Луи Буссенар

Театр в Экваториальной Африке[1]



Почти в самом центре Африки, на экваторе под тридцатым градусом восточной долготы, берет начало один из истоков Нила — Сомерсет[2], впадающий в озеро Альберта, чьи воды низвергаются чуть ли не с пятидесятиметровой высоты каскадом Мерчисон. По берегам стремительной реки обитает некое африканское племя. Его-то мы и предлагаем вам почтить своим вниманием, дабы убедиться, что даже столь высокое искусство, как театр, не чуждо самым отсталым народам.

Местный правитель Каркоанс известен тем, что, свергнув короля Камрези, выколол ему глаза, а затем повелел бросить беспомощного врага крокодилам, обожавшим людей с черной кожей. Кроме того, грозный венценосец любит принимать белых гостей: ведь они всегда при оружии — столь необходимом для упрочения монаршей власти.

Сегодня царек привечает путешественников-естествоиспытателей. Прежде всего гостей наделяют щедрыми дарами, в числе коих — козы и коровы, быки с седлами (сие парнокопытное в здешних краях — животное верховое), бивни слона, корзины с рисом и тыквенные сосуды с кислым молоком и пивом из сорго. А после обильного ужина в честь чужестранцев представление — там же, где проходило пиршество.

Здешний «театр» — это обычная, хотя и довольно просторная хижина с земляным полом, покрытым утрамбованной соломой. Раскидистые деревья надежно защищают строение от палящих солнечных лучей.

Передняя, открытая часть помещения напоминает французский кукольный «театр гиньоль» [3]. Главное украшение «холла» — черепа и прочие атрибуты человеческого скелета, свидетельствующие о каннибальских наклонностях, некогда присущих данному племени, но ныне, к счастью, канувших в лету: африканцы предпочитают уже не пожирать пленников, а продавать.

Местный театр, конечно, не парижская опера, где зрители по своему усмотрению заранее могут заказать билет в партер, на балкон или в ложу: в хижине — общий зал, с сиденьями из черепов вместо кресел. Особенно почетно восседать на человеческом черепе, туземцы рангом пониже довольствуются бычьими — с рогами-подлокотниками.

Разумеется, нет в этом театре ни искусственного освещения, ни декораций. Но, по-видимому, тут успел все же побывать европейский режиссер, подсказавший идею занавеса, поскольку сцену закрывает широкое коленкоровое полотнище, подвешенное к двум бамбукам.

Наконец зал заполнен. Наступает тишина. Турок Ибрагим, правая рука Махмуд-бея[4], богатого работорговца из Аравии, дает пояснения к предстоящему спектаклю.

В Экваториальной Африке нет профессиональных актеров. На подмостки, словно простой комедиант, выходит царек со свитой и вовсю развлекает публику. А почему бы и нет? Ведь и Нерон[5] самозабвенно играл в трагедиях.

Такие жанры, как оперетта, водевиль и комическая опера, туземцам неизвестны. Зато очень популярна мелодрама, как та, например, которую сейчас увидят белые гости. Артисты, незнакомые с театральными канонами, в свободной манере воспроизводят все то, что так хорошо известно им в жизни: войну, охоту или деяния какого-нибудь монарха, являющегося, как правило, главным действующим лицом представления.

Женщинам строго-настрого запрещается появляться как на сцене, так и в зале, но они, сгорая от любопытства, всеми правдами и неправдами проникают в хижину и теснятся за спинами мужчин.

Как в настоящем театре, о начале спектакля возвещает музыка, исполняемая оркестром.

Основная сюжетная линия драмы — история восхождения на трон нынешнего правителя.

На сцене перед ящичком, оказывающимся вдруг шарманкой, сидит чернокожий актер и наигрывает, как ни странно, европейские народные напевы. Смутно угадывается мелодия песенки «Эй, мои ягнятки!», чудовищно искаженная старым неисправным механизмом — предметом особой гордости властелина, который за сей шедевр музыкальной техники отдал ловкому Ибрагиму целую партию рабов. Рядом с шарманщиком, на шкуре пантеры, сидит на корточках в окружении своих «приближенных» актер, исполняющий роль покойного тирана Камрези. Убранство его роскошно: на лбу сверкает фальшивыми камнями диадема[6], тело облегает тяжелая красная ткань, на ногах — марокканские сапоги со шпорами. Остальные артисты обряжены скромнее.

Астрид Линдгрен

Справа на подмостки вступает «войско» — обнаженные чернокожие с копьями в руках. Предводителя выделяет только стягивающий талию узкий плетеный поясок из тростникового волокна, поддерживающий угрожающего вида огромный турецкий кинжал. Это Каркоанс. Отчаянно жестикулируя и грозно рыча, претендент на престол приближается к «королю» в сопровождении дружины и, потрясая кулаком, произносит пламенную речь. «Камрези» дружелюбно отвечает речитативом[7] и широким жестом указывает на сосуды, полные самого настоящего вина и пива из сорго. Соперник стремительно бросается к напиткам, всем видом своим демонстрируя страстное желание вкусить их. И действительно, он начинает жадно пить, вытирая тыльной стороной руки толстые бордовые губы. Воины следуют его примеру и то и дело облизываются от удовольствия с непосредственностью обезьян, смакующих сладкие стебли сахарного тростника.

Смоландский тореадор

Но выпивохи проявляют себя людьми неблагодарными. В результате опьянения позы их становятся угрожающими, голоса звучат резче. Не обращая особого внимания на публику, актеры принимаются выяснять отношения. Свиты обмениваются отчаянной бранью и воинственно размахивают оружием, не забывая, однако, прикладываться — все чаще и чаще — к вину и пиву.

Этот рассказ — об огромное быке по прозвищу Адам Энгельбрект, который давным-давно, в один пасхальный день, вырвался вдруг на свободу. Он, вероятно, и по сей день бродил бы на свободе, если бы не… Впрочем, сейчас вы услышите обо всём по порядку.

И хотя, к великой радости публики, музыка звучит громче, чем прежде, приглашая к песням и танцам, Каркоанс, вдрызг пьяный, не замечает мелодии. Подойдя к «монарху», не более трезвому, чем сам он, царек грубо срывает с головы противника диадему, совершая тем самым действо, имеющее одинаковый политический смысл во всем мире. Лишенный символа власти, «король» вяло сопротивляется, и его недруг, совсем обнаглев от безнаказанности, хватает мантию низложенного им «правителя» и, задрапировавшись ею, принимает величественную, чуть ли не как у Цезаря[8], позу.

Адам Энгельбрект был настоящим великаном среди быков, а жил он в Смоланде, на одном из скотных дворов, вместе с дородными коровами и множеством маленьких славных телят. Собственно говоря, Адам Энгельбрект был очень добрым и кротким быком, и таким же добрым и кротким был старый скотник, который обихаживал животных на этом скотном дворе. Свенссоном звали его, и был он до того добрым, что однажды, когда Адам Энгельбрект нечаянно наступил Свенссону на ногу, тот не решился отогнать быка прочь. Он спокойно стоял себе и ждал, пока Адаму Энгельбректу не придёт мысль самому сдвинуться с места.

«Камрези», не в силах терпеть подобную наглость, решается дать негодяю достойный отпор и с этой целью созывает своих «подданных», возбужденных содержимым тыквенных сосудов и готовых хоть сейчас ринуться в бой. «Бунтовщики» в ответ окружают мятежного вождя. Две враждебные группы яростно бряцают оружием. Воины, словно герои Гомера, вызывают друг друга на поединок.

Почему же бык вдруг рассердился? Почему настроение Адама Энгельбректа так ужасно испортилось, давным-давно, в тот пасхальный день? Это неизвестно. Может, кто-то из телят невежливо вякнул ему что-нибудь на своём телячьем языке, а может, коровы вызвали в нём раздражение. Во всяком случае, Свенссон не мог понять, почему Адам Энгельбрект в Пасху, среди бела дня, вдруг вырвался на свободу и, забарабанив копытами по земле, помчался по дорожке через весь скотный двор с таким свирепым видом, что Свенссон не отважился остановиться и спросить, был ли Адам Энгельбрект чем-то недоволен. Вместо этого Свенссон нёсся от быка как угорелый и единым духом вылетел за ворота скотного двора. А следом за ним в слепой ярости выскочил за ворота и сам Адам Энгельбрект.

Слышится барабанная дробь. Это тамбур[9] задает ритм вступающим в схватку бойцам. В такт музыке противники, беспрерывно горланя гнусавыми голосами, постепенно сближаются и, сойдясь лицом к лицу, смешивают свои ряды и, высоко подскакивая, начинают кружиться в неистовом вихре. И так до тех пор, пока их правители не подают сигнал, по которому воины останавливаются, выстраиваются в одну линию и замирают.

За воротами скотного двора находилась крестьянская усадьба, со всех сторон обнесённая забором. Свенссону посчастливилось в последнюю минуту улизнуть из усадьбы через калитку и захлопнуть её прямо перед носом взбешённого Адама Энгельбректа, который, по-видимому, был бы рад всадить рога в своего старого друга.

Утомленные выполненными в исключительно высоком темпе телодвижениями, недавние враги, чтобы взбодриться, в очередной раз рвутся к сосудам, вновь наполненным вожделенным эликсиром, и дружно, в мирном единении, приступают к возлияниям.

Случилось это, как мы уже упоминали, в пасхальный день. Во дворе усадьбы сидели за завтраком хозяин и его семейство и преспокойно уплетали пасхальные яйца. Потом все собирались идти в церковь. Выдался такой благословенно прекрасный день, и хозяйские малыши так радовались, хотя, наверное, не столько тому, что пойдут в церковь, сколько тому, что наденут новые сандалии, и что светит солнце, и что они надумали после обеда строить маленькую мельницу у ручья на фиалковом лугу. Но только теперь ничего у них не получится. Ничего не получится из-за этого Адама Энгельбректа.

Количество поглощаемого лицедеями спиртного вызывает у зрителей постоянно растущую тревогу. Участники сценического представления, все без исключения, смертельно пьяны, о чем можно только сожалеть, поскольку как актеры они очень интересны и по-настоящему талантливы: вызывают изумление их выразительная мимика, ритмичность движений, правдоподобие создаваемых образов.

А тот, зычно мыча, метался туда и обратно по усадьбе. Свенссон стоял за забором и беспомощно смотрел на него, всё ещё дрожа от ужаса. Вскоре за забором собрались и остальные обитатели усадьбы: хозяева, их дети, служанки, батраки, нанимаемые на год сельхозработники. Они разглядывали взбесившееся животное. Вскоре по всей округе разлетелся слух: бык из Винэса вырвался на свободу и, как рычащий лев, разгуливает в усадьбе на холме за пределами скотного двора! Из окрестных изб и бедных крестьянских хат к скотному двору устремились толпы людей поглазеть на это диковинное зрелище. Все они, без сомнения, несколько оживились, когда спокойное течение длинного пасхального дня было прервано таким захватывающим образом.

После краткого перерыва противники сходятся опять. Их громогласные крики оглушают зрителей-европейцев, соплеменников же повергают в безумный восторг.

Калле из Бэкторпа одним из первых примчался на место происшествия, со всей скоростью, на какую только были способны тоненькие ножки этого семилетнего мальчугана. Калле был маленьким смоландским мальчишкой, очень похожим на тысячи других крестьянских детей, таким же голубоглазым, сопливым, с такими же, как у них, льняными волосами.

Несмотря на опьянение, движения актеров все более усложняются. Головокружительным прыжкам черных лицедеев позавидовали бы даже профессиональные акробаты, и можно только удивляться тому, что они, безудержно размахивая в этой круговерти боевым оружием, остаются невредимыми.



И все же, увы, на глазах у зрителей развертывается ужасная драма. Каркоанс настолько входит в роль — вероятно, под влиянием хмельных паров, что копье его насквозь пронзает бедро «монарха». Из раны течет алая струйка. Бедняга жалобно скулит. Царек же, окончательно лишившись рассудка при виде крови, энергично взмахивает копьем и бьет противника в живот. Раздается истошный вопль. Актеры и зрители кидаются к умирающему. И только шарманка продолжает невозмутимо наигрывать мелодию песни «Ах, какие у него сапоги!».





Ибрагим хватается за голову: подобное никак не входило в его планы. Ведь убитый — раб весьма ценный: подручный Махмуда-бея выложил за него кругленькую сумму и собирался забрать приобретение с собой в Маскат[10]. Вскочив на сцену с револьвером в руке, лиходей намерен жестоко поквитаться с победителем. Однако Каркоанс обещает турку двенадцать бивней слона, и конфликт улаживается.

Представление заканчивается раньше времени. Но зрители-туземцы не ропщут: они никогда еще не испытывали такого наслаждения от игры своих актеров, как сегодня.

А ведь Адам Энгельбрект гулял на свободе уже целых два часа, и никто по-прежнему не знал, как его успокоить и привести в чувство. Хозяин предпринял было попытку приблизиться к нему. Он вошёл в калитку и сделал по направлению к быку несколько решительных шагов. Но, ой, лучше бы он этого не делал! Потому что Адам Энгельбрект вознамерился в этот пасхальный день сердиться, чем собирался заниматься и впредь. Опустив голову и выставив рога, он бросился на хозяина, и если бы хозяин не умел так хорошо бегать, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Сейчас же он отделался всего лишь здоровенной дырой, которую Адам Энгельбрект пропорол в его красивых воскресных брюках, прежде чем хозяин успел торопливо отскочить в сторону и выскользнуть за калитку.

Нет, это было слишком глупо! А на скотном дворе вдруг замычали коровы. Они возвещали, что настало время полуденной дойки. Но кто бы отважился пройти через всю усадьбу на скотный двор? Никто!

— А что если Адам Энгельбрект так всё время и будет сердито бродить по усадьбе, всё время, пока мы живы? — затосковали малыши.

Да, это была печальная мысль. Кто же тогда станет играть в прятки на скотном дворе, зимой, по вечерам?

А пасхальный день шёл своим чередом: солнце светило, Адам Энгельбрект злился. За забором озабоченные крестьяне держали совет. Может, подойти к быку с длинным шестом и зацепить им за кольцо, продетое в нос животного? Или всё-таки придется пристрелить его, этого взбесившегося быка? Не может же дальше так продолжаться! На скотном дворе мычат коровы, чьё вымя распирает от молока.