— Это ужасно!.. Что будет с остальными матросами!.. Ведь они могут заразиться!..
— Долго ты будешь верить ее лжи?
— Дело плохо, но поправимо.
— Фриц выздоровеет?
— Теперь уж совсем недолго.
— Пока человек жив, жива и надежда, — уклончиво ответил доктор. — Скорбут не заразен в том смысле, что он не передается контактным путем, как, например, холера или тиф. Все зависит от организма: кто предрасположен, заболеет. Еще влияют холод, сырость, недоедание… Фриц чересчур эмоционален, неудивительно, что он стал первой жертвой.
— Но вылечить его можно?
— Я не хотела ударить тебя так сильно, Кирби.
— Сделаю все, что в моих силах… Во всяком случае, больной надолго вышел из строя. Его придется везти на санях. Пойдемте посмотрим, как он себя чувствует.
— Ах, бывали дни и похуже.
ГЛАВА 7
— Ну ладно, иди. Не говори им, где я живу. Они постараются сделать так, чтобы мы не встречались. Шарла способна устроить любую пакость…
Волнение. — Глазная болезнь. — Еще одна жертва скорбута. — Предрасположенный Ник. — Снежная буря. — Важные изменения. — Новая цепь холмов. — Угрожающий горизонт.
Кирби оказался в «Элизе» без четверти пять, прошел в свою комнату, не остановившись у конторки регистратора. Телефон зазвонил через десять секунд после того, как он закрыл за собой дверь. Телефон не только звонил, но и настойчиво мигал красным светом.
Согретый теплом близко поставленных ламп и интенсивным массированием, машинист наконец пришел в себя. Кровообращение стало нормальным. Дав больному крепкого кофе с ромом, доктор принялся восстанавливать чувствительность его мускульной и нервной системы, для чего впрыснул кофеин.
— Ты разве не мог дать мне знать, что задерживаешься, дорогой? — спросила Шарла.
Молча, с виноватым видом слушали матросы Геника. Он убеждал их соблюдать осторожность и не есть снега. В этот день все почему-то устали больше обычного. За едой горячо обсуждали постигшую машиниста беду. Вскоре больному стало полегче, сказались результаты лечения, однако он был еще очень слаб. Фрица укутали в шубы, поместили в меховой мешок и уложили на шлюпку.
— Мне очень жаль, что так получилось.
В пути машиниста заменил Жюстен Анрио, его помощник. Когда же Жюстен, чтобы согреться, становился тянуть бечеву, его заменял капитан, уже освоивший электрический двигатель.
Несмотря на болезнь Фрица, время упущено не было, в день, когда ему стало плохо, то есть восемнадцатого апреля, прошли больше двенадцати километров.
— С тобой кто-нибудь есть?
Но тут снова случилось несчастье: у двух самых сильных членов экипажа, Понтака и Легерна, заболели глаза. Матросы почти не различали дорогу, но бечевы не бросали.
— Нет.
Девятнадцатого числа, несмотря на лютый мороз, прошли десять километров. Капитан уже стал опасаться, что около полюса нет свободных вод.
Фрицу не становилось ни лучше, ни хуже. Только на теле выступили красные пятна чечевицеобразной формы. Десны кровоточили. Изо рта шел смрадный дух. Диагноз доктора подтвердился. Матросам тотчас же сообщили об этом, чтобы неповадно было есть снег и вообще нарушать правила гигиены.
— Как странно.
Заболевшие глазами почти совсем ослепли, но продолжали идти, превозмогая боль и головокружение.
Двадцатого числа одолели километров пятнадцать, а ночью разыгралась буря.
— Что тут странного?
Снег валил и валил. Резкие порывы ледяного ветра не давали возможности поставить палатку.
— Но ведь знаменитости всегда окружены толпами.
Целых тридцать часов матросы пролежали в мешках, что, впрочем, благотворно сказалось на состоянии больных.
— Знаменитости?
Только Фрицу становилось все хуже, стали выпадать зубы, увеличилась слабость.
— Кирби, милый, ты восхитительно туповат. Беги ко мне скорее. Если очень повезет, мы сумеем добраться до «Глорианны». Она пришла сегодня утром.
Скоро заболел и кочегар Бигорно, самый хилый из всех. Из-за резкой боли в суставах он с трудом встал, чтобы помочь при расчистке снега, завалившего палатку. Но работать доктор ему запретил, прописав лимонный сок в больших дозах и сырой картофель, еще остававшийся в запасе. Правда, картофель так перемерз, что стал словно железный, и пришлось немало потрудиться, чтобы сделать его съедобным в сыром виде.
— О чем ты говоришь?
Шлюпка, постепенно превращаясь в амбулаторию, приняла на борт и Ника. Его положили рядом с Фрицем и снова двинулись в путь.
— Боже мой, ты действительно не знаешь?
Метель наконец утихла. Но по дороге то и дело приходилось расчищать снежные завалы. К тому же два человека вышли из строя.
— Нет.
Поэтому приходилось идти без остановок по двенадцать часов.
— Ты не останавливался у регистратора?
Двадцать второго апреля одолели двенадцать миль.
— Нет.
— Тогда скорее сюда, я все расскажу.
Если на следующий день отмахать столько же, восемьдесят восьмая параллель будет пройдена, до полюса останется всего два градуса, то есть двести четыре мили.
Только Кирби положил трубку, как телефон зазвонил вновь. Напряженный мужской голос произнес:
Успех, неожиданный даже для самого большого оптимиста. Подумать только! Достичь восемьдесят восьмой параллели, да еще при двух больных!
— Кирби Уинтер?
Капитан вспомнил, что его предшественники ценой больших жертв достигли значительно меньших результатов, и возблагодарил судьбу. Однако по мере приближения к полюсу все чаще возникали всякого рода препятствия, заставлявшие де Амбрие всерьез задумываться о будущем экспедиции. Нет! Он не заколебался, не усомнился в своем экипаже, но поразмышлять было над чем. Решение оказалось таким: пока не наступил критический момент, идти вперед.
— Да.
До двадцать третьего апреля все шло относительно благополучно. Сила, ловкость и терпение помогали морякам одолевать трудности пути.
— Слушай, парень.
Но когда до полюса оставалось уже совсем немного, на льду все чаще стали появляться бугры, рытвины, холмы, перемежавшиеся с глубокими впадинами. Прямую ровную дорогу сменили заваленные снегом тропинки, цепи гор, пропасти, крутые подъемы, ущелья. Одолев в этот день ценой неимоверных усилий четырнадцать миль, путешественники приблизились к полюсу всего на семь миль.
Без лишних слов. Если тебя еще никто не взял на крючок, две с половиной тысячи долларов за то, что двадцать четыре часа ты не даешь интервью никому, кроме меня. Меня зовут Джо Хупер. Запомнишь? А я позабочусь, чтобы тебя охраняли от всех остальных ближайшие сутки. Договорились?
Люди были в полном изнеможении, у собак вспухли и кровоточили лапы.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
Возникла проблема с буксированием шлюпки. Верные своему долгу, матросы, разумеется, не отступят, сделают все, на что способны. И здоровые и больные. Но ведь препятствия могут оказаться неодолимыми. Не все человеку подвластно.
— Не вешай мне лапшу на уши, милок. Бери ноги в руки. К себе ты сумел пробраться, молодец, но об этом стало известно, и туда уже идут.
Вдруг вдали, в беловатом сумраке, показались зигзаги гор. Гористый профиль, судя по всему, имел тяжелую, массивную основу.
— Кто идет?
Быть может, эта таинственная гряда и была последней, самой грозной преградой, воздвигнутой завистливой полярной Изидой для защиты земной оси.
— Ты Кирби Уинтер или нет, черт возьми?
Из холла донесся топот, в дверь заколотили.
— Извините, но, кажется, кто-то пришел…
ГЛАВА 8
— Это они, растяпа ты! Ну, договорились?
Настороже. — Смерть тюленя. — Средство от скорбута. — Еще двое больных. — Гипотеза о полярном льде. — Препятствие. — Почти нет прохода.
Кирби вздохнул и повесил трубку. Пошел было к двери, но заколебался. Судя по звукам, толпа в холле была большая. Вдруг послышался резкий стук во внутреннюю дверь и приглушенный голос:
— Кирби? — Он узнал Шарлу. Подойдя к двери, шепотом ответил ей. — Отодвинь засов, милый, — сказала она.
Двадцать четвертое апреля. Погода ненастная, пасмурная. Правда, мороз несколько ослаб. Температура не ниже тридцати градусов. Зато снег валит не переставая.
На Шарле был халат, из-под которого выглядывали белые бермудские шорты, и огромные солнечные очки.
— Кто это? — в ужасе спросил Кирби.
Дорога становится все труднее. Шлюпку протащить невозможно. Сани с вельботами застряли.
— Репортеры, любимый мой. Я это предвидела, поэтому попросила Джозефа снять эту комнату — между нашими номерами. Здесь все комнаты соединяются, так что сторону отеля с видом на океан можно превратить в один гигантский номер. Правда, пришлось переселить из этой комнаты очень милую пару, у которой медовый месяц.
Капитан с двумя матросами и Ужиуком ушли на разведку. Они взяли с собой длинные железные крюки для измерения глубины снега.
— Что нужно всем этим людям?
Прошли с милю и убедились, что саням нигде не пройти. Придется добираться пешком, и то с величайшим риском.
Один из матросов едва не угодил в трещину, наполненную водой и прикрытую толстым слоем снега.
— Не стой как нюня, дорогой. С них станется выломать дверь.
Это была «тюленья нора». Из таких трещин время от времени появлялись тюлени, чтобы подышать свежим воздухом.
Он прошел с ней через спаленку в большой номер. Шарла заперла соединительную дверь и протянула Кирби послеполуденную газету. Почти всю первую страницу занимала его фотография» Заголовок гласил: ЗАГАДОЧНЫЙ ПЛЕМЯННИК В НАЛОГОВОЙ УЛОВКЕ КРЕППСА.
— Это очень хорошо, — сказал Ужиук на ломаном французском. — Ужиук будет здесь и убьет тюленя.
Эскимос сел возле трещины, а вымокший до нитки матрос помчался в лагерь.
У Кирби подкосились ноги, и он быстро сел.
Капитан со вторым матросом остались помогать туземцу, но через полчаса буквально окоченели.
Гренландец же чувствовал себя превосходно, казалось, вообще не замечая этого дьявольского холода. Он пристально следил за прорубью, в его маленьких, косых глазках светилось вожделение. Настоящий взгляд охотника и гурмана. Тюлень все не показывался. Тогда Ужиук принялся медленно и протяжно напевать какую-то жалобу со странными словами, как будто надеялся очаровать тюленя и выманить его, опьяневшего от звуков этой «чудесной мелодии».
В краткой заметке излагались обстоятельства дела и прямо говорилось, что Кирби отказывается сообщить местонахождение 27 миллионов долларов.
Как утверждали некоторые полярные путешественники, например, такие, как лейтенант Тизон с «Поляриса», тюлени действительно способны чувствовать музыку. Вот что писал этот исследователь в своих воспоминаниях: «Я утверждаю, что тюлени любят музыку и могут довольно долго оставаться неподвижными, слушая голос или звук, которые им понравились».
— Боже мой, — прошептал Кирби, глядя на Шарлу невидящими глазами.
Не прошло и пяти минут, как чуткое ухо эскимоса уловило еле слышный всплеск. Резким жестом он сделал капитану знак оставаться на месте. Туземец держал крюк наготове в правой руке, застыв в позе гладиатора, готовящегося к атаке, в то же время продолжая петь, все убыстряя темп. Внезапно певец замолчал, как раз в ту минуту, когда вместо плеска раздалось громкое сопение. Резко выбросив вперед руку, Ужиук на три четверти погрузил крюк в прорубь.
Она села рядом с ним и сняла темные очки.
— Ко мне!.. На подмогу!.. — крикнул он в следующее мгновенье.
— Ты понимаешь, какие все это может иметь последствия, мой самый дорогой? — спросила она.
Капитан и матрос схватились за крюк, на котором бился тюлень, тщетно стараясь освободиться.
— Вероятно, очень многие хотят со мной поговорить.
С четверть часа продолжалась борьба, после чего огромный щетинистый тюлень был вытащен из норы.
— Эта цифра обладает ужасно притягательной силой.
Жалобно мыча, он еще сопротивлялся, но слабо — крюк глубоко засел в его горле.
Зверя на веревке потащили к палатке.
Миллион противных мелких людишек буквально вибрирует, представляя эту кучу денег, спрятанную где-нибудь в романтических уголках света. Они ненавидят тебя за то, что ты ухватил эту кучу. И втайне восхищаются тем, что ты не побоялся это сделать.
Больше всех радовались доктор и Ужиук. Один врач, другой дикарь — оба знали, что поимка тюленя очень важна для больных скорбутом.
— Но все было не так!
У эскимоса был здоровый желудок и доброе сердце. Обычно он сразу принимался сосать теплую кровь подранков, но на сей раз великодушно отказался от такого удовольствия и как мог, частично словами, частично знаками, объяснил Фрицу и Нику, что им надо напиться животворящей крови.
— Это имеет какое-нибудь значение, милый?
На том же настаивал и доктор.
Фриц попробовал и жалобно простонал:
— Но если я объясню всю нашу операцию в деталях…
— Не могу пить кровь. Не могу!..
— Без документов? К тому же ты действительно отщипывал кое-что для себя, а? Если нет, то ты идиот, конечно. А мисс Фарнхэм не брала себе какие-нибудь пустячки? Почему ты так уверен? Но не о репортерах тебе надо беспокоиться…
— Пей!
— Не могу!.. Лучше смерть!.. Попробуй, Ник, ты…
— Что ты имеешь в виду?
У фламандца не было предрассудков.
— Мне все равно, — сказал он, — выпью, пожалуй. Только бы выздороветь!
— Милый Кирби, мир полон животных, которые с удовольствием поджарят тебя и мисс Фарнхэм на угольях ради одного процента от этой суммы. Так что мы нужны тебе больше прежнего.
И он принялся пить живительную горячую влагу.
— Дорого бы я дал, чтобы последовать его примеру! — простонал Фриц и потерял сознание.
— А?
Слабость и отчаяние всегда крепкого, бодрого эльзасца вызвали у всех недобрые предчувствия.
— «Глорианна», милый. Не будь таким тупым. Или мы потихоньку увезем тебя, или мир разорвет несчастного Кирби Уинтера на куски, поверь мне. И вообще я не понимаю, почему мы должны тебе помогать после того трюка, который ты нам устроил. Коньки — ну и ну!
Трудно поверить, но к вечеру Нику стало легче, чего нельзя было сказать о Фрице.
— Я просто проверял.
Заболели скорбутом еще двое: Констан Гиньяр и лейтенант Вассер. Оба долго не поддавались болезни, но в результате неимоверного напряжения сил в последние дни в конце концов свалились.
Теперь в экспедиции было трое больных и один умирающий. Все понимали, что Фриц обречен…
— Джозеф был вне себя от ярости, но я сказала — так ему и надо, недооценил тебя. Но я думаю, ты бы так не осторожничал, если бы Бетси не наговорила о нас ерунды.
Сделали продолжительную остановку, чтобы дать людям отдохнуть. Положение становилось критическим.
Никто точно не знал, освобождается ли когда-нибудь полярное море ото льда, хотя были основания думать, что это случается и даже зимой.
— Но… вам же что-то нужно, я полагаю.
Скорее всего возле полюса лед не везде сплошной.
— Конечно, милый!
Как это освежает — говорить обо всем открыто. Давай без игр, хорошо?
Но в настоящий момент впереди не было видно никакого водного пространства. Так что приходилось идти на риск: исследовать, сколько льда, а сколько свободного пространства на оставшихся до полюса пятидесяти милях. В среднем это не больше десяти дней пути, туда и обратно.
Думая о Бетси, он осторожно выбирал слова:
— Мне все же придется, наверное, принять какие-то меры предосторожности…
Но идти придется по сплошному нагромождению льдин. Не безумие ли это?
Ее глаза сузились, она сделала глубокий вдох и задержала дыхание.
— Значит, ты и в самом деле завладел…
Некогда капитан Маркхам при таких же обстоятельствах потратил целый месяц на путь в семьдесят миль а когда вернулся, все члены экипажа умирали от истощения и скорбута. Даже самые крепкие.
— Чем завладел?
— Не притворяйтесь, мистер Уинтер. Можете сами себе все испортить.
А ведь у него были на «Алерте» и съестные припасы, и медикаменты, в общем, полный комфорт. Де Амбрие же вообще не имел пристанища. Провизии оставалось на шесть недель. Брезент для палаток и несколько лодок — вот все, чем он располагал. Матросы были в полном изнеможении, а некоторые — тяжело больны.
Он пожал плечами.
Что оставалось делать?
— Эта вещь там же, где деньги?
— Какая вещь?
Она топнула ногой.
Ждать? Надеяться на оттепель?
— Не дури! Ты же понимаешь, все могло быть иначе. Я могла тебя усыпить — ты пил все, что я тебе давала. И мы отвезли бы тебя в такое место, где твоих криков никто не услышал бы. Джозеф не выносит таких вещей, а я очень даже выношу! И, пожалуй, получаю удовольствие, мой дорогой.
Но громады льда здесь не те, что подтаивают от лучей северного светила.
Она помолчала.
Стало быть, ждать нечего.
— Торговаться будем в море, Кирби.
Не лучше ли взять с собой самых сильных матросов, немного провианта и попытаться преодолеть это препятствие?
— Может, я не захочу.
Но льдина перемещается, хоть и медленно. Что будет, если по возвращении они не найдут своих?
— Милый мальчик, я ведь не совсем дура. Если б ты не захотел заключить сделку, то не болтался бы сейчас здесь.
Де Амбрие не знал, что предпринять, и решил подождать еще сутки.
Когда Кирби вернулся в свою комнату, в холле было уже тихо.
Близилась катастрофа, и это приводило в отчаяние матросов, прежде не думавших о смерти.
В семь тридцать он стоял у двери Бетси. Она открыла и быстро впустила его.
— Боже милостивый, — тихо проговорила она. — За тобой никто не следил? Да нет уж, вряд ли за тобой следили…
ГЛАВА 9
Он расстегнул куртку и ремень гостиничной униформы и вытащил гостиничную подушку. Из-за щек достал матерчатые валики. Тяжело опустившись в кресло, сказал:
Агония и смерть. — Похороны. — Вынужденное решение. — Надо разлучиться. — Последняя экспедиция. — Выбор участников. — В путь!
— Ко мне прислали толстого.
— Кто этот толстый?
— Официант.
Несчастный Фриц умирал. Красные пятна на коже расплылись и приобрели фиолетовый оттенок. Спина вся пошла твердыми, как камень, буграми. Многие части тела словно закоченели и потеряли чувствительность. Измученный нестерпимыми болями, эльзасец громко стонал.
Я звонил из комнаты, где раньше жили молодожены.
— Из чьей комнаты?
Он потерял все зубы, изо рта текла слюна. Не помогли ни опыт, ни самоотверженность доктора Желена.
— Я никого не бил с тринадцати лет. Он поставил поднос, повернулся — и бах. Я оставил в его руке пятьдесят долларов. Потом прошел сквозь них всех.
— Знаешь, расскажи все по порядку, с самого начала.
Умирал машинист в полном сознании, только не мог говорить — распухший язык не повиновался.
— Хорошо. Хорошо. — И он рассказал.
Убитые горем, с заплаканными глазами, возле кровати больного собрались верные друзья. Не хотелось верить, что смерть уже коснулась его своим холодным дыханием. Неужели Фриц Герман, такой сильный и такой добрый, уйдет от них навсегда? Неужели это конец? Матросам стало страшно.
— Значит, она показала наконец зубы, а?
Одно дело умереть в борьбе со стихией, совсем другое — заживо сгнить.
— Боже мой, вот уж где я не хочу быть, так это на той яхте. И знаешь, очень трудно говорить с человеком, понятия не имея, о чем говоришь!
Но Фриц был спокоен — он честно прожил жизнь и выполнил свой долг.
— По-моему, ты очень хорошо справился. Но что же получается? Сейчас она думает, что ты знаешь, за чем она гоняется. А ты и представления об этом не имеешь?
— Совершенно никакого.
Умирающий силился что-то сказать, глядя на капитана, но можно было разобрать лишь отдельные слова: Франция, Эльзас и еще Васелонн — название деревни, где жили старые родители. Вдруг речь его стала более внятной, видимо от коньяка, который доктор влил ему в рот.
— Вот какой расклад я вижу: ей придется или быть чертовски хитрой, чтобы отнять это у тебя, или ужасно грубой, или заплатить тебе полную цену, или стать твоим партнером. Какого рода вещь вырисовывается из такого расклада?
— Капитан, — произнес Фриц — прощайте… и вы, друзья… Я сделал все, что мог…
— Ну, это какое-нибудь изобретение, больше мне ничего не приходит в голову.
— Да, друг мой, — дрогнувшим голосом сказал де Амбрие, — ты выполнил свой долг до конца. Большое тебе спасибо!
— Я тоже так думаю. Много лет назад он действительно пытался изобретать всякие штуки. И вдруг разбогател. У него, наверно, появилось что-то такое, что действовало.
— И вам спасибо на добром слове… Простите, друзья, если кого-нибудь из вас я невольно обидел. Не поминайте лихом… Я умираю, верный своему флагу… Покажите его мне, капитан, в последний раз, а ты, парижанин, спой «Песню об Эльзасе».
Думаю, Шарла и Джозеф сами все это просчитали. Они могут и не знать в точности, что это. Но предполагают, что все записи содержатся в его личных бумагах.
Совершенно обессиленный, Фриц уронил голову на подушку, но при виде французского штандарта, который в эту минуту водрузили в дверях, ценой невероятных усилий одной рукой взял за руку капитана, другой — Плюмована, едва сдерживающего слезы. Матросов била дрожь. В отворенную дверь врывались слабые солнечные лучи.
— И они уверены, что уж я-то осведомлен полностью.
— Знаешь, сейчас было бы очень кстати, если бы ты смог прибрать эту штуку к рукам, Кирби.
— Пой, друг! — снова попросил умирающий. — Пой об Эльзасе!..
Он закрыл глаза.
— Я уже на пределе. Все в мире думают, что я припрятал двадцать семь миллионов долларов, и все хотят завладеть этими деньгами. Только шесть человек знают, что я их раздал. Ты, я, Уилма, Уинтермор, Шарла и Джозеф. А Шарле я позволил думать, будто оставил кое-что себе. Но им нужно что-то еще, и я не знаю, что именно, и ты не знаешь — они, вероятно, не знают тоже.
С трудом овладев собой, Артур запел глухим прерывающимся голосом:
— Остается Уилма, так ведь?
Он открыл глаза.
Скажи, где Родина твоя?
Германия иль Франция?
— Она может знать?
— Да, она может располагать этой информацией, сама того не подозревая.
Фриц слушал, не сводя глаз с трехцветного флага. Зазвучал последний куплет:
— Нужно к ней поехать.
…Воскликну, гнева не тая:
Вот, немцы, Родина моя!
Пускай в тисках вы сжали нас,
Но верен Франции Эльзас.
Подумав, решили, что ехать лучше Бетси, потому что Кирби могли узнать на улице.
Тут Герман привстал, воскликнул «есть!» и мертвый упал на постель.
* * *
— Конец! — произнес капитан, даже не пытаясь скрыть слез.
Проверив, заперта ли дверь, и выключив весь свет, Кирби Уинтер заполз на середину гигантской кровати. Подушка источала волнительное благоухание Бетси. Долго не мог уснуть, но потом сон ему привиделся дивный.
— Бедный Фриц! — воскликнул парижанин и зарыдал.
Из тьмы ночной неслышно появилась девушка, она нежно целовала его в губы, обнимала, он отвечал ей сначала робко, потом осмелел, как никогда не смог бы наяву… они слились в очень крепком объятии… Кирби затопил поток восхитительных ощущений… тут он и проснулся.
Моряки сняли шапки, а де Абрие отделил флаг от древка и обернул им, словно саваном, покойника… Времени было мало, еще меньше припасов. Но де Амбрие решил дождаться следующего дня и уже тогда принять окончательное решение.
Рядом на подушке лежала голова.
Его долг — быть на похоронах матроса, бросить на его могилу горсть земли.
— Ну-у-у… — прошептала девушка. — Ну, Верни, ты хорош. Обалдеть!
После того, как доктор удостоверил факт смерти, покойного обрядили в матросскую форму с военной медалью на груди, зажгли все лампы. Шесть часов длилось прощание. Затем умершего завернули в парусину. В нескольких сотнях метров от палатки, среди огромных ледяных глыб, вырыли могилу.
— Гм, — ответил Кирби, у которого сердце еще бешено колотилось.
Покойника положили на маленькие санки, те самые, на которых тащили плоскодонку, прикрыли национальным флагом и повезли. За санями в глубоком молчании шли матросы с де Амбрие во главе.
Капитан прочел погребальную молитву, тело опустили в могилу, засыпали мелкими льдинками, а сверху с огромным трудом поставили плиту, чтобы защитить от волков.
— Суп-риз, суп-риз, а, милый? Хороший суп-риз?
На глыбе водрузили скромный деревянный крест с надписью:
— Гм.
ФРИЦ ГЕРМАН.
Француз из Эльзаса
26 апреля 1888 г.
— Прощай, Фриц Герман! — глухим голосом проговорил де Амбрие. — Покойся в мире!.. Ты честно жил, безропотно страдал и умер, как настоящий моряк. Да упокоит Господь твою душу!
— Сначала ключ никак не хотел открывать. Я уж думала, ты замок сменил. Да я б тебя убила, если бы ты устроил такой фокус Бонни Ли! Потом дверь открылась, и я потихоньку вошла сюда. Если б я нашла в постели две пары ног, Берни — мой мальчик, я бы тебе такое устроила!..
Печальные, вернулись французы в палатку, и каждый поклялся в душе не допускать больше неосторожности, от которой погиб их товарищ. Тем более что среди членов экипажа было еще трое больных.
Ник, правда, уже пошел на поправку после того, как напился свежей тюленьей крови. Но где взять ее снова, чтобы окончательно выздороветь?
— Э.
Капитан долго беседовал с Бершу, доктором и Геником, занявшим место заболевшего Вассера.
— Ты не очень-то разговорчив с девушкой, по которой так скучал.
Состояние команды, ненадежность льдины, бесконечные препятствия на оставшемся отрезке пути — все это поставило де Амбрие перед необходимостью разбить экспедицию на группы. Быть может, хоть кому-нибудь удастся пробиться к полюсу.
— Гм.
Итак, решено было взять четырех матросов, шесть собак, плоскодонку, на двадцать пять дней провизии, два спальных мешка, кое-что из лекарств, секстант, искусственный горизонт, хронометр, подзорную трубу, запас оружия и снарядов, лопаты, топоры, в общем, все самое необходимое. Все это под силу тащить собакам, и люди, таким образом, смогут сберечь силы, насколько им позволят условия.
Она пробежала пальцами по его верхней губе.
Чтобы никого не обидеть, де Амбрие поначалу хотел бросить жребий — кому идти. Но потом передумал: надо было отобрать только здоровых.
— Эй! Да ты сбрил усы! Интересно, как ты сейчас выглядишь, любовничек?
Выбор пал, как ни странно, на южан: Жана Итурриа, Мишеля Элимбери и Дюма. Из северян оказался здоровым один лишь парижанин Фарен.
Все было добровольно, не в приказном порядке, кто не хотел, мог не идти.
Она спрыгнула с кровати, и через несколько мгновений вспыхнул яркий верхний свет. Кирби закрыл глаза, потом чуть приоткрыл и, прищурившись, взглянул на девушку.
Однако матросы, выбранные капитаном, были счастливы, ни у кого не заронилось даже мысли уклониться.
— Да здравствует капитан! — крикнули они, полные энтузиазма.
Она стояла на коленях рядом и смотрела на него сверху вниз, загорелая, длинноногая, с огромными карими глазами. Рот сложился в букву О — от удивления. Груди были большие и тоже загорелые, с яркой белой полосой поперек. Белые вьющиеся волосы обрамляли тонкое ангельское лицо.
В первый раз снял Дюма с себя поварской фартук и передал его матросу Курапье, славившемуся своими кулинарными способностями.
— Ты кто такой, сукин сын?! — завопил ангел. — Что это за фокусы? Глаза выколю!
Никто не возражал. Маршатера назначили исполняющим должность главного повара, и в тот же день он приготовил завтрак. Назвать его вкусным было нельзя, но не по вине нормандца.
— Не нужно!
На другой день маленький отряд во главе с капитаном смело двинулся в путь, взяв курс на север.
— Почему?
ГЛАВА 10
Последние наставления. — Трудный путь. — Бесполезная роскошь. — Кривая линия. — Парфорсное упражнение. — Под снегом. — Чужой след.
И за кого ты вообще меня принимаешь? Где Верни?
— Не знаю.
Перед уходом де Амбрие передал полномочия своему помощнику Бершу, а также вручил пакет, приказав вскрыть его через месяц, если отряд не вернется.
Болезнь не заглушила в Гиньяре алчности, он проклинал скорбут, помешавший ему достичь полюса и получить вознаграждение.
— Ты должен быть им, черт возьми!