наше время достигла своего апогея, ибо неимоверно возросла разъединенность самого человечества, произошел распад единой общности хомо сапи-енс на огромное количество стратификационных групп, перманентно враждебных друг другу. Поэтому и свое личное «альтер эго» человек скорее всего обнаружит в чужеродной или даже аннигилирующей его среде, и судьба современных Ромео и Джульетты будет повторяться с неотвратимостью захода солнца.
При этом возможное слияние душ, обретение идеального состояния полного удовлетворения высших потребностей, то есть достижение окончательного равновесия явилось бы своего рода интеллектуальной, а затем и физической смертью человечества, этаким всеобщим переходом в нирвану. Ибо у единственной на свете личности не будет ни инстинкта продолжения рода, ни любви, ни ненависти, ни даже инстинкта самосохранения – быть может, единственного стимула к выживанию цивилизации.
Человеческий мир, так же как и геобиоценоз или Метагалактика, должен быть многовариантен. Без этого невозможна устойчивость любой живой системы. А посему Высший Разум или Создатель, существуй он в действительности как некая интегральная сумма интеллектов, не останется равнодушным и неизбежно станет ярым противником подобного слияния, ибо не может желать повторения Самого себя…»
55
МОСКВА (2)
Стол под темно-красным сукном. Хрустальный графин с водой и три маленьких хрустальных стаканчика на серебряном подносе.
– Вы должны немедленно отозвать Его!
– Мы не вправе давить на Совет Безопасности. Сейчас генерал принадлежит ему, а вовсе не нам. – Широкая грудь ровно вздымалась, на вдохе распирая парадный серый китель с большими звездами на золоченых погонах. Их обладатель так и сказал: «принадлежит» вместо «подчиняется». – И потому мы бессильны что-либо сделать, – продолжал хозяин кабинета. – Можем только походатайствовать, попытаться убедить СБ – и то лишь при наличии детально продуманной, логичной, политически взвешенной мотивировки…
Огромная цветная карта России висит на стене. Одинаковым тусклым серым цветом закрашены другие государства – и союзники, и противники, и нейтралы. Противоположную стену занимают закрытые маркизами окна, выходящие на тихую улочку, отгороженную от ровных зеленых газонов и серебристых елей высоким забором с чугунной литой решеткой.
– Вы хотите убить Его! – Посетитель (моложавый генерал-полковник в полевой форме) против воли повысил голос, вскочил на ноги и метнулся к столу. Хотел было выпить воды, но еще на ходу раздумал и, проскочив мимо подноса, оказался у карты. Там и остановился, словно почувствовав себя более уверенно, имея за спиной «Россию».
– Помилуйте, Сергей Федорович… – развел руками Широкий. – Ваше нервозное состояние, а потому и ваши огульные обвинения легко объяснимы, а потому вполне простительны… В ином случае я вынужден был бы обратиться к суду офицерской чести… – Он замолчал, артистично выдерживая паузу. – Мы подняли Примака так высоко, как только могли, и, очевидно, переоценили его возможности. Он не справился с ответственным заданием, со своей высокой миссией, тем самым бросив тень и на всю нашу армию, на всю великую Россию… Только в этом наша вина. Наша общая вина, – добавил Широкий с нажимом.
Но тот, второй, не захотел включаться в игру. Он вдруг ткнул пальцем в карту, будто решил проткнуть ее.
– Вам наплевать на Россию!..
– Ну-ну, будет вам! – поморщился хозяин кабинета. – Не надо громких слов… Ведь речь-то идет об одном-единственном человеке. А незаменимых людей, как известно, нет. – Он улыбнулся, обнажив белоснежные имплантанты. – Впрочем, тема исчерпана. У меня плотный график на сегодня… Вы свободны, генерал. – Он поднялся со стула удивительно легко для своей комплекции.
– Я оставляю за собой право обратиться лично к Президенту, – сказал посетитель. – Честь имею. – Кивнул, развернулся, щелкнув каблуками, и пошагал к двери.
– Каждый сам кузнец своего несчастья, – бросил ему вдогонку Широкий и, непонятно зачем потерев клетчатым носовым платком совершенно сухой лоб, тут же рявкнул по интеркому: – Начальника контрразведки – ко мне!
56
По сообщению газеты «Лос-Анжелес Тайме», сегодня в одном из многолюдных кафе Санта-Моники совершено чудовищное преступление. Около полудня в переполненный зал ворвался маньяк, вооруженный ручным пулеметом, и стал в упор расстреливать посетителей. 26 человек были убиты, 11 находятся в больнице, в том числе трое – в критическом состоянии.
Прибывший на место усиленный наряд полиции открыл огонь по не успевшему скрыться убийце. В завязавшейся перестрелке он был ранен в ногу, а затем застрелен. Личность преступника установлена: им оказался тридцатишестилетний шериф из Малибу-Бич Ник Адаме. Уже выяснено, что совершенное им преступление не носило расового, национального или политического характера.
В нынешнем году в Штатах это уже пятый случай массового неспровоцированного убийства на почве внезапного психического расстройства, причем четыре из них произошли этой осенью. Движение за запрет свободной продажи оружия несомненно обретет в ближайшее время новые тысячи сторонников…
57
СУВАЕВ, РЕПНИН И ДОГОНЯЙ
«Идет охота на волков, идет охота!..» – беспрерывно вертелась на языке строчка из песни, которая никогда не постареет. Валерий Репнин стоял у штабной машины, продолжая искать предлог, чтоб увильнуть от этой идиотской облавы. Очередной начальственный бзик – взять и бросить на рядовую уличную операцию всех свободных от дежурства оперативников…
Подошел «бравый гусар» – Сергей Бабунидзе. После выздоровления сына он снова стал душой компании, штатным весельчаком-балагуром префектуры, вот только злости на преступников у него почему-то сильно прибавилось, как будто они всему виной.
Трутутушкин тоже вновь заговорил по-русски и делал это с каждым днем все лучше и лучше. А главное, врачи подтвердили: последствий не будет никаких. Катя на радостях затеяла сегодня печь пироги с рыбой, черникой, с капустой и с грибами. Гостей на сей раз звать не стали – как говорится, в тесном домашнем кругу.
Капитан Бабунидзе с подозрением поглядел на Репнина, словно приклеившегося к служебной «тойоте».
– Сэйчас начнем, – сказал веско и пригладил выбившуюся из-под синего кепи челку. Он, как всегда, отказался надеть защитный шлем и бронежилет – в этом грузе по проходным дворам особо не разбегаешься. Валерий же и вовсе был в шинельке, брюках навыпуск и ботиночках – кабинетной обмундировке. Его почему-то забыли предупредить заранее – обычный российский бардак…
– Слушай, а с чего это все?.. – проворчал Валера.
Сергей поежился, потер замерзающие в тонких перчатках руки. Ветер здесь – в широком проезде – был страшенный, почти штормовой. Уши у всех давно покраснели и грозили отмерзнуть, словно грянул мороз, а не плюс пять на градуснике.
– Да кто-то в мэрию стукнул, мол, тут обосновались главари Общества по распространению СПИДа. Якобы есть такая шобла… Интересно, как они его… распространяют? – хохотнул.
– Что за бред?! Все же знают: здесь лежбище самых безобидных бомжей.
– Бэзобидных бомжей не бивает, – искусственно усиливая свой грузинский акцент, провозгласил Бабунидзе, – Чэм, ти думаэшь, оны здэсь занымаются длинными осэнными ночами?.. – И опять захохотал, снова не встретив отклика.
– Городу, конечно же, спокойнее, если их всех сошлют к чертовой матери…
– Так и будет, – задохнувшимся голосом сказал Сергей. – Всэх, кого поймаэм, проварят на СПИД, потом заразных – в эшелоны и в Ларнах. Ту-ту-у!.. А здоровых – на сто первый…
Сува гладил Гуню по голове, загривку, спине. Пес нежился и чуть слышно повизгивал. Давно бы пора заняться репьями и колючками, застрявшими в шерсти и превратившими высокопородного кобеля почти в дикобраза, да все как-то руки не доходят.
Еда у них сегодня еще была, а вот что будет потом?.. Впрочем, клошар уже года три, если не больше, старался не задумываться о завтрашнем дне. Если хочешь выжить, не трави себе душу – золотое правило для неприкаянных людей, да и для всех остальных – тоже…
Подвал, где обосновалась наша парочка, надежно защищал от осенних ветров и беспрестанно моросящих в октябре дождей, но теплом здесь все же не пахло. Сува натаскал драных половиков, подгнившей ветоши, нашел где-то ватник с огромной жженой дырой на спине, зато целыми рукавами.
Кроме них в подвале жил бомж Минька с наглухо закутанной в платок подругой, так что Сува до сих пор не смог рассмотреть ее лицо. Имела она еще вполне приличное молодежное пальто, протертые на коленях и аккуратно заплатанные джинсы и полуразвалившиеся кроссовки. И как только будет зимовать?..
Из Минькиного угла с утра до вечера доносился сдавленный сухой кашель его крали, которая на заработки не выходила и занималась хозяйством. В результате Минька вел теперь семейный образ жизни: баба раз в неделю устраивала постирушку, постоянно наводила порядок в их отгородке за ящиками и что-то стряпала на костерке, разводя огонь на толстом стальном листе в кольце из камней. Дым уходил в дыру, выводившую в вентиляционный колодец. Утягивало за милую душу. (Печка-буржуйка была для их подвала недостижимой роскошью.)
Кроме семейного Миньки, здесь обитали еще четыре мужика: то дрыхли сутки напролет, то исчезали куда-то на несколько дней, потом появлялись – или в синяках и ссадинах, или с мешком добычи. Словом, были весьма подозрительными личностями, но правила общежития блюли свято, ни к кому не приставали, непотребств не учиняли, даже не шумели – а значит, какой с них спрос?..
Сува три дня назад обнаружил, что Гуня вдруг – за одну ночь – разом утерял свои чудесные умственные способности, и поначалу даже обрадовался: все странное, непонятное пугало его, выбивая из колеи. Ведь пес не только подвывал в унисон пению, тащил за рукав к утерянной вещи, но и просил рассказывать о бомжевской жизни, корябал на песке или мягкой земле палочкой, зажатой в зубах, короткие слова.
Потом клошар расстроился не на шутку: все-таки привык уже, что обладает самым гениальным на планете кобелем, скучно и грустно станет теперь (вроде как младшего братца-вундеркинда лишился), но главное, Гуня обнаруживал по запаху «плохо лежащие» запасы еды, помогал найти к ним безопасный путь, а также прикрывал отход. В конце концов Сува примирился с тем, что его собаченций стал самым обычным, добродушным, слегка капризным и не шибко чистоплотным псом. В быстром примирении с жизнью и заключалась сила Петра Суваева – СИЛА ВЫЖИВАНИЯ.
Сегодня клошар покормил Догоняя ливером, разделив надвое колбасу (себе добавил еще полбуханки хлеба), потом выгулял пса на ближайшем пустыре общего пользования, в очередной раз вызвав нездоровое любопытство собачников. И хотя Гуня на этот раз вдосталь наигрался с молодыми сучками и кобельками всех пород и мастей и был наверху блаженства, Сува решил не испытывать судьбу и сей собачий рай больше не посещать. Того гляди донесут в клуб, а там наверняка лежит заявление гражданина Мордатого – дальше звонок в полицию, и закрутится, не остановишь… Придется гулять поближе – в полной безопасности, но зато и в гордом одиночестве. Впрочем, какая-нибудь бродячая собака вполне может забежать и составить компанию… Прошлые ПЕРЕСЕЛЕНИЯ не нанесли ощутимого вреда клошару, но и радостей особых он тоже не испытал: его не пытались убить и даже ни разу не избивали, но он никогда не попадал в постель к сочной молоденькой бабенке или за шикарный банкетный стол. Зато Сува все время боялся за пса. Он давно понял, что на время ОТСУТСТВИЯ в его собственное тело вселяется кто-то другой. И этот другой вполне может учинить над Гуней какое-нибудь зловредство. Впрочем, со всеми происходило одно и то же, и подвальное сообщество в конце концов договорилось приглядывать друг за другом и в случае чего не давать в обиду Минькину супружницу и Суваева пса. Так что и тут была подстраховка… Сегодня Суву с самого утра мучили нехорошие предчувствия. Подсознательное чутье никогда не подводило его. Вот только уже не было сил спасаться бегством, бросив это вполне сносное и, пожалуй, ставшее родным обиталище. Ежедневные изнурительные поиски разового жилья на самом пороге зимы – убийственное занятие для немолодого человека, да еще с собакой, с которой далеко не всюду пустят.
Сува поспрашивал на всякий случай у Миньки и у жителей соседних подвалов, не слыхали ли чего, не заметно ли активности в ближнем полицейском участке, но никто – ни сном ни духом. Впрочем, не мудрено: в этом квартале селились самые тихие, инертные и потому самые беззащитные людишки. Не было у них ни службы наблюдения, ни, тем паче, глаз и ушей среди легавых (откуда такие «бабки»?!). Вот так Петр и остался вместе с Гунькой в своем подвале: авось примерещилось, авось да пронесет…
Облава началась с десятиминутным опозданием. Полицейские в шлемах с бронестеклами, поигрывая дубинками, цепью пошли вперед. Офицеры двигались сзади, перешучиваясь по рациям. Почему-то многим сегодня было не по себе. Впрочем, ветер, ветер…
Навстречу им, стартовав в двух кварталах отсюда, шла точно такая же цепь. Фланги обеспечивались кордонами внутренних войск, которые предпочли не соваться в «асфальтовые джунгли», а подождать, пока «загонщики» выгонят «дичь» прямо на них.
Капитан Бабунидзе вдруг заулюлюкал, будто действительно был на охоте. Кто-то подхватил его крик. Для полноты картины не Доставало только колотушек, трещоток и свистков. В заброшенном жилом квартале, на месте которого через два года должны воздвигнуть грандиозный бастион бизнеса (штаб-квартиру Московского финансового клуба, бизнес-центр и офис корпорации «Интер-покет»), началось какое-то движение, правда, ничего пока было не разглядеть.
Репнин, прибавив шагу, опередил ближайшего полицейского, зашел за угол бурой девятиэтажки с выбитыми окнами и потрескавшейся штукатуркой. На душе у него было слякотно – почти так же, как и под ногами. Носки и рант ботинок уже совершенно залеплены глиной, штанины подмокли от косо летящей по ветру мороси, не заслуживающей гордого названия «дождь».
Валере вовсе не улыбалось ловить в этой мерзопакостной дыре каких-то бедняг, заброшенных сюда волею судьбы, когда дома его ждали жена с сыном, тепло, горячая ванна, тапки с меховой опушкой, уютный вигоневый китайский халат, в котором он чувствовал себя средней руки сибаритом, и, наконец, пироги – с пылу, с жару…
Капитан увидел вдруг выглянувшее из подвального окна чье-то испуганное лицо, приложил палец к губам и сделал знак рукой: мол, исчезни! Бомж не заставил себя долго упрашивать.
Тут рядом с Репниным возникла синяя фигура полицейского.
– Ну что, лезть мне туда, господин капитан? – спросил рядовой. В голосе его не было особого рвения.
– Я уже глянул, – ответил Валера. – Пошли дальше… Он почувствовал одновременно облегчение и страх, ведь если его засекут на сокрытии бомжа, всенепременно сунут мордой в грязь, а то и вовсе турнут из органов. Репнин мог насчитать по меньшей мере десяток должностных лиц, которые жаждали свести с ним счеты и только ждали, чтобы он как следует подставился. У него ведь была дурная привычка рубить правду-матку…
И тут вдруг все переменилось. Сверху на него обрушился потолок, которого раньше вовсе не было. Валерий рефлекторно присел, закрыв голову руками. Но удар не состоялся. Потолок, ни с того ни с сего скрывший свинцовое мокрущее небо, не падал дальше – он задержался на высоте примерно двух метров. И стоял капитан теперь не на покрытом глинистыми потеками асфальте, а на сухих бетонных плитах.
– Где я? – беззвучно спросил он.
Ответить было некому. Зато под ногами вертелся породистый, хотя и жутко неухоженный пес, который преданно заглядывал ему в глаза.
Это был грязноватый темный подвал, разгороженный ящиками и фанерными листами на жалкие подобия комнатенок. Неужели я потерял сознание и меня отнесли сюда? – Это была, пожалуй, единственная разумная гипотеза. – Но с чего мне терять сознание? И разве могли бы оставить оглушенного капитана одного?
Эти мысли ненадолго заслонили от Валерия главное: вовсе не в подвале дело – с ним самим произошла какая-то безумная метаморфоза. Его шинель исчезла вместе с форменными брюками и ботинками – вместо них капитан обнаружил на себе вонючие нищенские обноски. Первое, что он увидел, были бесформенные, тут и сям поцарапанные башмаки с начавшей отрываться подошвой.
Репнин сунул в карман руку – чужую, поросшую густым рыжеватым волосом – и вместе с грязным носовым платком вытащил на свет божий обтрепанный паспорт. Пес, о котором Валера совсем забыл, тут же лизнул пальцы, видно, надеясь, что из кармана появится какое-нибудь угощение. Репнину было не до него – пусть себе лижет сколько угодно…
Та-ак… Паспорт… Выдан на имя Суваева Петра Олеговича. Бог ты мой!.. Где же тут зеркало?! – Мысли путались. – Зеркало где?!
Валера рухнул на колени, судорожно ощупывая свое ставшее вдруг неузнаваемым лицо, покрытое по меньшей мере трехдневной щетиной. Он обнаружил вызывающе широкие скулы, пористый нос с широкими крыльями, явно натыкавшийся на своем веку на несколько нокаутирующих ударов, нелепые кустики бровей и отечные прожильчатые мешки под глазами.
Значит, правда… Не врет «Доброе утро»… Действительно, летают души туда-сюда… И тот лейтенант, вдруг описавшийся от страха и зарыдавший на посту, – вовсе не сумасшедший, а тоже жертва этих дьявольских игр: какая-нибудь сопливая девчонка, оказавшаяся вдруг в теле этого жеребца… А как же Катя, Витька, как же пироги?!
Под потолком обнаружилось закрытое решеткой маленькое узкое окошко, похожее скорее на щель почтового ящика. И сквозь него до капитана донесся голос:
– Слэва заходи, Гренкин! Сапоги испачкать боишься? Только теперь Валера вспомнил о начавшейся облаве и сразу понял: брать сейчас будут именно его. Ноги сами понесли к выходу. Пес, радостно прыгая и поскуливая, сопровождал его, очевидно полагая, что они отправились на прогулку… У дверей капитан замер. На улице его явно поджидали – ему даже казалось, что он слышит дыхание полицейских.
– Вперед! – шепнул на ухо кобелю. – Гулять!
Тот поглядел на хозяина, вильнул хвостом и скакнул в незакрытую дверь. Через нее в подвал попадала мерзкая морось.
– Ух ты! – раздался восторженно-удивленный возглас. – Смо-отри какой!..
Репнин выскочил следом и, мгновенно сориентировавшись, бросился в ноги сержанту, разинувшему рот при виде неизвестно откуда взявшейся собаки. И ведь при этом Валера вовсе не хотел сопротивляться полиции, бежать, неизбежно провоцируя дальнейшую погоню, но уже не мог остановиться – его гнал двойной страх: генетический, наверное, страх перед легавыми, никогда не покидавший тело бомжа, и свой собственный, по сути иррациональный страх, что опознают каким-то образом, разоблачат, выставят посмешищем или, того хуже, предателем великой борьбы с преступностью. Он сам не знал, что с ним могут сделать, если в этом несчастном Суваеве опознают капитана Репнина, но было ясно: это конец карьере, а может быть, и семье. (Еще вопрос: станет ли Катька жить с нищим, с изгоем?)
Пока есть шанс, хоть один-единственный, один на тысячу, он должен, просто обязан вырваться отсюда, отлежаться где-нибудь в безопасном месте и рано или поздно обязательно вернуться в себя. – Держи! Держи его!
Валера моментально вскочил на ноги и побежал. Пожалуй, он не бегал так с самой юности, с соревнований в училище, хотя новое тело было отнюдь не приспособлено для таких нагрузок. Никудышный это инструмент для бега.
Он несся, перепрыгивая через какие-то завалы, почти Ничего не видя и не понимая, что творится вокруг, – весь отдался во власть здорового, мудрого, миллионнолетнего инстинкта самосохранения. И все-таки, все-таки надо было еще и соображать! Он ведь капитан, оперативник, он должен понять, где самое уязвимое место в оцеплении, где именно можно вырваться на простор.
Репнин слышал за спиной топот четырех пар ног, обернулся на миг. Остальных преследователей намного обогнал какой-то чернявый офицер – он был всего шагах в двадцати. Валерий еще прибавил, хотя дыхания уже не хватало и в печень раз за разом вонзался стальной штырь.
А пес… пес снова был рядом, он вылетел откуда-то сбоку – из-за мусорных куч – и теперь не отставал. Ему явно нравилась эта новая игра.
Сейчас… сейчас они меня возьмут, – почувствовал Репнин и тут же увидел впереди – в промежутке между кирпичными стенами – темный силуэт. – Обложили!..
Он на полном ходу развернулся, едва не растянувшись на скользкой земле, и ринулся назад – навстречу чернявому. Это был, конечно же, Сергей Бабунидзе.
Время для Валеры словно ускорилось в десятки раз. Надо остановиться! Сдаться! Они ведь мне ничего не сделают! По крайней мере, не убьют! – Слова были бессильны, аргументы отторгались телом, подчинившим себе мозг. Здравый смысл был ничто в сравнении с реакцией на охотников загнанного зверя. Какая уж тут логика, когда со всех сторон кричат: «Ату! Ату его!»?
Он чуть не налетел на перевернутый мусорный бак, затормозил, схватил его, поднял над головой и с размаху швырнул в капитана Бабунидзе. Расстояние было всего пять шагов. Тот таки успел уклониться и, потеряв равновесие, упал на кучу опилок.
Репнин перепрыгнул через его длинные ноги и резко повернул вправо – по узкому проходу между двумя сходящимися ребрами шестиэтажками. Пес остановился было перед упавшим полицейским, зарычал, оскалил зубы, но укусить так и не решился, тем более что три других преследователя были уже совсем рядом. Через несколько секунд собака снова бежала рядом с Валерой.
Бабунидзе выхватил из кобуры «Макаров» и взревел:
– Стой! Стрелять буду!
Репнин спиной почувствовал: сейчас выстрелит, точно выстрелит, но остановиться не мог. Только холодом окатило меж лопаток, сдавило горло, да где-то в середине груди возник комок пустоты.
Сухой щелчок… Валере обожгло лопатку и толкнуло вперед, будто подгоняя, еще более ускоряя бег…
А потом капитан Репнин обнаружил, что, как и перед началом облавы, стоит, бессильно привалившись к штабной «тойоте». Лицо все в поту, фуражка лежит рядом на земле. Дотронулся до груди, потом до лопатки – раны нет. А где-то совсем рядом выл пес – смертельным, тоскливым, душу вынимающим воем, каким, наверное, и должно встречать наступление конца света. Валера почувствовал вдруг, что не ощущает своего сердца, потерял нащупанный было пульс и провалился в темноту…
58
Из сообщения агентства «Ассошиэйтед Пресс»: «Начавшийся сегодня утром как мирная демонстрация марш сторонников Африканского союза за свободу вылился в массовые беспорядки, повлекшие за собой человеческие жертвы. Поравнявшись с Белым Домом, первые ряды манифестантов неожиданно перестроились в несколько плотных колонн и ринулись на штурм ограды. В ответ на призывы остановиться прозвучали угрозы физической расправы и ругань. Уже через полминуты десятки экстремистов ворвались на лужайку перед резиденцией президента США. В руках нападавших было немало пистолетов и гранат, остальные были вооружены металлическими прутьями, дубинками и ножами. Отряд национальной гвардии и офицеры личной охраны президента были вынуждены открыть огонь – сначала в воздух, а потом и на поражение. Завязалась ожесточенная перестрелка…»
По сообщению корреспондента агентства «ПРЕСС-Аф-рик» из Вашингтона, мирная, разрешенная властями демонстрация была сегодня утром расстреляна озверевшими национальными гвардейцами по личному приказу президента США. Кровавая бойня, учиненная у ограды Белого Дома над черными и цветными борцами за свободу, – еще одно свидетельство того, что правящий страной империалистический режим бесконечно далек от своего народа и рано или поздно обречен пасть от его справедливого гнева.
Окровавленные тела безоружных людей десятками валялись на траве и асфальте. Раненые тщетно взывали о помощи, их хладнокровно добивали. Пострадало и несколько присутствовавших на месте трагедии журналистов…
Глава двенадцатая
10 ОКТЯБРЯ (продолжение)
59
ПРИМАК И ХАБАД
С высоты птичьего полета это травяное поле выглядело ровным зеленым газоном. Однако при посадке самолет то и дело подбрасывало на буграх и кочках. Один раз Примак приземлился копчиком прямо на подлокотник кресла. Раскаленный гвоздь вошел в него и на глазах выступили слезы.
У самого леса делегацию дожидались два армейских джипа и пятнистый БТР еще советского производства. Командующего войсками ООН в Восточной Африке встречал первый заместитель командующего Северным фронтом Африканской Революции – невысокий курчавый человек из племени галла. В волосах его пробивалась седина. Хаба-довы офицеры дружно отдали честь.
– Господин генерал-лейтенант! – обратился к Примаку замкомфронта. – Чтобы отвезти вас к Лидеру Революции, мы вынуждены завязать всем глаза. Прошу прощения, но таков приказ.
– Ладно, – буркнул Примак. Лица его охраны остались непроницаемы. Можно было только догадываться, что они думают о подобной процедуре.
Повязки были черные, плотные, их завязали туго, но очень аккуратно. Оружие у русских коммандос не отбирали, впрочем, оно вряд ли смогло бы им теперь помочь.
Дорога была тряской и заняла примерно десять минут. Время от времени генерал-лейтенант ударялся о жесткое сиденье ушибленным копчиком. В конце пути колонна четыре раза останавливалась, визжали электромоторы, гремели поднимаемые или отодвигаемые ворота. Примак чувствовал: джип катится под уклон, опускаясь все глубже и глубже под землю.
Как только машины окончательно остановились, повязки были развязаны. Генерал обнаружил, что очутился в тускло освещенном ангаре. Рядом стояли несколько бронетранспортеров, джипов и санитарный автобус. У стены высилась батарея зеленых бочек с горючим. А чуть подальше маячили четыре боевика с автоматами наперевес. Они охраняли стальную дверь, покрашенную в два цвета: черный и красный. Именно туда и направился замкомфронта. Примак пошагал следом за ним.
Хабад в принципе был не против посмотреть с близкого расстояния на этого легендарного Примака перед тем, как его смелют аппаратные жёрнова ООН. Но главная цель встречи была иной, совершенно банальной: юн хотел потянуть время, рассчитывая, что Генсек уже в ближайшие часы будет вынужден снять «генерала Могилу», а до тех пор Примака надо «притормозить».
«Общественное мнение» на Юге сейчас полным ходом начали перенацеливать в надлежащем направлении – горы женских и детских трупов в любой ситуации зрелище впечатляющее, потрясут кого угодно. Но, к сожалению, больно велика инерция, и многолетние антихабадовские настроения в один день не рассеешь. Зато внутри самого «Спичечного коробка» процессы идут гораздо стремительней: страх замазаться, попав в одну компанию с уже «конченным» Примаком слишком силен. Страх потерять теплое местечко – тщательно обустроенное, любовно украшенное гнездышко – велик, он растет, множится и в конце концов обязательно сметет нынешнее командование миротворческих сил. Так думал Хабад и он был прав. Все это прекрасно понимал и Примак. Вопрос в том, какой процесс пойдет быстрее: срыв наступления Африканской Революции или разгром командования войск ООН-Лидер Революции дожидался генерал-лейтенанта в запасном бункере номер три. Он вовсе не готовил русскому каких-либо пакостей – на этот раз хотел обыграть его вчистую, в открытом бою. И дело отнюдь не в обвинениях, которые могут потом обрушиться на Хабада. «Чистая» победа была нужна ему самому, чтобы еще раз проверить свой гений, убедиться, что он может выиграть у сильнейшего противника, даже играя по ЕГО ПРАВИЛАМ.
Вчера был просто безумный день. Подготовка к наступлению совершенно вымотала Хабада. Да еще эта болезнь сына-наследника. Гнусная, наверняка завезенная откуда-нибудь с Севера и превратившая любимого Анварчика в маленького тупого иностранца.
А проблемы возникали всевозможные и возникали беспрестанно: то грозил обрушиться поврежденный бомбежкой мост, и тогда людской поток пришлось бы двинуть в обход, теряя многие часы. То начальник снабжения фронта предательски обсчитался в количестве пил, и их катастрофически не хватало для постройки плавсредств. То вдруг в кабинет ворвался сам комфронта и завопил, брызгая слюной:
– Соратник! Собрался уже миллион человек, а провианта и мощностей полевых кухонь хватит едва на половину. Отправить остальных назад?
«Идиот!» – хотелось крикнуть Хабаду, но он прекрасно понимал: чем меньше людей знает истинное положение дел, тем лучше. Даже если это высший комсостав, особенно, если это высший комсостав!.. И, успокоив дыхание еще по вест-пойнтскому рецепту, он ответил:
– Во-первых, они не уйдут – все как один рвутся покончить с ненавистной блокадой… Во-вторых, завтра к полудню уцелеет не более половины. А пока что вдвое сократите порции… Вы свободны.
Затем встала проблема подвозки питьевой воды на левый фланг в Сахеле, потом выяснилось, что до начала операции не успели доставить боезапас к зенитным установкам под Кисангани и теперь появление военных грузовиков демаскирует их позиции. Пришлось организовать этакую десятикилометровую «тропу Хошимина» – ничего, людям только приятно будет лично поспособствовать победе. Затем…
Теперь уж никто не стоял с Хабад ом на одной ступени, никто не знал всей правды и никто, кроме него, не мог безоговорочно распоряжаться жизнью миллионов. Хотя он до сих пор точно не знал, кто из генералов, высших чиновников и шаманов ПРИОБЩЕН, а кто нет. По крайней мере, теперь совершенно ясна задача номер один: окружить себя исключительно людьми, находящимися под контролем.
Адъютант доложил по интеркому:
– Генерал Примак прибыл в сопровождении пяти человек.
– Пусть войдет один. Охрана останется в приемной. Как только Игорь Николаевич очутился в кабинете, с внешней стороны дверей из паза в потолке бесшумно опустилась стальная перегородка, отрезав кабинет от приемной. И пусть Примаковы мордовороты делают с Хабадовым адъютантом все что угодно. В крайнем случае через вентиляцию можно будет пустить усыпляющий газ.
Генерал Хабад имел неординарную внешность: это был невысокий серокожий мулат с толстыми африканскими губами и горбатым греческим носом. Он ведь полукровка: наполовину суданский араб, наполовину негр из племени бари. Его мать была изнасилована солдатом одного из правительственных карательных отрядов, в очередной раз захватившего Джубу и вскоре выбитого оттуда негритянскими партизанами. В результате этой бесконечной гражданской войны все дети в семье Хабада были от разных отцов. «Папашу» своего будущего младшего брата – четвертого по счету – восьмилетний Хабад зарезал бритвенно наточенным кухонным ножиком прямо в материнской постели. Так начался его кровавый счет…
Но главными во внешности Лидера Революции, конечно же, были глаза: глубоко посаженные, с красноватым отливом белков, сверлящие и совершенно немигающие. Это были глаза убийцы, но одновременно и глаза африканского мудреца.
Примак козырнул, снял кепи и быстро огляделся. Надо сказать, обстановка комнаты была весьма скромной, почти аскетичной, чего он никак не ожидал увидеть. Единственным удобством были неглубокие кожаные кресла черного цвета (обивка стульев, естественно, оказалась красной), кроме того, в кабинете отлично кондиционировался воздух.
Хабад кивнул в ответ (он был без головного убора) и снова опустился в кресло. Примак разочаровал Лидера Революции – показался ему обычным, ничем не примечательным человеком. Реальный облик ооновца ничуть не соответствовал образу, сформировавшемуся в воображении Хабада. Впрочем, «соратник» всегда считал, что колоритные фигуры куда менее опасны. Они не умеют незаметно подкрасться сзади и молниеносно нанести смертельный удар.
– Располагайтесь, как вам удобнее, – сказал он по-английски тоном радушного хозяина. – Холодный чай, пожалуйста…
На низеньком столике рядом с большим рабочим столом действительно стояли четыре стакана с охлажденным чаем – два с крепким, почти черным, и два с ломтиками лимона.
– Благодарю, у меня слишком мало времени.
– Боитесь восточного коварства? – с улыбкой осведомился Хабад. – Яда здесь нет. Клянусь… Впрочем, моим клятвам вы вряд ли поверите.
– Это уж точно. Думаю, будет логично сразу же изложить наши позиции, – сказал Примак, тоже расположившись в кресле. Он продолжал внимательно разглядывать собеседника. И от его взгляда, взгляда профессионального охотника за «скальпами», Хабаду стало вдруг слегка не по себе.
– Хорошо. На правах инициатора переговоров я начну… Революционный народ категорически настаивает на безоговорочном выполнении командованием войск ООН в Восточной Африке следующих требований. Первое. Немедленно – не позднее четырех часов дня – убрать уцелевшие заграждения по всей линии Северного фронта. Второе. В течение ближайших трех суток по оставленным нами коридорам эвакуировать живую силу и боевую технику через порты Момбаса, Кисмайо, Могадишо, Бербера, Джибути, Асэб, Массауа и Порт-Судан.