— Не очень.

— Нам, разумеется, не слишком хотелось попасть в лапы к англичанам, значит, следовало отвлечь их внимание, пустить по ложному следу. Ты сам охотник…

— Был когда-то… Я вроде бы понимаю тебя.

— Так вот. В то время, когда настоящий Синий человек удирал в повозке в сопровождении верных друзей, фальшивый был пойман.

— То есть твой матрос Джим?..

— Его лицо и руки мы как следует вымазали кобальтом. Он был совершенно синий.

— Но ведь этот смелый парень сильно рисковал.

— Потому я и говорю, что ему нужно хорошенько заплатить за разыгранный перед англичанами фарс[340]. Все могло кончиться гораздо хуже.

— И ему удалось выйти сухим из воды?

— Да! Он сейчас здесь, хлопочет по хозяйству. Я ведь приказал выдать праздничный паек и экипажу, чтобы и они отметили твое освобождение. А Джиму обещал две тысячи долларов.

— Он честно заработал их! Я рассчитываю на тебя, Поль. Надеюсь, ты выдашь ему эту сумму из денег, полученных по векселю.

— Конечно, я к твоим услугам, друг мой! Мы договорились с Джимом, деньги отложены и будут лежать в моем сейфе до следующей стоянки. А теперь, дорогие соотечественники, выпьем, закусим! В общем, повеселимся!

__________

И потекли спокойные деньки.

На борту «Авраама Линкольна» все были счастливы. Поль оттого, что нашел наконец своего друга и предоставил ему убежище на великолепном судне. Жан-Мари оттого, что был рядом с братом. Ивон с удовольствием рассказывал всем о том, какие штуки вытворял с англичанами. Беник чувствовал себя счастливым, вновь став боцманом. И хотя он предпочел бы пароходу парусник, все же это не омрачало его радости. Матросы были довольны своим капитаном, Джим — перспективой получить неплохой куш[341] и пропить его с товарищами. Даже Феликс ощущал душевный подъем — море, отсутствие волнений и страхов благоприятно отразились на его состоянии.

Впервые за долгое время все складывалось хорошо в этом лучшем из миров.

Кроме того, надежда на блестящее, невероятное, ослепительное богатство поднимала настроение тех, кто был посвящен в тайну клада паталосов[342].

Сколько раз Феликс, капитан, Беник и Жан-Мари обсуждали возможность поскорее вернуться и с наименьшими затратами. Ивон тоже участвовал в обсуждении и, несмотря на молодость, подчас давал неглупые советы.

Друзья раздумывали, прикидывали и в конце концов решили. «Авраам Линкольн», груженный провиантом и углем, отправится прямым ходом в Пара, крупный бразильский порт в районе Амазонки, расположенный в 1°28′ южной широты и 50°20′ западной долготы. Согласно новому приказу Пара станет отныне портом приписки «Авраама Линкольна». И вот почему.

Построенный на восточном берегу великолепной бухты, при слиянии рек Гвиара и Токантинс[343], город находится на том самом пути, который пятеро французов избрали, чтобы добраться до паталосов.

Этот путь, столь же верный, сколь и короткий.

Протяженность реки Токантинс около тысячи восьмисот километров. Она течет с юга на север, пересекая провинции Гояс, Мату-Гросу и Пара[344]; образуя затем дельту шириной более тридцати километров и впадая в Атлантический океан.

Так как Токантинс судоходна практически по всему течению, то лучшего пути для того, чтобы пробраться в центр Бразилии, а именно в самую глубь провинции Мату-Гросу, и найти трудно.

Наших героев тянуло туда неодолимо.

От Пара «Авраам Линкольн» поднимется по реке так далеко, как только будет возможно, по крайней мере, до Мораэса, может быть, даже до Азеведо. Там участники экспедиции покинут судно и продолжат путь на борту парового буксира, который потащит за собой шаланду.

Запасы угля очень громоздки. Поэтому капитан, прибыв в Пара, заменит колосники[345]. Это позволит машине работать на дровах. Несколько дней на них можно продержаться.

При слиянии рек Сан-Мигель и Токантинс встречается несколько крутых порогов[346]. Но это не слишком серьезные препятствия. Увеличив скорость, их можно легко преодолеть.

После этого останется добраться до страны паталосов. Последний отрезок пути придется пройти пешком, что потребует нескольких дней.

Таков в общих чертах план, на котором после долгих споров и различных предложений сошлись пятеро друзей. План достаточно прост. Оставалось претворить его в жизнь.

Первый этап, от Буэнос-Айреса до Пара, путешественники преодолели беспрепятственно и довольно быстро. В Пара пополнили запасы горючего и приступили к подготовке экспедиции.

Вообще-то капитан хотел сопровождать золотоискателей вплоть до страны паталосов, а там оставить корабль на рейде под присмотром второго помощника, человека в высшей степени порядочного, рассудительного, знающего моряка.

Кроме того, Поль собирался оставить на борту Феликса. Он не без оснований опасался, что тому не перенести тягот пешего перехода.

Однако ни то, ни другое друзьями принято не было. И вот на каком основании.

«Авраам Линкольн» представляет немалую ценность. Важно не позволить чужакам захватить его.

Кто знает, не объявили ли его вне закона после отчаянной выходки в Буэнос-Айресе. Кто может поручиться за то, что его не ищут повсюду? А следовательно, если найдут, тут же арестуют и лишат свободы передвижения.

Между тем на пароход возлагают свои надежды столько людей. Значит, необходимо, чтобы судном командовал человек решительный, способный согласно обстоятельствам принимать неожиданные, дерзкие решения, действовать отчаянно, но эффективно[347], преодолевать какие угодно препятствия, сознавая ответственность и чувствуя доверие друзей.

Стало быть, капитан Керневель останется на борту у причала в Пара, будет завязывать полезные знакомства и держать нос по ветру на случай тревоги.

Второй помощник, которого посвятили в цель путешествия, будет сопровождать экспедицию. Во главе же ее, после долгих раздумий и препирательств, решили поставить Обертена.

Да и могло ли быть по-другому? Разве Феликсу имеет смысл оставаться на корабле в то время, как его друзья отправятся к паталосам? Что скажут милейшие людоеды, если их Синий человек, их Лазурный Бог, их идол, не вернется, как обещал? Нет! Золото они отдадут только ему одному.

А Генипа, Знаток кураре[348], неподкупный страж клада?..

Согласится ли он отдать золото чужим, пусть даже с ними придут Беник и Жан-Мари? Он сохранял клад для Синего человека. Да! Только для него. Желтая земля принадлежит Лазурному Богу, он и должен получить ее.

Парижанин и сам не прочь был вновь повидать своих милых подопечных, которым очень симпатизировал.

И потом, не лучше ли тому, чей вид заставляет собак заливаться звонким лаем, мальчишек смеяться, а прохожих сворачивать с дороги, не лучше ли ему находиться не в цивилизованном городе Пара, а там, где его чтут как полубога?

Прежде чем отправиться в путь, бакалейщик написал длинное, ласковое письмо отцу. Рассказал о своих горестях, надеждах, передал сдержанный привет своей супруге и просил напомнить о себе кассиру фирмы, чтобы тот не сбрасывал окончательно имя Обертена со счетов. И только о главном, о своей болезни, Феликс не счел нужным упоминать.

Наконец снарядили шлюпку. Команду набрали главным образом из французов. В нее вошли двенадцать матросов и три механика, выполнявшие одновременно и обязанности рулевых.

Вооружение состояло из охотничьих ружей, карабинов[349], револьверов, запаса патронов. Получился целый арсенал.

В шлюпку погрузили все необходимое для палаточного лагеря, а также провизию. Устроили навес из непромокаемого паруса. Если по какой-либо причине невозможно будет спать под открытым небом, можно прекрасно устроиться под навесом. Это полезная вещь в экваториальном климате.

В специальном ящике размещалась небольшая дорожная аптечка — средства для оказания первой помощи. К каждому лекарству прилагалась инструкция с указаниями, как и в каких случаях его применять.

Все заботливо продумали, предусмотрели каждую мелочь, которая могла бы пригодиться.

Когда русло Токантинса перестало быть проходимым для «Авраама Линкольна» и компания перебралась в лодку, Обертен заявил:

— Теперь это уже не экспедиция, а прогулка.

— Поживем — увидим, месье Феликс, — ответил рассудительный Беник.

— Что у вас опять, дружище? Все время ворчите и бранитесь.

— Что у меня?.. Я совсем не в восторге от необходимости покинуть корабль.

— Бросьте!

— Итак, поднять флаг!.. Шлюпка прощается с кораблем. Последние рукопожатия нашему отважному капитану…

— Беник, вы слишком много выпили!

— Простите, месье! Но вы напрасно волнуетесь. Я выпил самую малость. И прекрасно соображаю.

— И что же?

— А то, что я не жду от этого путешествия ничего хорошего.

— Не каркайте, Беник.

— Видите ли, месье, я успокоюсь, только когда мы вернемся в Пара. А мы еще туда не вернулись.

— Естественно! Ведь мы еще и не покинули город. Когда вернемся в Пара, вы будете ворчать, что мы еще пока не во Франции.

— Точно.

— Повторяю, Беник: не надо каркать.

— Это не я, месье.

— Вы опять про своего сатанита!..

— Про него.

— Но, дорогой мой, это старая песня, ей-богу!

— Вот именно! Бог нас и рассудит. Бог и укажет, кто из нас прав, а кто нет.

— Аминь!

ГЛАВА 8

Беник не в духе. — Пятница, 13-e число. — «Нас тринадцать!» — Состав экспедиции. — Первые приключения. — Синий человек дает названия новым городам. — Черепахи. — Через пороги. — Меню индейцев. — Жареные муравьи, земляные черви, рыбная мука. — Порванная цепь. — Гроза. — При слиянии Токантинс и Арагуая. — Дорога на Гояс. — Катастрофа. — Взрыв на шлюпке. — Вперед!



«Пятница, 13-e июня. Мы отправляемся в страну паталосов в пятницу, которая падает на 13-е число. Эту дату избрали без всякого умысла. Никому и в голову не пришло, что этот день и это число тая́т какие-то злые предначертания.

Беник заметил это, только когда «Авраам Линкольн» в последний раз просигналил нам флажками. Открытие поразило моего друга и укрепило в мысли о дурных предзнаменованиях. Ах! Надо, надо было перенести отплытие на следующий день.

Я предложил ему остаться и пуститься в путь завтра, но в одиночку. На это он не пошел, категорически отказался. Оставшись с нами, боцман тем не менее ворчал без умолку и еще сильнее, чем прежде.

Итак, мы легко преодолеваем течение Токантинс.

Я пишу «легко», потому что в начале нашего путешествия ничего неожиданного не случилось. Вот уже четыре часа, как мы в пути. Но кто знает, что нас еще ожидает!

У меня много свободного времени. Надеюсь, оно будет и дальше. Поэтому-то я и решил завести дневник. Надо же тратить часы на что-нибудь, кроме сна. Здесь, вблизи экватора, ночи длинные, и у меня нет ни малейшего желания проводить их впустую.

Судовой журнал ведет второй помощник с «Авраама Линкольна». Он здесь находится под моим началом. Я же взял на себя роль летописца нашего путешествия.

Великий Боже! Сюда идет Беник. Вид у него печальнее обычного.

— Месье Феликс! — говорит он изменившимся голосом.

— Боцман Беник!

— Вы не можете себе представить… это невозможно… это выше понимания.

— Не вижу ничего невозможного и, кажется, все прекрасно понимаю.

— Вам бы все шутить!

— Ах! К сожалению, у меня слишком много причин, чтобы грустить! Не нужно долго искать.

— Знаете ли вы, сколько нас на борту?

— Двенадцать, черт возьми!

— Вот, вот, двенадцать!.. То есть капитан взял на борт дюжину матросов… Но вы забываете о том, кто возглавляет экспедицию.

— И правда! Но ведь экспедицию возглавляю я. Таким образом, количество увеличивается на одного.

— А следовательно, нас на борту тринадцать.

— Да, тринадцать!

— Вам не кажется странным, что мы отплыли тринадцатого числа и на борту нас тринадцать человек?

— Я как-то об этом не подумал. Благодарю вас. Впрочем, дорогой Беник, считайте, что вас двенадцать, а меня как бы вовсе не существует. Мне же куда приятнее быть тринадцатым, чем некой абстракцией[350].

Сбитый с толку, удрученный Беник удалился, чтобы поведать о своей печали Жану-Мари. Тот смотрит на вещи трезво. В ответ Жан-Мари просто расхохотался. Смеясь до упаду, он изобразил Беника, пришедшего к нему с важной вестью.

Это единственное событие дня. Беник расстроился и не пришел обедать. К тому же он долго распекал Ивона, рассердился на Кервена и послал ко всем чертям Жана-Мари.

К вечеру мы бросили якорь у берега и, устроившись на ночь, заснули сном праведников.

У нас были с собой накомарники[351]. Малюсенькие кровопийцы пели вокруг свою песню, но до кожи добраться не могли.

14 июня. Как и обещал капитан, мы прошли точно пятьдесят четыре морские мили, что равняется ста километрам или около двадцати пяти лье[352].

Здесь очень красиво. Все довольны лодкой. Правда, жара невыносимая. Однако на воде немного обдувает ветерком. Это спасает. К тому же при такой скорости встречный ветер немного освежает.

Что касается меня, то я предпочитаю плыть на шаланде, а не на паровой шлюпке. Таким образом хоть как-то могу отделаться от ужасающего запаха, доносящегося из машинного отделения. Со мной на шаланде еще четверо. Каждый из них по очереди управляет ею.

На шлюпке осталось восемь человек. Капитан почти постоянно находится с нами. Он определяет характер течения и сверяет с картой. Важно выяснить, соответствуют ли картографические данные действительности, в чем я лично очень сомневаюсь. Капитан наш из бретонцев. Его зовут Корсон. Это человек исключительной смелости, но слишком уж неразговорчивый. У него живой и открытый взгляд, широкие, мощные плечи. Лет ему около сорока. Остальные бретонцы — Беник, Жан-Мари, его брат Кервен, Ивон и механик по имени Леонек. Есть еще два помощника механика, они выполняют работу рулевых: Робер Рошфорте и Артур Ларош — парижанин двадцати лет, редкостный шутник. Думаю, с ними наше путешествие будет веселым.

В команде есть и американцы, вернее, один американец. Это Джим — мой спаситель, фальшивый Синий человек. О! Это удивительный тип. Настоящий клоун. Никак не может вести себя как все нормальные люди. Все у него какие-то выкрутасы и выдумки.

Еще Мариус, родом из Марселя. Черт побери! Минуты не проходит, чтобы он не сцепился с Артуром. У них бывают невероятные схватки.

Бертран — нормандец[353] из Гранвиля[354]. Это рыжеволосый геркулес[355] с немного косящими глазами, он никогда не говорит ни да, ни нет и пьет сверх всякой меры.

И наконец, последний — Лефор. Он из Луизианы[356], но француз по происхождению.

Всего двенадцать сильных и решительных мужчин, прекрасно знающих свое дело, полных энтузиазма, жизнерадостности и готовых сломя голову кинуться в неизвестность.

Тринадцатый — это я: Синий человек, хозяин — так меня здесь называют.

Пока у нас не слишком много дел, все слоняются туда-сюда и размышляют о небесных кренделях. Главное сейчас — заготовить дрова. Каждый самоотверженно выполняет эту повинность.

Вчера проплыли мимо двух городов, во всяком случае, таковыми они числятся на карте: Азеведо и Карнета[357]. Один раскинулся на правом берегу реки, другой — на левом. На самом деле это несколько захудалых лачуг и бараков, служащих, вероятно, для хранения товаров. Только никак не возьму в толк, каких именно.

Сегодня на правом берегу увидели Кажуэйра и виллу Байао. Это два местечка, похожие, как две капли воды, на вчерашние. Все население составляют мулаты[358]. Они только и делают, что сидят у своих хижин да курят огромные сигары. Праздность — обычное занятие в этих местах.

Немного погодя по левому борту оставили позади приток Токантинс. Это Паранамуку, как любезно объяснил капитан. Его услужливость доставляет мне удовольствие.

Места по-прежнему до противного дикие. Однако, надо признать, мы видали и похуже.

Пять часов. Стоп машина! Замедляем ход, причаливаем. Наступает время заготовки дров. После работы — ужинаем, поем, ведем оживленные беседы. Не обходится без колкостей. Ну, а потом — спать.

15 июня. Вчера прошли еще около двадцати пяти лье. Сегодня, если ничего не помешает, пройдем столько же. Однако в полдень, во время обеда — бац! Первый удар. Это большая неприятность. Мы располагаем бразильской картой, но надо признать, что если карта составлена в Бразилии, то это вовсе не означает, что она превосходна. Капитан страшно ругается. Не отстают и все бретонцы, включая Ивона, чей фальцет[359] выводит всевозможные моряцкие проклятья, которые, впрочем, уместны в подобном случае.

Обычно, если происходят какие-то неполадки, принято причаливать и разбираться. Так и сделали, потеряв кучу времени и горючего.

Пришвартовались к берегу, на котором заметили полдюжины индейских хижин. Это местечко не удостоено чести быть отмеченным на карте. Я предложил капитану исправить оплошность, и он пометил новую точку, дав ей имя Вермина.

Название придумал я. В этих местах такое множество беспощадных паразитов и я так настрадался от них, что это название с окончанием на «а» показалось мне сегодня вполне подходящим.

Мне, как всегда, больше всех нужно. Захотел рассмотреть поближе, что представляет собой Вермина. И получил свое. Моя внешность, с которой я уже совсем свыкся, на наивных детей природы оказала устрашающее действие. При виде Синего человека все с криками разбежались, предоставив нам полную свободу действий.

Четыре сваи[360], крыша из пальмовых листьев, кишащий насекомыми гамак: клопы, клещи, блохи, вши и прочая нечисть… Несколько громадных глиняных горшков, две или три корзины, стрелы. Вот, пожалуй, все, что составляло небогатый скарб граждан маленькой империи.

Вокруг хижин — плантации бананов, маниоки[361], ямса[362], бататов[363] и табака.

Пришлось на самом видном месте разложить несколько сабель и рыболовных крючков, с тем чтобы продемонстрировать попрятавшимся хозяевам добрые намерения и благородство Синего человека.

Право же, я не теряю времени даром! Во всяком случае, за столь короткое время удалось дать название новому городу.

Сегодня прошли всего шестьдесят километров.

Неудачный день. Но все же, надеюсь, не потому, что он тринадцатый.

Вблизи порогов течение, кажется, стало быстрее, наверстать упущенное время нам вряд ли удастся.

16 июня. — Хозяин, земля вертится! — вскричал Артур Ларош, выпучив глаза. Он замолчал, но рот его так и остался открытым, что выражало крайнее изумление.

— Это всем известно. Она вертится с тех пор, как существует, — ответил я, смеясь над физиономией рулевого, походившего на Пьеро, которого ударили палкой.

— Да нет же! Я не о той Земле, которая шар… Почва!.. Берег!.. Смотрите!

— Невероятно!

— Действительно! — подтвердил Беник.

— Да, у парижанина, похоже, все в порядке со зрением, — заключил Жан-Мари. — Никаких сомнений: земля действительно крутится, движется, шевелится, дрожит… Что бы это могло означать?

— Ба! — вскричал Джим. — Да это же черепахи!

— Как черепахи?

— Обыкновенные черепахи. У них сейчас время кладки яиц! Понимаете?

Черепах было сотни тысяч, миллионы. Повсюду, куда только доставал глаз, земля кишела панцирными. Они медленно передвигались, ударяясь друг о друга с сухим, характерным звуком, вытягивали свои морщинистые шеи, рыли когтистыми лапами песчаную почву и откладывали яйца в ямки. Большинство из них были настоящие гиганты, длиной от семидесяти сантиметров до метра. Во всем этом ощущалось какое-то остервенение, неистовство.

Хорошо бы поймать нескольких, дабы разнообразить наш стол. Когда-то я пробовал земляных черепах и сохранил о них самые приятные воспоминания, как, вероятно, и мой желудок.

Нет ничего проще, чем поймать это доисторическое создание. Полдюжины самых лучших, самых красивых мои спутники просто-напросто перевернули на спину и привязали к шлюпке за задние лапы.

Их приготовят целиком, в собственном панцире. Никто, думаю, не откажется.

Затем взялись вырывать яйца, оказавшиеся абсолютно круглыми, как бильярдные шары, и крупными, величиной с куриные. Любопытная деталь: на яйцах не было привычной нам скорлупы. Они покрыты белой пленкой, мягкой, но чрезвычайно прочной, так что, в отличие от куриных яиц, черепашьи при перевозке биться не должны.

Артур правильно заметил, что мы теперь сможем постоянно готовить омлет.

Жан-Мари уверил нас, что индейцы раскладывают черепашьи яйца на решетках и сушат на солнце, — это лучший способ сохранить продукт на зиму.

Вполне возможно, что и мы прибегнем к этому способу, чтобы сделать запасы.

Жан-Мари, хорошо изучивший здешние обычаи, утверждает также, что индейцы добывают из черепашьих яиц масло и натирают им тело, спасаясь, таким образом, от москитов[364].

Было бы неплохо. А то эти мерзкие насекомые уже изрядно попортили нам шкуры. Не можем же мы, в самом деле, все время укрываться под сеткой. Надо же и работать.

Итак, дело сделано. Первая черепаха уже варится. Яйца погружены на борт.

Вперед!

Хотя Токантинс с виду никак не изменилась и ширина ее не увеличилась, стало труднее плыть. Приходилось преодолевать какое-то невидимое сопротивление.

Случилась и еще одна неприятность.

— К берегу! — пронзительно закричал рулевой, и Беник недружелюбно покосился на него.

Пришлось причалить. Эта операция далась не без труда. Впереди знаменитые пороги. Течение стало совершенно бешеным, и капитан здраво рассудил: чтобы не попасть в водоворот, необходимо сначала вымерить глубину. Наконец у левого берега удалось обнаружить самое глубокое место.

Даже на большой скорости шлюпка едва могла двигаться. А вскоре и вовсе остановилась, хотя машина перегревалась, работая на пределе. Все напрасно!

Джим абсолютно серьезно посоветовал капитану залить в топку несколько литров спирта, с тем чтобы нагрузить клапаны.

Ох этот янки[365]! Чего только не придумает!

Однако капитан — человек осторожный. Предпочел высадить восемь человек на берег, а спирт, который Джим предназначал для машины, влить им в глотку, на что те с удовольствием согласились и, накачавшись таким образом, потащили судно с помощью канатов.

Решение оказалось весьма удачным. Суденышко без помех пересекло пороги, простиравшиеся примерно на километр.

Наступило время привала.

За порогами мы обнаружили компанию индейцев, готовящих дьявольское варево.

В отличие от своих собратьев, эти и не подумали убегать при нашем появлении. Напротив, они и глазом не моргнули, едва взглянув в нашу сторону. Артур, уязвленный тем, что мы больше не производим впечатления, засвистел что есть мочи. Индейцы попадали ничком и испуганно закричали.

Однако наши подарки, кое-какие безделушки быстро успокоили их. К тому же краснокожие понимали диалект[366], известный Жану-Мари, так что он поспешил обменяться с местными жителями несколькими словами.

Таким образом, мы стали друзьями.

Как историограф экспедиции, прибегну к некоторым документальным фактам.

Индейское меню: красные муравьи величиной с мизинец. Употребляются в пищу жаренными на камнях или сырыми. Кушанье называется бахако. Это и в жареном виде отвратительно, а уж в сыром и подавно!

Земляные черви. Водятся в прибрежной глине и достигают обычно шестидесяти сантиметров в длину, а в ширину с большой палец. Туземцы режут их на кусочки и кипятят, приправляя всевозможными травами. Мне так и не достало смелости попробовать это блюдо, вопреки настойчивым уговорам и упрашиваниям гостеприимных хозяев. Даже гримасы, выражавшие на их лицах неземное наслаждение, не убеждали.

И наконец, рыбные консервы. Рекомендую тонким ценителям и гурманам[367].

Когда случается добрый улов, а это бывает частенько, рыбу потрошат, слегка поджаривают и высушивают над огнем. Затем растирают вместе с головой и чешуей. Получившуюся муку засыпают в выдолбленный ствол дерева или новенькое каноэ[368]. Все это бродит там, и в результате получается крутое тесто с исключительно сильным запахом. Тесто также высушивают на солнце и снова растирают. Образовавшуюся муку засыпают в корзины, смешав с небольшим количеством соли, и так оставляют на зиму.

Из рыбной муки с маниокой готовят густую похлебку, очень питательную, но отвратительную на вкус. Во всяком случае, Жан-Мари уверил меня в этом. Я же предпочел поверить ему на слово и не ставить экспериментов на собственном желудке.

17 июня. Дни бегут. Они теперь совсем не похожи один на другой. Дела идут все хуже.

Внезапно понизилось давление, а перед этим над нами пронеслась ужасная гроза. Погода хмурится, облака свинцового цвета с желтоватым отливом закрывают солнце. Кругом сверкают молнии и совершенно ослепляют нас. Беспрестанно грохочет гром такой силы, человеческое ухо не в состоянии выдержать его. Кажется, лопаются перепонки.

Ветер постепенно усиливается и в конце концов переходит в настоящую бурю. Несмотря на то, что здесь мелководье, Токантинс бушует, словно океан.

Поднимаются такие буруны[369], что трудно удержаться на ногах. Нас страшно трясет.

Положение что ни час, то серьезнее. Начинаем не на шутку беспокоиться.

Дождь льет как из ведра. Настоящий тропический ливень обрушился на наши бедные головы. Можно подумать, что на небе разом открылись гигантские резервуары, из которых низверглись вселенские потоки воды. Даже днем почти ничего не видно, так пасмурно.

Бац! Внезапный удар, сильный толчок! Оказывается, якорная цепь, которая соединяла шаланду со шлюпкой, оборвалась, как тоненькая ниточка. Впрочем, этого следовало ожидать. Теперь мы дрейфуем. Если, не дай Бог, врежемся в берег или со всего маху сядем на мель, от шаланды останутся одни щепки. Необходимо прекратить этот опасный дрейф.

Я бросил якорь, лежавший на дне шаланды. Безрезультатно. Попробовал еще раз. Вновь неудачно. Потом еще. Наконец якорь укрепился как следует.

Нас опять здорово тряхнуло. Якорная цепь так натянулась, что вот-вот готова лопнуть. Выдержит ли?

Среди грома и шума бури слышится свист. Без сомнения, нас потеряли во тьме. На всякий случай сделал несколько выстрелов из ружья, надеясь, что за блеском молний и громовым грохотом на шлюпке все же заметят ружейные залпы и вспышки.

Так оно и получилось. И очень вовремя. В темноте шлюпка едва не налетела на нас. Еще секунда — и было бы поздно.

В смертельном ужасе прошел час. Затем буря начала стихать. Шлюпке удалось пришвартоваться, и мы высвободили якорь из грунта. Беник починил порванную цепь, и мы вновь продолжили путь на буксире.

Однако долго плыть не пришлось. Дрова были на исходе, и топка постепенно заглохла. Теперь нужно ждать, пока солнце вновь не осушит прибрежные деревья. Это дело двух часов.

В шаланду набралось немного воды. Необходимо ее тщательно осмотреть и проверить. Короче говоря, на все про все мы потеряем примерно день.

18 июня. Сегодня судьба дает нам передышку. Никаких событий. Ничего особенного не происходит. Мы очутились у слияния двух рек, одна из которых уходит вправо, а другая — влево. Левая река по-прежнему называется Токантинс, правую же зовут Арагуая.

В какую сторону плыть? Мы в растерянности. Не можем решить, что выбрать, словно буриданов осел[370].

Однако необходимо, в конце концов, на что-то решиться. Тем более что мы здесь не одни. С берега наблюдают, и потому не хочется ударить в грязь лицом.

Кто наблюдает?

Солдаты. На пересечении двух водных потоков построен форт[371]. Не сказать, чтоб он производил солидное впечатление. Тем не менее над ним развевается бразильский флаг, а за стенами видны защитники крепости. Пока они покуривают и имеют довольно мирный вид.

Напротив расположена небольшая деревушка Сан-Хоас-дас-Дуас-Баррас.

Капитан вывесил на мачте французский флаг и отдал салют бразильцам. Те также отсалютовали в ответ и поинтересовались, кто мы и куда плывем.

Жан-Мари ответил им на чистом португальском языке, что мы — французские путешественники, плывем на поиски наших соотечественников, которые попали в плен к паталосам.

Нам пожелали доброго пути.

Воспользовавшись представившимся случаем, Жан-Мари спросил бразильцев, в каком направлении следует плыть.

— Берите левее, — ответили те.

— Спасибо и прощайте!

Не теряя больше ни минуты, повернули на Токантинс, радуясь тому, что бразильскому патрулю не пришло в голову повнимательнее присмотреться к нам.

Слава лени этих бравых ребят!

Приближаемся к порогу под названием Сан-Антонио.

На сегодня все.

19 июня. Порог прошли без приключений. Еще один порог, отмеченный на карте. Отмечен-то он отмечен, а оказался в другом месте. Уж и не знаю, кто врет: река или топограф[372]. Второй порог находится в десяти километрах от первого. Мы сейчас как раз в этом месте. Течение здесь очень бурное. Машина пыхтит, напрягается. Но, кажется, все в порядке.

Вот и деревня Сан-Педро-де-Алкантара. Несколько невзрачных лачужек. Мы спросили у туземцев, не слыхать ли чего о паталосах, которые могут быть недалеко отсюда.

Но едва только несчастные услышали слово «паталосы», как в страхе разбежались, будто увидели самого дьявола.

Похоже, мои друзья-паталосы не пользуются здесь доброй славой. Возможно, они когда-нибудь уже пировали в этой деревеньке, поджарив на обед пару-тройку себе подобных.

Плывем дальше.

20 июня. Впереди еще одна деревня: Сан-Лореко. Совсем маленькая по численности населения. Местоположение — весьма удобное.

Во-первых, тут имеется паро́м, на котором можно пересекать реку. Этот паром соединяет два отрезка пути из Бом-Ферас, то есть от устья реки Марахао, в Гояс. Это та самая памятная дорога, на которой был остановлен экспедиционный корпус. Остановлен с помощью фантастического оружия, изобретенного Ивоном.

В Сан-Лореко нам объяснили, что эта дорога тянется вдоль реки вплоть до Гояса. Услышав приятную новость, все хором закричали браво!

Немного погодя показался еще один форт — Каза. А проще говоря, обыкновенная хибарка.

Нас приняли за правительственную миссию и дали зеленую улицу.

Вот мы и в Ассумпсао. Старый индеец, весь покрытый коростой и пятнистый, словно гончая, сказал, что знает паталосов.

Я в знак благодарности за столь ценное признание подарил ему саблю и пачку табака.

Жан-Мари уверяет, что ему знакомы очертания гор, которые видны слева.

Беник не так уверен в этом. Ивон — еще менее. А что до меня, то я вообще ничего здесь не узнаю.

21 июня. Какой ужасный день! Поневоле начинаешь думать: а не прав ли Беник? Быть может, действительно не стоит начинать какое-нибудь дело тринадцатого числа, да к тому же в количестве тринадцати человек!

Причалили, как обычно, на дневную стоянку. Мы всегда останавливаемся в полдень. Привязали шлюпку к берегу, но мотор не заглушили, оставив режим малых оборотов. На обед была рыба и свежие бананы. Во время трапезы мы, как обычно, беседовали о разных разностях.

Внезапно в нескольких шагах раздался страшный взрыв. Нас обволокли клубы пара. Отовсюду: слева, справа — на воду, на наши головы обрушился град обломков. Расколовшаяся шлюпка пошла ко дну.

Кочегар так и подскочил на месте. Ах! Какими словами описать его изумление и нашу растерянность? Почему произошла катастрофа? Кто, какие силы лишают нас главного средства передвижения?

Давление в топке было нормальным. Капитан сам его проверял. Из-за чего же тогда произошел взрыв? Остается предполагать, что в топке хозяйничали какие-то сверхъестественные силы… порох… динамит… понятия не имею!

Быть может, среди нас есть предатели? Но нет! Стоило только взглянуть на растерянные и испуганные лица присутствующих, чтобы понять, как вздорны подобные предположения. Ни один из членов команды не совершил бы такого. Да и в каких целях? Ведь виновный обрекал себя на ту же участь, что и нас.

Была ли это чья-то неосторожность? Возможно. Кочегар мог недосмотреть и после того, как прошли пороги, не подбавил давления.

Первый момент оцепенения миновал. Мы понемногу приходим в себя. Решили сделать перекличку. Слава Богу, все отозвались. Но материальные потери были невосполнимы.

В нашем распоряжении осталась шаланда с оружием и провиантом на борту. Надо благодарить капитана. Именно ему пришла в голову счастливая идея держать снаряжение подальше от машинного отделения.

Как бы то ни было, а пути дальше нет, тем более по воде.

Но и застревать здесь мы не можем.

Что же делать?

Собрали совет. После долгих споров решили: вещи, которые не в состоянии унести с собой, зарыть в землю, по возможности в сухом месте, завернув предварительно в брезент. По возвращении отыщем их.

С шаландой дело обстояло серьезнее, куда серьезнее. Одни предлагали спрятать ее в прибрежных зарослях среди водяных растений. Не лучшее средство. Индейцы не преминут вытащить столь ценную находку и, если не используют целиком, разломают и растащат по кусочку.

Другие советовали оставить четырех вооруженных людей сторожить судно. Но сие значило ослабить нашу команду, и без того не слишком сильную. К тому же сохранялся большой риск нападения со стороны туземцев.

И вновь эта бестия Ивон предложил выход.

— У меня есть идея, месье Феликс, — сказал он, когда все остальные отчаялись что-нибудь придумать.

— Давай! Что там у тебя?

— А что, если нам потопить шаланду?

— Ты здорово соображаешь, дружок! — поддержал его капитан. — Пара пробоин величиной с большой палец, и она камнем пойдет ко дну! Черта с два ее здесь кто-нибудь найдет! А по возвращении вытащим за якорную цепь.

На этом я завершаю свое повествование. Надеюсь продолжить когда-нибудь, если позволят обстоятельства.

Завтра утром пешком отправляемся к паталосам».

ГЛАВА 9

Ходячий Дождь. — Предложение марсельца. — С оружием и багажом. — Парижанин просит сделать остановку. — Что можно смастерить из брезента. — Новая прихоть стихии. — Из-под земли. — Странный звук. — Уаруку! — «Хозяин, ты пришел слишком поздно!»



— Господи, ну и пекло! — вскричал наш зубоскал Артур Ларош. — Я плавлюсь! Когда-то давно я прочитал один роман о приключениях ирокезов[373]. Там речь шла об индейце по имени Ходячий Дождь! Так вот это я и есть!

— На мне нитки сухой нет, — вздохнул Бертран, нормандец из Гранвиля.

— Тю! — прервал его Мариус, марселец. — Вот это солнце так солнце! Красиво!

— Красиво, слов нет, но немного жарковато.

— У нас бывает так же жарко.

— Смеешься, что ли? Может, скажешь, что и в Париже такое солнце!

— О! Черт возьми!..

— Вот это точно! А я так и вижу раскаленный тротуар, когда каблуки и зонтики проваливаются в асфальт.

Марселец расхохотался. Он был из тех, кого трудно застать врасплох. За словом в карман не лез, а потому быстро возразил своим певучим голосом:

— Чепуха твое парижское солнце! Ты бы побывал в Марселе! Тогда узнал бы, что такое настоящее солнце, когда асфальт течет как вода…

— А утки у вас летают?

— Нет! Поищи дураков! Они прекрасно знают, что не смогут выдержать, так и зажарятся живьем.

— Точно, как мы сейчас.

— А что же делают пешеходы?

— Ах! Ну, это просто. Они разбирают все лодки на рейде, и каждый плывет по улице, как по ручью из гудрона.

Несмотря на то, что положение, в котором оказались путешественники, было далеко не смешным, все прыснули. Уж больно забавной показалась болтовня марсельца. Впрочем, его невероятные выдумки, как и шутки неутомимого рулевого, подбадривали в трудную минуту.

Небольшой отряд, возглавляемый Синим человеком, некоторое время все же ковылял с грехом пополам. То и дело раздавались тяжелые, протяжные вздохи да побрякивало всевозможное железо, которое люди тащили на себе.

Артур нисколько не преувеличивал, говоря, что похож на Ходячий Дождь. Действительно, у всех был такой вид, будто путешественники только что вышли из бани. Если бы бразильское солнце вдруг взошло над Марселем, то можно не сомневаться: все население этого досточтимого города поджарилось бы в собственном соку.

Пот градом катился по усталым лицам, затекал в рот и в глаза, тяжелыми каплями повисал на бородах и волосах, пенился на ружейных ремнях, затвердевших и в кровь царапавших кожу.

И так продолжалось ни много ни мало шесть кошмарных дней.

С тех пор как Токантинс осталась позади, то есть уже на протяжении недели, моряки с «Авраама Линкольна» брели не зная дороги — то направо, то налево, то вперед, а бывало, и назад. Они шли по раскаленным пескам и пожухлым травам, под кронами вековых деревьев-гигантов и по камням, из-под которых не выбивается ни одна травинка.

Тому, кто путешествует налегке, чей нехитрый багаж ограничивается кинжалом, прогулка в такой местности и в такое время года сулит неимоверные трудности, суровые испытания. Она требует недюжинных сил, которых порой хватает лишь на три часа ходьбы.

А что уж говорить о наших путниках! Эти отважные люди решились странствовать с такой неподъемной ношей, размеры и вес которой испугали бы, пожалуй, даже видавших всякое зуавов[374], а они обычно несут в походе тяжелейшие мешки и спокойно переносят алжирское солнце. Их выносливость стала легендой.

У наших друзей не было классического солдатского снаряжения, а оно, между прочим, всегда уравновешено, удобно прилегает к спине и плечам и, таким образом, составляет как бы единое целое с телом солдата. Чего никак нельзя было сказать об участниках этого похода. Если бы нам пришло в голову перечислить все неудобства, которые испытывали герои, то список занял бы немало места, к тому же потребовались бы еще и комментарии.

Скажем вкратце.

Каждый участник экспедиции нес личное оружие — карабин винчестер, двести пятьдесят патронов к нему, револьвер с сотней патронов да еще саблю, которая одновременно выполняла роль орудия труда.

К этому следует добавить свернутый в трубку гамак с подвешенными лопатой и топором и недельный запас провизии в рюкзаке.

Была еще общая поклажа: два котелка, четыре ручные пилы, навигационные инструменты и большой кусок промасленного брезента. Его взяли по настоянию Жана-Мари. И правильно сделали. В дороге все успели оценить необходимость пусть и самодельной палатки. Все это разделили между собой. Таким образом, к личным вещам, которых у любого члена экспедиции оказалось немало, добавился весьма значительный груз.

Под такой тяжестью, изнывая от нечеловеческой усталости, куда более сильные и выносливые люди давно сдались бы. Однако вопреки всем тяготам отряд продолжал идти вперед с той упрямой решимостью, над которой ничто не властно.

В конце концов они дошли до цели своего путешествия.

Сначала Жан-Мари, потом Ивон, Беник, а за ними и Феликс Обертен по одним только им понятным признакам обнаружили то место, где находились залежи золота, а неподалеку обнаружили следы своего прежнего пребывания. Радостная весть заставила всех ликовать.

Оставалось пройти совсем немного. Близость цели придавала людям силы. Сделали краткий привал. Мариус опять смешил моряков своими небылицами. Однако вскоре отряд вновь пустился в путь.